Mint drug

    Яркие солнечные лучи пробирались в комнату сквозь прозрачное стекло. Они плавно поглощали тьму собой, заставляя ту невольно убраться.     Вставшее солнце медленно освещало просторную комнату в тёмных тонах, заполняя каждый её уголок светом, и заставляя каждое живущее в помещении существо очнуться.     Посреди комнаты стоит серая, мягкая на вид кровать, на которой, сжавшись, скрутившись комочком лежит Чимин, что-то невнятно бурмоча себе под нос. Веки того слегка подрагивают, кожа резко бледнеет, а губы в немом стоне открываются, жадно хватая воздух.        Снова парню снится кошмар, который не покидает его вот уже несколько месяцев. Он словно призрак ходит за ним по пятам, и после каждой ночи оставляет на душе тягучий осадок, от которого, увы, Чимин не знает как избавиться.     Этот кошмар  —  тьма, а с неё видно только лишь два ярко красных глаза, в которых читалось столько ненависти и холода, что тело прошибало током, а ноги подкашивались от нахлынувшего из неоткуда страха. И самое устрашающее, что больше всего впечаталось в голове у Пака, это были оскал и смех, которые постоянно вырывали парня изо сна, заставляя сердце того колотиться.     Пак резко подрывается с кровати, сразу же подходит к окну и открывает его, тем самым впуская в помещение холодный, неприятно колящий утренний воздух.      Яро вбирая в лёгкие кислород, Чимин поспешно вытирает слезы и сжимает губы в тонкую линию. Он уже привык вот так вот, резко просыпаться, открывать окно, и давать свежему воздуху унести с собой то, что переживает всю ночь. После этого становится немного легче, и хочется стоять так вечно, не смыкая глаз, чтобы больше не видеть пристально-пожирающий взгляд, который пробирал холодом саму душу, пытаясь выбрать с неё всю чистоту и свет. Эти глаза словно покрывали душу толстым шаром тьмы, окутывали, и всё больше затягивали в темноту.     Чимин нервно выдыхает и пухлыми пальчиками цепляется в черную, немного большеватую для него футболку, которую только сейчас замечает. И тут до парня доходит что на данный момент он находится совсем не в своей сырой, маленькой унылой квартирке, а в многоэтажном доме, который можно было так назвать лишь взглянув вниз с окна.    Парень резко разворачивается и быстро мечется глазами по комнате, даже и не думая на чем-то зациклиться, будто ищет спасения, которого нет. Сейчас Паком движет страх, который с каждой секундой, с каждым звуком накатывает новой волной, покрывая мозг туманом, сквозь который даже яркого света не видно.     Дверь в комнату резко распахивается, заставляя Чимина, стоящего около окна буквально вжаться в подоконник. Он невольно поднимает пропитанные шоком и страхом глаза, и видит перед собой Юнги, который, оперевшись о косяк двери внимательно оглядывает его с ног до головы.     От пристального взгляда Мина становилось не по себе, как-то жарко, душно, и невыносимо стыдно за свой внешний заспанный вид. Да и стоять перед незнакомым человеком в одной лишь футболке с боксерами, как-то не очень.     Щеки сразу вспыхивают жаром, а тело начинает трясти от непонятного волнения внутри, которое хотелось прямо с сердцем вырвать и выбросить куда подальше, дабы не ощущать его мерзкие последствия.     Мин слабо улыбается и проходит в комнату, смотря на то, как с каждым его шагом Чимин все больше и больше вжимается в бедное стекло, которое, казалось, скоро треснет под таким напором.     Юнги сейчас выглядел словно одичавший зверь, который медленно, но уверенно подкрадывался к своей жертве, дабы разорвать, истерзать и покалечить до того хрупкие кости. В каждом размеренном шаге темноволосого чувствовалась опасность, угроза жизни. Но Чимин, будто загипнотизированный пристальным, глубоким лисьим взглядом, стоит на месте, будто сам нарывается и просит о неприятностях, растягивая наслаждение хищника.     Именно его сейчас Юнги и напоминает  —  голодного, неугомонного зверя, хотя в голове у него совсем иное  —  спасти.     