Mint drug

    Чимин лежит в гостинной на диване, закинув одну ногу на спинку, а вторую свесив вниз, и припустив голову смотрит в окно, за которым открывается вид на ночной город, устеленый темным, непроглядным туманом. Проснулся он около часа назад, и, как ни странно, не заметил ничего что могло напоминать о жизни в этой ненавистной ему квартире.      Как Чимин оказался на диване, сам бог знает. Но последнее что он помнит  —  это звериный оскал на белоснежном лице, огоньки в лисьих глазах, которые даже в воспоминаниях до дрожи пугали, теплые руки, которые снова не дали ему поцеловаться с полом, а позже горячее дыхание в районе ключиц, и дикий шепот, напоминающий шипение змеи. Это злило, да до такой степени, что кровь лавой бурлила внутри, обжигая, предая невероятную боль, от которой хотелось метать все вокруг и проливать алую кровь, которая так грела душу. Однако Чимин был невероятно спокоен, натягивая на себя маску непоколебимости, хотя у самого внутри чéрти плясали. Парень лишь нервно сжимал кожу дивана, от чего та под давлением начинала скрипеть, еще сильнее давя на нервы, которые как тонкие нити обрывались, выводя хозяина все больше и больше. Пак прекрасно понимал, что если так и будет сдерживать свою ярость, то скоро начнет в прямом смысле убивать каждого, кто на глаза попадется. И Чимин был на сто процентов уверен что первым человеком будет сам Мин Юнги, которому даже сейчас, почему то, хотелось вгрызться в глотку. Но это будет потом, сейчас явно не подходящее время для нападения.     Сейчас будет только лишь боль и сомнения.     Не выдержав Чимин подрывается с места, и одним резким движением смахивает маленькую скатерть на кофейном столике напротив дивана, сваливая все содержимое на ней на пол. Чашка, со все еще теплым кофе в дребезги разбивается, и темная жидкость плавно растекается по серому кафелю, заполняя помещение приятным запахом кофейных зерен. Пак невольно вбирает в себя воздух, и спокойно выдыхает, с ухмылкой смотря на черную лужицу под ногами. Юнги явно будет в ярости, снова окинет его холодным, до дрожи пробирающим взглядом, и заставит сердце издать кульбит, от которого можно было задохнуться.     Пшеничноволосый начал испытывать неизвестные ему ранее чувства, от которых хотелось скрыться, лишь бы не иметь до ужасной боли колючий осадок, который безжально метал сердце с места на место, не давая ни секунды на покой. От своей наивности и чистоты становилось паршиво, да настолько, что хотелось во мраке утонуть, весь свет из души выдрать, не чувствуя больше нечего, кроме холода и безразличности.     Позже Чимин как ни в чем не бывало садится на место, разводит ноги, клядет на них руки, блаженно закрывает глаза и наслаждается тишиной, которую всегда так ценит.     Когда тихо, спокойно, ты можешь думать о чем угодно, делать что угодно, ведь вокруг ни души, которая могла бы тебя осудить, оскорбить, либо совершить что то подобное. Тишина это, пожалуй, единственное что на этот момент нужно Чимину. Но разве кто-то даст ему посидеть в покое, летая в облачках с единорогами, и какими-то странными птичками?.. Конечно нет. —  Доволен?  —  слышится позади уже довольно знакомый, хриплый, с нотками стали голос, от которого по коже пробегает холодок. Юнги стоит у входа в гостиную, оперевшись о косяк двери, и внимательно изучает спину Пака, который при его приходе даже глазом не повёл.—  Я спрашиваю тебя еще раз. Доволен?     Мин звучит сдержанно, но Чимин все равно улавливает в его голосе яростную дрожь, от которой улыбаться хотелось, что, собственно, он и делал, сидя спиной к парню. —  Вполне.     Чимин медленно поворачивает голову в сторону злющего Юнги, и мягко улыбаясь проводит языком по нижней губе. Этот парень провоцирует, сводит с ума одним лишь взглядом, в котором такая невинность, чистота, что грех не поверить. Теперь-то Мин догадывается, что очень сильно влияет на мальчишку, заставляя его чертей, которые ранее носа дальше дозволенного не совали, проснуться и наконец почувствовать волю.     Невольно усмехнувшись Юнги вольно подходит к Чимину сзади, надвисает, и ставит руки по бокам от него. Позже проходится взглядом по красивому лицу, и задерживает его на мянящих, поблескивающих от слюны пухлых губах, в которых чуть ли не тонет, еле сдерживаясь от жажды впиться и истерзать до крови. Но Мин стоит горой, не давая этому демоненку завладеть собой, и утащить в бесконечную бездну разврата, с которой выбраться сможет далеко не каждый. Однако Юнги не железный, он прекрасно знает что еще чуть чуть и сорвется, пошлет все запреты куда подальше, и разложит Чимина на этом же диване, наслаждаясь медовой кожей и персиковыми губами. —  О чем думаешь, Юнги-я?  —  хрипло, с ноткой пошлости спрашивает Чимин, прищуривает глаза и приподнимает руку, цепляя пальцем цепочку, свисающую с шеи парня.—  Я настолько шикарен что глаз оторвать не можешь?     Пак тянет руку вниз, от чего голова Юна опускается к его левому плечу, с которого свисает футболка, открывая вид на выпирающие ключицы. Парень нервно дышит, и приоткрывая губы нежно касается ими сахарной кожи, проводит языком вдоль ключицы к шее, а позже к уху, и тихо шепчет: —  Прекрати, персик... Если я тебя приютил, то это совсем не значит что ты мне понравился.     Голос Юнги резок и холоден, от чего по коже Чимина пробегает колючий табун мурашек. Он резко теряется, в себя приходит, и отпускает парня опуская взгляд в пол, и не желая больше поднимать красное как помидор лицо. Мин на это все лишь коротко смеется и выравнивается в спине, смотря прожигающим до дрожи взглядом в спину Чимина, который, кажется, сейчас от лишнего слова распадётся. И это забавляет, темноволосому нравится эта двойная игра, в которую он невольно с головой окунается, срочно требуя продолжения. —  Что такое, вспомнил кто ты на самом деле?  —  ласково, но так грубо спрашивает Юнги, и Чимин кожей ощушает его ядовитую улыбку, от которой становится как то не по себе, а все надежды резко испаряются, оставляя после себя очень неприятный осадок.—  Так забудь.     Последние слова заставляют пшеничноволосого вздрогнуть, и не веря обернуться к Мину, который всё так же прожигал его ледяным, ничего, кажись, не значащим взглядом. Парень всем телом чувствовал напряжение стоящего напротив, от чего у самого волосы вставали дыбом, а сердце колотилось. Над обоими снова нависли темные тучи, которые вот вот грозились одарить их головы ненужным, таким запутанным потоком мыслей, от которого здравомыслие может сказать пока.     Снова, снова Чимин чувствует себя ничтожеством, который как был лохом, так и останется. Его как унижали, так и будут унижать. От этого хотелось забиться в самый дальний угол, скрыться от солнечного света, который лихорадочно улыбался ему в спину, будто смеясь над тем, насколько он безпомощен  и слаб. Он ничто, о чем достаточно хорошо знает. —  Чего замолчал? Помню часа четыре назад ты был самоуверенным альфа-самцом,— говорит Юнги с насмешкой, снова выдавливая из себя дьявольскую улыбку, которую Чимин всем телом ощущает.—  Так и будешь молчать, персик? —  Да хватит меня так называть!  —   рычит Пак и подрывается с места, зло сжимая кулаки.—  И почему именно персик? Ты более дурацкой клички придумать не мог?! —  Да потому что губы пухлые, цвета персика...     Юнги говорит без какого либо смущения, на прямую, как и привык, не сдерживая себя, полностью показывая. В глазах горит азарт, предвкушение чего-то нового, совсем парню неизвестного. Сейчас перед ним стоит злющий Чимин, у которого с каждой секундой по несколько эмоций меняется: удивление, стыд, ярость. На лице играют желваки, а вмазать по слишком довольной физиономии Мина хочется все сильнее. Но пшеничноволосый стоит камнем, скрывает бурю внутри, которую так тщательно удерживает, дабы не показать внутреннего восторга в перемешку с торжеством. Он не понимает почему его организм так бурно реагирует на Мина, но не хочет ощущать внутри себя эти огоньки страсти, которые возбуждали, пленили горячими языками и увлекали в неизвестность в глазах напротив. Эти чувства для него чужие, настолько пугающие, что внутри все коркой колючего льда покрывалось, тем самым отталкивая Чима от этого демона, который взглядом его пожирает.     