Когда между парнями остаётся буквально один шаг, Мин останавливается, смотрит в глубокие будто море глаза, и пытается найти там хотя бы что-то напоминающее радость, огонек надежды. Но тщетно. Вместо всего этого Юнги видит боль, тоску, отчаяние и неверие в людей, что просто добивает, сталкивает с нужной колеи, снова впутывая парня в длинный лабиринт раздумий.     Темноволосый лижет нижнюю губу и отходит назад, присаживается на кровать, и всё так же пристально, с интересом смотрит в стекляные от пелены слез глаза. Он разводит ноги, лениво кладет на них руки и переплетает пальцы, раздумывая с чего начать разговор, дабы снова не спугнуть и так зажавшегося парнишку. —  Персик...—  спокойно, без какой либо раздраженности в голосе заговаривает Юнги, наконец нарушая, кажись, бесконечную тишину, и вырывает Чимина из своих раздумий.—  Можно я буду называть тебя так?     Пшеничноволосый с явным удивлением смотрит на сидящего Мина довольно долгое время, и заметно расслабляется, когда видит что пока опасность ему не угрожает. Он, не зная что ответить лишь нервно закусывает и так пухлую губу, отводит потерянный взгляд в сторону и слабо кивает. Он будто в другую реальность попал, от которой бежать хочется. Чимин не верит, не может поверить в то, что совсем чужой для него человек спасает, приводит в свой дом, и разговаривает с ним так бережно, словно боится потушить на мгновение появившийся огонек надежды в его глазах. —  Отлично,—  как-то облегчённо выдыхает Юнги, и таким же мягким, хриповатым ото сна голосом продолжает.—  Не знаю что ты там сейчас себе думаешь, но я хочу помочь тебе. —  Нет!  —  резко говорит Чимин, и активно мотает головой со стороны в сторону.—  Точнее, мне не нужна помощь...     Юнги после сказанного немного хмурит брови, и строго смотрит на явно врущего парня, который имеет множество больших проблем, но, почему-то, говорит что помощь ему не нужна. Но если призадуматься, то его можно понять  —  попал в какую-то квартиру, которая находится неизвестно где, да ещё и разговаривает с неизвестным ему человеком, который пытается в чём-то помочь. И если бы Чимин знал, что Юнги имеет его личный дневник, то, возможно, сейчас и рядом не стоял бы. Поэтому, чтобы обезопасить себя, Мин перепрячет дневник в более укромное место, в котором никто, и никогда не найдет чёртову тетрадь. —  Не говори ерунды, Пак Чимин,—  немного грубовато говорит темноволосый, предоставляя возможность понять, что спорить с ним бесполезно, и отрецаний он не потерпит. Но после снова расслабляется и мягко улыбается.—  Или ты хочешь сказать, что решил спрыгнуть с моста просто так?  —  спрашивает Мин, и вскидывает правую бровь. Когда же видит сильную растерянность в лице напротив, усмехается.—  Так что не пытайся пручаться, ведь, если так подумать, тебе очень сильно повезло.     Юнги снова облизывает нижнюю губу, обводя Чимина взглядом. Стройное худощавое тело, нежная молочная кожа, усыпанная ссадинами и синяками, красивое лицо, немного потрепанные пшеничные волосы и пухлые персиковые губы. Все это можно было назвать лишь одним словом  —  превосходство, с которым Мин никак не ошибается.     Еще несколько минут парни смотрят друг на друга, не желая разрывать зрительный контакт, однако эту идиллию нарушает Чимин, не желая больше смотреть в налитые интересом глаза. Не желая находиться в этой квартире, не желая слушать, дышать, ощущать на себе тяжелый камень горечи, и комок слез, который все больше и больше подступает к горлу.     С губ Чимина слетает всхлип, и он сразу же поворачивает голову к окну, дабы Юнги не увидел, не обратил внимания, не заметил его слабости и некчёмности. Но тот замечает, подымается с кровати и подходит к парню, буквально дыша тому в затылок. По коже Пака сразу же пробегает табун мурашек, что заставляет его невольно поежиться, но с места не сдвинутся, будто ожидая дальнейших действий. —  Не плачь, персик...—  тихо, будто одичавший зверь хрипит на ухо Чимина темноволосый и скалится, чувствуя как тот заметно напрягается. Взгляд Юнги сразу же падает на яро выпирающие ключицы, которые хочется испробовать, до крови искусать, да так, чтобы живого места на хрустальной коже не осталось. А только лишь отметины, которые алыми цветами шею украсят, придая ей более сногсшибательного вида.