Паку казалось что еще чуть-чуть и он не выдержит, прямо перед Юнги лужицей растечется, тем самым позорясь, а позже как девочка краснея. Он ненавидит свою сущность, о которой знал бы только он, если бы не лучший друг Минхо, который притворяясь таким хорошим и добрым, лишь использовал парня, дабы выведать его секреты, а позже на весь колледж опозорить. Такого подвоха Чимин от него не ожидал, и даже не думал что тот на такое способен. Видимо он реально слишком добрая и чистая душа для этого мира, которую, почему то, никто не ценит, и марает об нее ноги. Как бы Пак не пытался подавить свет внутри себя, дать отпор обидчикам, стать холодной, не воспринимающей мир тварью, у него не получалось. Улыбка, такая, казалось бы, красивая и теплая, смешила людей, но скрывать ее парень не мог, ведь просто не умел. Он просто не понимал как это, пройти мимо человека и не улыбнутся, не подарить тепло и хорошее настроение. Либо он просто делал что то не так?..      Пшеничноволосый часто задавался вопросом: «Правильно ли его существование вообще, и нужен ли он кому-то»? Чимин достаточно быстро нашел на него ответ, решив навсегда покончить со своими проблемами и облегчить многим жизнь. Он просто хотел чтобы его забыли, стерли с памяти, не обливали грязью, в которой он уже успел утонуть. Хотел уйти, стерев за собой следы, как последний неудачник, которым до сих пор является.     Юнги ещё долго изучал Чимина холодным взглядом, от которого у того волосы дыбом вставали, а позже сделав серьезное лицо сказал: —  Хочу ознакомить тебя с новой жизнью, Чимин-а. Ты так и будешь стоять, либо присядешь?     Мин лениво наклонил голову влево, указывая на два черных кожаных кресла. Но когда понял что Пак без его помощи туда не сядет, тяжело вздохнул. Он, видимо, не до конца оценил сложности всей ситуации, и не знал как себя вести, не знал с какой стороны подойти, что сказать чтобы не ранить и так слишком восприимчивое сердечко. Юнги никогда не имел братьев, сестёр. Он никогда не любил, не жалел. Он всегда получал все что хотел, поэтому не учился, не стремился к чему-то, и не понимал как устроена реальная, суворая, слишком жестокая на то время для него жизнь.     Темноволосый родился в самой влиятельной семье Южной Кореи. Парень имел все, тачки, деньги, баб, дорогую одежду... Только не любовь. Это слово для Мина было так же чуждо, как и свет, который постоянно будил его по утрам, во всю освещая его просторную комнату. Его родителям было абсолютно плевать где, что, и как с их сыном, а Юну это и не нужно было, захотел денег, сказал, дали, все. Таким образом парень прожил до восемнадцатилетия, пока его родители не попали в автокатастрофу, и все деньги, вместе с компанией, не перешли его дяде, Ким Намджуну, который до сих пор обеспечивает парня, и ни в чем не отказывает, как приказали ему родители Юнги. Но Мин не просит, сам зарабатывает, ведь понял что деньги его портят, все хорошее высасывают, а светлого и теплого в парне осталось не так уж и много. Парень вполне мог бы забить, бухать, покупать крутые тачки, как его богатенькие одноклассники, крутить возле себя кучу охраны, от которой хер уйдешь, а это лишение свободы, которую Юнги больше кислорода ценит. Есть свобода  —  есть все. Это правило он заучил от матери, которая была хладнокровной женщиной, на которую Мин ровнялся, хотел стать таким же непоколебимым, уверенным в себе альфа-самцом, чтобы только от его взгляда все дар речи теряли и в ноги падали, покорялись. Но перенял он только лишь две фишки: строгий взгляд и холод. Именно это отталкивало от него людей. Но нашлись и те, которым было на это плевать, ведь оценивали Мина по душе, в которой всё таки было тепло, которым он мог делиться, но не умел.     Четырёх парней, которых парень случайно встретил в одном из ночных клубов Сеула пару лет назад, сейчас больше всех ценит, и будто сокровищем дорожит. Для Юнги они стали семьей, чем-то родным, теплым. Теми, кому можно доверять. Теми, кого можно уважать и делится еще оставшимся в его душе теплом. Однако даже они не знают его полностью, возможно, меньше половины. Они никогда не видели его искренней, теплой улыбки, которую Юнги проявлял лишь до восьми лет, а позже, из-за пережитого стресса, будто бы забыл какого это, улыбаться.     Юнги недолюбливал отца, который частенько избивал его за прошиби в школе, говоря что тот позорит его, портит репутацию, что с удовольствием бы отказался от него, если бы не мать, которая хоть и не проявляла никаких теплых чувств к парнишке, была против скандалов и избиений, потому что если где-то об этом просекут, ихнему бизнесу придет конец. Но отца это не останавливало, и когда он выпивал, на Юнги живого места не оставалось, и он, будучи ребенком лишь убегал в комату, закрывался там и плакал, моля о том чтобы все это поскорее закончилось. Однако к шестнадцатилетию Мин начал давать отпор, бить в ответ, кричать, материться во все горло, и использовать свой взгляд демона, который через время приводил отца в порядок, грозя чем-то опасным и неизвестным. Именно эту фишку Юнги в себе обожает. Именно из-за неё он уважал мать, которая была достойна внимания и покорения. Она была просто богиней в его глазах, по щелчку которой в лесу вся дичь подыхала, по взгляду которой все понимали чего она хочет, и без упреков исполняли. Мин мог точно также, пока не отказался от обеспечения Намджуна, который в ответ лишь замолчал, но парень-то знал, что когда ему понадобится, стоит лишь намекнуть, и все будет в его кармане. Буквально все, кроме друзей, которые ластились к нему, бегали толпами, восхищались, но лишь из-за того что знали насколько Юнги богат, и что если попросят  —  сделает. Однако над последним они ошибались, при чем очень сильно.     Но Чимин, этот паренек со сложным прошлым очень сильно напонимал темноволосому прошлого себя. И именно поэтому парень решил помочь Паку не догубить себя, ведь, как говорят, если пройти через все дерьмо, подаренное жизнью, в конце наконец обретешь покой и счастье. Юнги, конечно, в это не верил, ведь дерьмо уже пережил, а счастья так и не нашел. Но если так подумать, то не очень-то парень в нем и нуждался, раз не бежал за ним, убиваясь по пути, еще больше себя раня. Ради счастья нужны жертвы, на которые Мин, к сожалению, не готов. И вот он, Пак Чимин, который не знает его полностью плевать хотел на его грозные, пропитанные холодом взгляды, никак на них, кроме колючих мурашек по всей коже и страха в глазах не реагируя. Юнги это забавляет, веселит, его черти танцы пляшут, а огоньки в глазах ярко вспыхивают. Перед ним он, точная копия темноволосого в тринадцать лет, тот самый терпила, который не знает как дать отпор, доставить боль в ответ. Он лишь терпит, надеясь на что-то лучшее, но нечего не получает, кроме боли и страданий, которые воспитывали в нём зверя. И его можно освободить, дать волю, что Юнги и сделает. Выпустит, вытренирует, подольет масла в огонь и направит в правильное русло, после чего Чимину придется лишь плыть по течению, нигде не упираясь и ничего не отрицая. Мин готов взять на себя такую тяжесть, и с легкостью справится с ней, нужно только лишь начать.     После минуты молчания Юнги снова смотрит на дрожащего непонятно от чего Чимина, и сделав большой шаг вперед охватывает своими тонкими, ледяными пальцами подбородок парня, поднимая его вверх, дабы встретится с этими голубыми глазами, в которых начинает тонуть. Пак лишь как удивленная девченка хлопает длинными, немного подрагивающими ресницами, и сдерживает комок слез, который грозился вырваться наружу.     Чимин всем телом чувствует волнение, исходящее откуда-то из глубины души, и слышит собственные удары сердца, но свято надеется что ему это лишь кажется.  Да ещё и этот колючий холод, который исходил то ли от открытого окна, то ли от самого Мина, который касался его подбородка.     