— Слезы тебе не к лицу...     Темноволосый отстраняется и отходит немного дальше, наблюдая за тем как Чимин покраснел и закусил нижнюю губу настолько сильно, что Мин заметил на ней красную капельку крови. Пшеничноволосый боялся не только пошевелиться, но и дышать, дабы не напороться на колкости самому... Эта неизвестность и пустота пугали, заставляли теряться в темных, словно непроглядный лес глазах, которые сжигали, медленно добивая.     Вся эта картина немного забавляла стоящего напротив Юнги, заставляя его улыбнутся шире, склонить голову на бок, и невольно толкнуть язык за щеку. На щеках Пака виднеются дорожки от слез, что заставляет сердце Мина обливаться кровью, а огоньки в глазах вспыхнуть ярким пламенем. В голове слишком много мыслей, слишком много задач, которые прямо сейчас ставит перед собой темноволосый. Но самое главное, что никак не должно быть упущено, и обязательно выполнено  —  это отомстить. Отомстить тому, кто посмел довести это светлое, словно ангел создание до такого состояния, убивая в нем надежду и желание существовать. Эта тварь должна умереть под самыми тяжелыми пытками, которые Юнги невольно прокручивает в голове снова и снова, доставляя тем самым райское наслаждение.     Узнав это можно подумать что Мин лицемерен, холоден, ведь то, что он видел были проделки его отца.     На глазах тогда ещё, семилетнего парнишки, умерло около тринадцати человек, на обозрение смерти которых он попадал абсолютно случайно. Юнги видел как, по его детскому мнению невинные люди давились своей же кровью, молили о пощаде и пытались выбраться с крепких рук отца, которые до синих отметит сжимали горло, постепенно лишая легкие воздуха. Лишая всего живого.     Из ярких, таких заводящих внутренних демонов Юнги воспоминаний, вырывает лёгкий, еле слышный всхлип Чимина, который почему то успокаивает, настраивает на нужные мысли, будто отрезвляя и напоминая о своем гнилом существовании.     Темноволосый, не желая больше смотреть на то, как Пак плачет, снова похдодит к нему ближе и аккуратно развернув красное личико к себе, смотрит в заплаканые глаза, лишенные всего светлого. Голубоглазый снова в подоконник вжимается, будто чувствует зверя, который вот вот вырвется наружу, и будет терзать, убивая медленно, наслаждаясь каждым криком, мольбой и болью... Однако Юнги держит тьму внутри себя, не давая ей свободы, закрыв, обмотав цепями, которые не порвать, не поплавить. Нельзя... Именно для Чимина, и только для него. —  Долго будешь рыдать?  —  уже рычит Мин, строго смотря в глаза напротив, которые тут же наливаются страхом, которым парень питается, каждой клеточкой в себя вбирает, наслаждаясь светом невинной души.—  Не заставляй меня злиться, персик.     Хриплый, немного заниженный голос, заставлял стоящего под глыбой льда Чимина поежиться. Ему даже на мгновение показалось что температура от столь холодного тона понизилась, заставляя молочную кожу покрыться мурашками, а кончики пальцев немного покалывать. Сердце в тот момент издало никому непонятный кульбит, разгоняя кровь по телу с невероятной скоростью, от чего его температура повысилась в разы. Жар, который исходил от парней чувствовали оба, но явно не понимали из за чего. Либо не хотели понимать.     От такого контакта с Юнги хотелось убежать, спрятаться, потеряться в гуще леса, только бы не видеть этих наполненных льдом глаз, и дикого оскала на розоватых губах, которые наполняли душу холодом, а тело терпким ядом.     Мин медленно поднимает руку, и титульной стороной ладони вытирает одинокую слезу, которая хозяйственно стекала по столь красивому лицу, следуя за своими братьями по алым дорожкам.  Темноволосый чувствует дрожь под пальцами, страх, и словно предвкушение чего-то ужасного. От горячих прикосновений к нежной коже пшеничноволосому становится не по себе, и он, осторожно отстранив чужую, горящую пламенем руку от своей щеки, опускает взгляд, всем видом говоря что данное внимание ему не приятно. —  Есть хочешь?  —  даже не обращая внимания на данный протест, спрашивает Юнги, также продолжая изучать Чимина взглядом и пытаясь уловить хоть чуточку радости, хоть чуточку света в наполненных туманом боли глазах.     Но пшеничноволосый лишь молча стоял, склонив голову на бок, всем телом чувствуя напряжение напротив, которое заставляло нервно сглотнуть. —  Хочешь,—  так и не дождавшись ответа говорит Юнги, хватает парня за руку и тащит на кухню. Тот, как испугавшийся собаки котенок начинает пручаться и что то невнятно пищать, на что темноволосый еще сильнее сжимает тонкое запястье, заставляя Пака прошипеть от боли.—  Да успокойся ты, я же тебя не на смертную казнь веду!     Голос Мина становится твердым, стальным, и настолько холодным, что сам начинает обжигатся о чиминову руку, которая в один момент становится словно кипяток горячей. От этого Юнги теряется, отпускает запястье с крепкой хватки, и осматривает свои ледяные пальцы, на подушечках которых словно горел огонь.     Этого не могло произойти. —  Садись за стол,—  все же говорит Мин спустя долгие две минуты, во время которых пытался сложить картинку происшедшего, и открывает холодильник, доставая оттуда коробочку с пирожными.—  Держи.     Юнги бросает коробочку с эклерами на стол, и подходит к плите, тем временем как Чимин просто смотрит на кинутую ему коробку, будто забыл как есть.     Сейчас аппетита от слова совсем не было, как и желания обитать в этой чертовой квартире, наполненной запахом перегара и табачных изделий. От представления того, что могло происходить в помещении тянет на рвоту, а внизу живота образуется неприятный, тягучий узел. Чимину сейчас самому от себя тошно. Тошно от того что позволил демону забрать его в свои руки, осквернить душу добрым взглядом и теплой улыбкой, но скрывать в себе демона, который рвется наружу, готовясь метать. Демона, который хочет наполнить свои легкие воздухом, пропитанным кровью и смертью. Заставить своих жертв просто сдаться, уйти самим, дабы не мучаться в черных лапах тьмы.     Темноволосый боковым зрением подмечает неподвижное состояние Пака, и зло хмурит брови, разворачиваясь и слаживая руки на груди. Его взгляд беспощадно впивается в парня, будто испепеляя его, и всем видом говоря что не доволен и до невозможности возмущен. —  Не смотрите так на меня,—  еле слышно шепчет Чимин, пытаясь сдерживать резко появившуюся дрожь в голосе. Но получалось плохо.—  Мне не по себе.     Юнги на это лишь усмехается, подходит к Чимину, придвигает стул, стоящий неподалеку, и садится рядом, все также смотря на опущенную пшеничную макушку. Он резко берет коробочку в руки, хватает с нее эклер, пальцами охватывает подбородок Пака, заставляя того поднять голову, и посмореть в наполненые раздраженностью глаза. Губы парня подрагивают от нахлынувшего скалой страха, а в уголках глаз скапливаются слезы, которые, не удержавшись, медленно скатываются по щекам. Сложеная картина снова заставляет сердце Мина с болью сжаться, из за чего тот тяжело выдыхает, но бдительности не теряет, смотрит глубоко в душу, будто пытаясь чем то поделиться. Но не может, знает что не может пока видит в этих глазах боль, недоверие, тоску по... Прошлому? Это начинает раздражать, еще больше злить, и терять рассудок. Поэтому, не сдержавшись, Юнги до хруста костяшек сдавливает щеки Чимина, из за чего тому приходится открыть рот, чем, собственно, парень и пользуется. Он силой запихивает сладость в рот светловолосого, смотря на то, как слезы по его лицу стекают с новой силой. От этого на душе становится чертовски мерзко, невыносимо тошно, будто бы сейчас человека убил, а не пытался накормить. Будто бы заполнил пустой желудок не сладостью, а тысячей мелких иголок, которые впивались в кожу, разрывая изнутри, и заставляли рыдать, выплюнуть обратно. Но выхода нет, сладость проглочена. —  Ешь, а иначе мне придется кормить тебя самому.     