От такого Юнги хотелось куда-то убежать, как самый последний трус спрятаться, но Пак почему-то не мог. Что-то словно удерживало его на месте, говоря что лучше стоять, слушать, а не уклонятся и быть резким. И Чимин стоит, смотрит в лисьи глаза напротив, наблюдая в них огоньки, от которых становится невыносимо жарко, от чего-то очень хорошо. И Мин начинает таять от тепла, котрое сейчас исходит от пшеничноволосого, и он готов поклясться что его пальцы дико горят, зудят. Но парень стоит, будто завороженый, смотрит на пухлое личико и вмятые под подушечками пальцев щеки, из за которых губы выпячивались немного вперед, от чего казались еще пухлее и привлекательнее. Юнги с трудом сдерживал себя, глотал вязкую слюну, успокаивал пляшущих демонов внутри, утаивал похоть, держа ее под тысячей цепей и замков, которые выставлял годами, а Чимин рушит секундами, стоит лишь тому в глаза посмотреть. —  Юнги...—  тихо начинает Пак, однако старший прерывает его, прикладывая указательный палец свободной руки к его губам. —  Молчи...     Темноволосый еще несколько минут осматривает прекрасное, по его мнению лицо парня, и отпускает, натянуто улыбаясь. Ему стоит быть осторожным с таким нежным на вид плюшкой, ведь его обоняние сводит с ума, начиная покорять сердце демона лёгким теплом, от которого то трепетало. Юнги не может влюбится, он не должен, ведь его сердце ледяное, никому непокорное. Однако Чимин растопит его, в дребезги разобьёт и для себя откроет, впуская свою душу, в одно с миновой объединяя. Но парень не даст этому случится, он не готов, либо просто как жалкий трус боится, избегает, не хочет чтобы видели его нутро, наполненное светом и любовью. Он не хочет чтобы знали его слабости, видели искренность и доброту. Мин не позволит Паку завладеть своим сердцем, даже если под дулом пистолета будет стоять. Ни за что, и никогда.      Наверное. —  Обсудим все завтра, ведь скоро ко мне придут друзья,—  говорит Юнги, прерывая гробовую тишину, от чего пшеничноволосый немного дергается и с мольбой в глазах смотрит на парня, который сразу же понимает что от него хотят.—  Ох нет, персик, ты будешь веселиться вместе с нами...     После сказанного Чимин чуть ли равновесие не теряет. Вот и все, его снова обманули, сейчас пойдет новая партия матов, избиений, и унижений, при упоминании которых плакать хотелось. Он не хотел, очень боялся, и думал просто убежать. Однако, куда?.. Прыгать с окна, казалось, тысячного этажа далеко не выход... Придется терпеть, а потом, дождавшись нужного момента убежать, и закончить начатое, как и хотел этого Чимин. Но, боже, о чём же это он думает!  —  Эй, плюшка, ты чего?  —  пытаясь звучать как можно ласковее спрашивает темноволосый, когда видит на лице стоящего напротив парня слезы, и подходит ближе. Он снова охватывает своими длинными пальцами чиминов подбородок и поднимает вверх, снова встречается с большими голубыми глазами, в которых видит остывший огонек, который вскоре зажжёт. —  Чимин-а, ты не так все понял. Вот же ж глупый.     Юнги большим пальцем мягко вытирает с пухлых щек слезы, смотря на покрасневшие от частого покусывания губы, и оставляет на лбу Пака легкий поцелуй, после которого тот замирает, сжимая кулачки и хлопая красивыми, словно раухтопаз глазами, которые привлекали своей теплотой и светом. Все таки в этом парнишке остался огонек надежды, и темноволосый не даст ему погаснуть. Никогда. —  Они хорошие, особенно Хосок, я уверен, он не отлипнет от твоих щёчек.     Юнги звучит как никогда спокойно, с легкой хрипотцой в голосе, без какой либо ярости, упрека. Он смотрит со слабой, еле видной нежностью, которую Пак даже не заметит. Она лишь на пару секунд промелькнула в его глазах, а позже ее заменило сожаление, от которого Чимину становилось тошно. Парень не привык чтобы его жалели, и не хотел чувствовать эти притворные взгляды, которые так и говорили:  «Ох боже, мне тебя так жаль». Это бесило. Бесило то, что пшеничноволосый не может дать сопротивления, не может что-то сказать. Он слабый идиот, который доверяет, и будет доверять, не смотря на ту боль, через которую прошел, весь ею пропитался. —  Ты не врешь?  —  с некой дрожью в голосе спрашивает Чимин, хотя знает что поверит, без лишних слов либо объяснений поверит. Такова его сущность, от которой хочется поскорее избавиться, как от страшного сна. —  А смысл?  —  отвечает вопросом на вопрос Юнги, и снова окидывает Пака с ног до головы, в раз десятый подмечая стройное, слегка худощавое тело, от которого взгляда сразу не отводит. Футболка хорошо прячет накачанный, словно орех зад, который Мин все равно видит. Насквозь.—  Встретишь их так, или тебе штаны дать?     В тот же момент Чимин опускает голову и яро краснеет, закусывая нижнюю губу. Он прекрасно знал что красив, что сексуален, что его тело достигает отметки  —  идеальное. А ещё, к сожалению, он стал свидетелем того, как на него реагируют окружающие, в головах которых есть лишь одно слово  —    трахнуть. От этого и обидно, и страшно, и в какой то мере хорошо, ведь знание о том что твое тело идеально, и его хотят, добавляет уверенности. Но лишь на малую секунду, ведь после творились ужасные вещи, которые младший хочет стереть из своей памяти, и если бы это было возможно, то душу бы отдал, лишь бы горькие воспоминания не тревожили сердце.     Они снова молча стоят. Один палит дыру в полу, а другой на идеально тонкую талию, которую прямо сейчас хотелось сжать своими вечно холодными руками, почувствовать жар, запах чужого тела. Однако нельзя, и Юнги это себе раз сотый повторяет, ненавидит, все больше себя упрекает. Этого не должно произойти ни за что в его жизни. Не по дикой пьяни, не по спору, не по сну. Мин должен держаться, иначе сломает все тонкие мосты, которые хочет построить, и напугает Чимина еще сильнее. —  Дай... Штаны, пожалуйста...—  слегка заикаясь и переводя дыхание говорит Пак, все также смотрит в пол, и краснеет словно девчонка, которой сделали довольно глупый комплемент. —  А почему так неуверенно, Чимин-а? Ну же, я не кусаюсь.     Пшеничноволосый некоторое время мнется на месте, но позже все же поднимает голову и смотрит в глаза треугольники напротив, в которых читается некое восхищение, вперемешку с легким возбуждением. Он достаточно долго смотрит на Юнги, а позже, приходит в себя, нервно выдыхает, и выравниваясь в спине как можно чётче говорит: —  Дай мне, пожалуйста, штаны.     Голос Чимина ровный, теплый, хоть и немного подрагивающий. Для первого раза хорошо, даже очень. Парень не совсем понимает что будет с ним дальше, но раз уж за него взялись, то следует выполнять задачи, тем более если они, пока что, выполнимые.     Юнги слабо улыбается, и нечего не сказав уходит, давая Паку понять что следует двигаться за ним, раз уж хочет получить штаны. И Чимин, не теряя времени догоняет Мина, который заходит, видимо, в свою комнату, и резко закрывает за собой дверь, в которую чуть ли не врезается Чимин. Сначала он хочет пройти за Мином, но потом понимает что раз уж тот так запер дверь, значит входить туда не желательно. Поэтому парень ждет. Минуту, две, три, четыре... И так, наверное, до десяти. Терпение почти лопается, однако младший так и стоит на месте, не решаясь открыть дверь в комнату, и узнать куда же подевался ее хозяин. А больше ждать и не приходится, ведь в тот же момент Юнги отворяет дверь, и протягивает стоящему около входа парню черные, облегающие штаны, которые когда-то сам не по своей воле одевал. —  Я весь шкаф перерыл. Мы почти одного роста, поэтому, думаю, тебе подойдёт.      Мин оглядывает Чимина, который будто зачарованный смотрит на протянутую ему вещь, и сдвинуться с места не может. Темноволосый серьезно искал для него штаны, думая о его росте, да и вообще о нем в целом? Он целых десять минут, или больше, искал эти долбаные штаны, хотя мог отдать первые на глаза попавшиеся и вообще не париться. Или Юнги искал именно эти, потому что не хотел марать свои вещи об Пака?    «Да нет, быть такого не может»,—  говорит про себя Чимин, и стряхивает головой, проганяя нежеланные мысли прочь. —  Что то не так?  —  вскидывая правую бровь спрашивает Юнги, и усмехается, замечая покрасневшее лицо парня.