Юнги рычит, злится, но сдерживается. По крайней мере пытается сдержаться и не показать свою вторую сторону  —  мерзкую, паршивую, и безпощадно холодную. Именно её он показывает своим врагам, которые буквально каждой клеточкой хотят впитать его кровь, исхлистать словно вампиры. Только вот не могут, ведь перед ними встает его демон, который жаждет кровопролития тех, кто встал у него пути. Желая показать кто живет внутри такого худощавого, на вид хрустального тела, желая показать его пропитанную холодом и яростью душу. Он желает уничтожить всех, только вот Чимин, каким то чудесным образом останавливает зло, тут самую неконтролируемую тьму, которая теперь сидит взаперти, боясь даже носа за пределы своей клетки показать. Возле Юнги тепло, ослепляющий свет, который лучиком может испепелить темноту, заполняя ее радостью, надеждой, даруя солнце и преданность души. Однако все это нужно оживить, дать глоток воды, дать свежему воздуху наполнить легкие, а ненужным мыслям покинуть светлую голову, и только лишь тогда, ослепляюшее солнце выйдет наружу, даруя тепло и осветляющую улыбку. И Юнги этого добьется любой ценой, наплевав на себя, на все что с собой связано, лишь бы помочь солнцу взойти, и никогда больше не заходить. —  Кушай,—  немного мягче, но строговато говорит Мин, смотря на то, что Чимин так и сидит на месте, смотря в пол, нервно сминая полы чужой футболки, от которой, почему, хотелось избавиться.—  Персик, пожалуйста, кушай, иначе я снова запихну в тебя очередной эклер.     Юнги как-то лениво указывает пальцем на уже открытую коробочку с эклерами, и подставляет ее ближе к парню, смотря на то, как тот невольно дёргается. Он протягивает дрожащую руку вперед, и аккуратно охватывает сладость пухлыми пальчиками, поднося ее ко рту. Позже, задержавшись так на мгновение, Чимин охватывает эклер губами, и откусывает кусочек, медленно его прожовывая. Он будто боится, что если сейчас съест  лишний эклер, то просто отключится, чувствуя горький привкус яда на языке. Но ничего такого не происходит, и парень ощущает нотки сладкой ванили с мятой, от которой буквально крышу сносит. И Юнги знает, знает что мята бурно влияет на организм и тело парнишки, но до последнего в это не верил, пока сам не удостоверился в правдивости написаного.     Прямо сейчас перед ним сидит Пак, у которого с каждым съеденным эклером в глазах вспыхивает опасный огонек, который понятен только лишь ему одному. Чимин тянется за следующим булочным изделием, но Юнги забирает коробочку со сладостью, и кидает ее в мусорку, стоящую где то в конце кухни. Точное попадание и ухмылка на лице Мина. Все таки годы практики взяли свое, радуя своим результатом. —  Хватит тебе,—  говорит темноволосый, замечая пронзительный, будто налитый кровью взгляд, от которого сам на секунду теряется, выпадая из этого мира.—  Аппетит весь перебьешь. —  Будто бы тебя это волнует...—  шипит будто изголодавшаяся кошка Чимин, и склоняет голову к плечу, заглядывая в темные глаза, которые смотрят в ответ исподлобья, с некой опаской и осторожностью.—  Зачем играть весь этот спектакль, а, Юнги?  —  парень усмехается.—  Открой себя, покажи свой облик и разочаруй меня сейчас, не дай ложную надежду.     Пак, как никогда звучит холодно, как то отстраненно, но невесомая дрожь говорит о его сознании, что он все еще контактирует с этим миром, и понимает что происходит вокруг. Это Юнги радует, все таки во время он убрал эклеры, а то, не дай бог съел бы Чимин еще один, то потерял бы рассудок. —  А если это не спектакль, персик?  —  с прищуром спрашивает Мин, наблюдая за тем как светловолосый словно с ума сходит, одаривая его бешено-яростным взглядом.—  Что если я реально горю желанием тебе помочь?     После сказанного парень лишь горько усмехается, не веря и единому сказанному слову, и хрустит пальцами. Он на мгновение затихает, смотря куда то за спину Мина, и всё таки задумывается над тем, может ли озвученное быть правдой, которой за последние годы чиминовой жизни было исключительно мало. Не то чтобы парень не хотел довериться Юнги, ведь тот всё таки не прошёл мимо него в ту ночь, а вытерпел его истерику, приютил, уложил спать, и сейчас пытается найти выход, даже не зная сложную жизнь Пака, и кресты, которые выпали на его судьбу.     Но парень себе даже представить не мог что о нём уже все что нужно знают. —  Хах, ну если это реально так,—  пшеничноволосый делает короткую паузу, проводя кончиком языка по верхней губе, явно дразня, слегка возбуждая сидящего перед ним Юнги, который, при виде всего этого и глазом не повел, лишь незаметно сжал ткань штанов на колене, дабы не сорваться и не впиться в эти пухлые губы, а позже нечаянно их не истерзать.—  То тебе придётся помучаться.     И это было достаточно ожидаемо, ведь Юнги знал с чем ему предстоит столкнуться, и что придется перенести. Темноволосый прекрасно понимал что прямо сейчас вмешивается в сложную жизнь парнишки, и что вся эта грязь будет литься не только на Чимина, но и на него. И он к этому готов, как никогда готов. Казалось бы, нужно бояться, избегать, обходить стороной предстоящие проблемы, но Мин и не такое переживал, рискуя собственной жизнью, проливая кровь, и чуть ли не принимая нож в спину. Но если понадобится, примет и в этот раз. —  Я это понял, Чимин-а,  —  говорит Юнги, и толкает язык за щеку, когда видит как парень снова облизывает пухлые губы, собирая с них капельки белой сладости от эклеров.—  А с этим осторожно, солнце, я ведь не железный.     Пак, будто нечего не поняв вопросительно вскидывает бровь, а потом, состроив дурака ярко улыбается, показывая свои глаза щелочки, и Юнги даже не представляет что Чимин улыбается так впервые, что только лишь он увидел настоящую, широкую, хоть и натянутую улыбку парня, что только лишь он заставил его улыбнутся, даже не задумываясь об этом. Но представляет светловолосый, невольно вспоминая то, что никогда не показывал свою радость кому то, боялся что если увидят в нем хоть капельку света, сразу растопчут, говоря что она не для такого ничтожества как он. —  У тебя красивая улыбка,—  невольно подмечает Мин и откидывается на спинку стула, заводя руки за голову и переплетая пальцы на макушке.—  Я хочу видеть её чаще.     После сказанного по телу все еще не пришедшего в себя Чимина пробегают мурашки, от чего тот мелко вздрагивает. Подобное выражение в свою сторону парень слышит впервые, что для него кажется диким, будто чужим, словно бездна неизвестным, которая до дрожи в пальцах пугает, заставляя сердце покрыться холодком.     Пшеничноволосый поднимает на Юнги полный недоумения взгляд, поджимает губы и до хруста сжимает пальцами свои колени. От дикой дрожи и жара, отдающимися по телу словно иголками, хотелось как можно скорее избавиться, содрав с себя кожу, дабы не чувствовать этой адской боли, от которой слезы наворачивались. Но от представления о том, что только лишь это сейчас держит Чимина в сознании, останавливает, заставляя глубоко задуматься. Если не перетерпит, то потеряет рассудок полностью, а дальше начнет творить что то ужасное и уж человеческому уму точно непостижимое. А этого, увы, допускать совсем не хотелось. —  Ты сдерживаешься. Но зачем?  —  резко, даже сам того не ожидая заговаривает Юнги, и заглядывает в глаза напротив, в которые даже глядеть было опасно.—  Тебе ведь больно. —  Я привык,—  рычит Пак, и пожимает плечами, не желая больше слушать, не желая снова ощущать себя жалким в глазах того, кто только принял его, не зная о прошлом, не зная того, что парень пережил. Но он даже не догадывается что прямо сейчас, где то в студии Мина лежит его личный дневник, о котором он уже и позабыть успел. Он даже не подозревает о том, что темноволосый сейчас его насквозь видит, знает все самые уязвимые места, знает куда давить в случае проигрыша, но никогда не совершит этого.—  И я прошу тебя молчать о подобном. —  А ты что, терпила?  —  усмехаясь говорит Юнги, осматривая парня сверху вниз, и ловя в его глазах вспыхнувший гнев, злость, что достаточно его забавляло.     Данный вопрос заставляет сидящего напротив Чимина вскипеть от злости, метать молнии в слишком довольного Мина, и хотеть как можно скорее выколоть ему глаза, в которых читалась чистая победа. Именно это заводило, рвало изнутри, а сущность, живущую внутри, вырывало наружу, моля о  мести. Но Пака сдерживало лишь одно: прямо сейчас темноволосый держит внутри себя демона, который яростен не меньше него, а это, как оказалось, очень сложно.     Спустя минуту Чимин тяжело вздыхает и немного расслабляется, агрессия чутка спадает, а желание рвать все в клочья отходит на задний план. Парень мысленно успокаивает себя, говоря что все это временно, что скоро он надоест Юнги, и тот его пинком под зад выгонит, не желая нечего слышать в свою сторону. Именно этого пшеничноволосый хотел в данный момент, а план сам собой начал строиться, заставляя парня удивиться своим же мыслям. Ему такой настрой довольно нравился, а осуществить появившуюся в голове затею хотелось как можно быстрее.     Невольно подняв голову Чимин натянул на себя полуулыбку, вызывая у Юнги тихое хихиканье, которое, конечно, мимо ушей парня не проходит, заставляя каждый нерв внутри него напрячься, что он тщательно скрывал. Ссориться из за мелочи сейчас совершенно не хотелось, да и невыгодно показывать свою вспыльчивость, потому что именно это сыграет против Чимина в ближайшем будущем. — Нет,— резким, стальным голосом отвечает светловолосый, от чего по коже Мина пробегают мурашки, а слово эхои в голове отдается.— И тебя это не касается. — Ахах! — горько усмехается Юнги выдавливая из себя ядовитую улыбку, которая только лишь своим видом могла отравить, впуская яд в сами глаза. А это опасно.— Как раз таки касается, персик. — Не смей называть меня так!     Чимин срывается на крик, сам себя не узнает, ведь им движет злость, которая появилась словно неоткуда, которая преследует его, давит, заставляет убивать только лишь одним взглядом. Это все парню не нравится, хочется успокоить себя, закрыть рот руками. Но, кажется, даже после этого ярость не покинет его тело, продолжая метать всех и все на своем пути. И парень знает — он поплатится за это. Или ему так кажется? — Тихо,— говорит будто приказывая Юнги, и до хруста сжимает кулаки, а взглядом предупреждает о ярости, которая в любой момент может вылиться на Пака.— Давай не будем ссориться?     Последняя фраза звучит как утверждение, а не вопрос, что еще сильнее выводит пшеничноволосого из себя, заставляя глаза того налиться кровью, а венам на висках резко возбухнуть, да до такой степени, что, казалось, те скоро лопнут.     В воздухе витала лишь ярость, резкий запах табака, который бил в сознание обоих, заставляя сжать зубы до неприятного скрежета, а пальцы к чертям треснуть от слишком большого напряжения. Взгляд глаза в глаза, казалось, молния между ними искрилась, а демоны, живущие внутри рвались наружу, дабы набить друг другу морды. — Хватит! — рычит Юнги, невольно отводя взгляд от голубых глаз напротив, и тяжело выдыхает.— Я же сказал что помочь хочу, а ты сам усугубляешь ситуацию.     Чимин удивленно вскидывает брови, и натягивает на лицо кривую улыбку. В голове сразу же возникает поток оскорблений, который так и хочется высказать, излить, забить ими всю душу сидящего напротив Мина, наконец стерев с его лица дьявольский оскал. Но останавливает себя, говорит, знает что нельзя, иначе ему несдобровать. Если бы не эта чертова мята, которая во всю правит его мозгом и сознанием, то сидел бы Чимин как мышка, сложа ручки на коленках, и внимательно слушал темноволосого, боясь хоть в чем то ему упрекнуть. — Это все из-за мяты, и впредь знай что эта чертовщина очень плохо влияет на меня,— резко прерывая гробовую тишину говорит Пак, от чего Юнги немного дергается, а позже, хмыкнув, достаёт с кармана пачку сигарет, и закуривает, смотря на то, как светловолосый кривит нос из-за терпкого запаха табачного дыма.— Мерзость — К мерзости привыкаешь, как и ко мне, Чимин-а. Пак сверлит улыбающегося Юнги злобным взглядом, наблюдая за тем, как из его рта вырывается белый дым, который буквально в кожу впитывается, раздражая ее, осушивая, выбирая все живое. Это напоминало сценку из какой то сопливой дорамы, в которой главные герои ссорились буквально из за мелочи, и это раздражало, очень сильно раздражало. — Хах, надейся, Мин Юнги,— хмыкает Чимин, а позже резко подрывается вперед, ловко выхватывает сигарету с рук парня, и бросает ее на пол.— Ненавижу когда курят возле меня!     Такое поведение парня очень удивило темноволосого, да настолько, что в написанное в дневнике снова становилось под сомнение. Там он такой беззащитный, маленький испуганный зайчонок. А сейчас готов буквально в глотку вгрызаться, лишь бы не выслушивать бред в свою сторону. — А ты не такой уж и святой, как кажется,— бубнит себе под нос Юнги, заглядывая в сверкающие опасным огоньком глаза, от чего становится как-то не по себе, тревожно, страшно.— Но я сделаю с тебя плюшку, персик.     Мин снова натягивает на лицо звериный оскал, которым совсем не внушает доверия сидящему рядом Чимину. Он внимательно, с прищуром смотрит на довольную физиономию темноволосого, и невольно окидывает взглядом идеальные черты лица, которые прочесть может явно не каждый. Впалые щеки, розоватые губы, острые скулы, и темные, как непроглядный лес глаза, в которых читается власть, ответственность и опаснось. Нахмуренные брови говорят о том, что Юнги явно о чем то думает, но только вот о чем, сам бог знает. Иногда пшеничноволосому хочется впиться взглядом в саму душу, испить ее, прочесть все, чего ранее не знал, тем самым прибавляя себе уверенности, ведь все секреты будут открыты, а слабые места ярко показаны.     От таких потоков мыслей Пак усмехается, и закусывает нижнюю губу, дабы не показать своего удовольствия в перемешку с восхищением. В глазах напротив мельком сверкает огонек азарта, который, кажется, и не виден из за солнечного света, но от глаз Чимина нечего не уйдет. Он будто каждой клеточкой вбирает все маловидные эмоции, которые так быстро меняются в лице Юнги. Пшеничноволосый этим питается, наслаждается, и как последний идиот рычит, пытаясь скрыть свое удовольствие. — Не называй меня так, придурок! — зло рычит парень и скрипит зубами, чувствуя что все его демоны скоро вырвуться наружу, начиная крушить все вокруг. Но он сдерживается, сто раз повторяет себе что нельзя, что нужно потерпеть и подчиниться, ведь, если так подумать, Чимин уже многое должен темноволосому.— Еще раз так скажешь, задушу.     В голосе Пака слышиться уверенность, сталь, и дикая ярость, от которой с ушей, в прямом смысле, может политься кровь. Но есть одно но, Юнги это совсем не пугает, а наоборот, умиляет. Густые бровки нахмурены, пухлые губки сжаты в тонкую линию, а длинные ресницы немного подрагивают. Для обычного человека, который не знает прошлого парнишки, это может выглядеть устрашающе, но только не для Мина, который вдоль и в поперек изучил его личный дневник, прямо сейчас смотря на Чимина словно в воду. Он знает его, словно в зеркало смотрит, видя перед собой все что реально важно. — Да брось,— начинает Юнги и нервно хохочет, а позже, резко меняясь в лице тихо добавляет: — Ты будешь умолять меня повторять это снова и снова, пока мы обое не подохнем как последние твари, Пак Чимин.     Темноволосый говорит вполне серьезно, чтобы поверить его словам, однако Чимин на сказанное лишь в диком оскале усмехается, и встаёт со стула, приближаясь к сидящему Мину, который его буквально взглядом испепеляет. Пак немного наклоняется и яро шепчет, обдавая ухо старшего жаром, а пухлыми губами словно нечаянно касается его мочки. — Не будь так самоуверен, Мин Юнги. Имя парня пшеничноволосый буквально выделяет, напрягаясь, и выгибаясь в спине словно кошка, а позже мило улыбается, смотря на легкое помутнение и огонек возбуждения в глазах напротив. Это сводило с ума, заставляло ноги подкоситься, а всю уверенность куда-то испариться. Однако Чимин держится, чувствуя как понемногу приходит в реальность, ведь доза мяты в крови резко убывает, ставя сознание на свое место, будто книжку, упавшую с самой верхней полки. Пак знает что еще немного, и снова уйдет в себя, виновато склонит голову, начиная краснеть как рак, вспоминая то, что ранее творил. — Что такое, мятка уходит? — нервно смеясь спрашивает Мин, и склоняет голову на правый бок.— Как жаль... — Заткнись, придурок! — рычит Чимин, и зло сжимает кулаки. Но он вытерпит. Надеется что вытерпит.