—  Я могу поменять их, если хочешь. —  Нет, не нужно...—  резко прерывает парня Пак, и хватая штаны опускает голову. —  Следующая комната слева,—   говорит Юнги, и даже не взглянув на парня уходит чтобы убрать весь тот срач, который устроил Чимин. Осознав это, пшеничноволосый лишь гуще покраснел, и побежал в указаную ему комнату, дабы переодеться, но перед самой дверью застыл, улавливая явно озадаченный голос Мина.—  В мою комнату ни ногой, если увижу тебя в ней, за себя не ручаюсь.     И Пак забегает в комнату, сразу же падает на кровать и тыкается лицом в подушку, безвыходно мыча в неё. В подобной ситуации парень впервые, и если бы не этот чёртов Мин Юнги, было бы немного проще.     Сейчас Чимин думает только лишь о двух вещах: фарфоровая, белая словно сахар шея, с возбухшими венками, и часто вздымающаяся грудь. Все это действовало на Чимина как-то по странному, заставляя ноги того подкашиваться. Эта аура спокойствия и холода, которые в тот момент исходили от старшего, просто сводили с ума, а запах одеколона дико кружил голову. Пшеничноволосый сам не знал почему, но Мин заставляет его тело дрожать, сердце биться в конвульсиях, а зрачки, будто у довольной кошки, расширяться. Весь, черт возьми, Юнги, возбуждал его до дикого покалывания в пальцах. Его просторная футболка, которая была немного велика, открывала вид на острые ключицы и изящные жилистые руки, на которые у пшеничноволосого дикий фетиш. Черные шорты, которые открывали вид на накачанные худые ноги, с выделяющимися розоватыми коленями. Мин Юнги прекрасен, и если парень продолжит думать о нем, то точно сойдёт с ума. —  Да что за черт?..—  тихо стонет в подушку Пак, и сжимает данную ему вещь в руках, а позже как ошпаренный вскакивает, и натягивая джинсы на себя, смотрит на стоящее около стены зеркало.     Парень разворачивается в профиль, и подмечает свои стройные ноги, тонкую талию и упругий зад, от чего невольно хмыкает. Позже приподнимает футболку, коротко осматривает тату, и горько усмехается воспоминаниям. Он снова оглядывал тату сакуры, выбитое слева, в районе рёбр, которое нанес ему никто иной как Пак Кхиён  —  старший брат, погибший в автокатастрофе два года назад. Это было еще одно давящее, словно камень происшествие, которое оставляло на лице Пака новые слезы боли и неверие в то, что самого родного ему человека больше нет, что его не вернуть, не ощутить тепла родного тела, и не услышать тихий, ласковый голос. Чимин снова грозился дать волю слезам, однако резко вошедший в комнату Мин заставил его успокоиться, и от страха быстро опустить футболку. —  Чего встал? Пойдем,—  безразлично бормочет Юнги, окидывает стоящего в недоумении и неком шоке Чимина, и покидает комнату, как бы приглашая за собой.     Пшеничноволосый сдвинулся с места спустя лишь мгновение, потому что туман мыслей и воспоминаний до сих пор кружились у него в голове, от чего та снова начинала болеть. А разбираться с проблемами сейчас не было времени, потому что старые мысли заменили новые, более пугающие, интригующие и волнующие.     Парень шёл медленно, будто боялся сделать что-то не так, боялся не понравится хозяину дома, и вскоре вовсе быть выкинутым на улицу из-за любой своей оплошности.      Чимин  нервно кусал губы, и сминал пальчиками краи миновой футболки, от чего выглядел ещё более растерянным и запуганным, хотя всеми силами пытался это скрывать. —  Господи, Чимин-а, расслабься...—  вновь не смотря в сторону вошедшего в гостиную парня заявил Юнги, и быстро забегал пальцами по дисплею телефона, который, если честно, Пак сразу и не заметил.—   Меня твоя стеснительность и страх напрягают. Вчера ты, почему-то, вёл себя иначе.     Сказав последнюю фразу Мин дьявольски улыбнулся и наконец оторвал взгляд от экрана, окидывая стоящего в недоумении, и как-то глупо смотрящего на него Чимина. Он во второй раз подметил идеальную фигуру парня, и провёл языком по нижней губе, якобы говоря чтобы Чимин больше так не одевался. Но разве тот поймет? —  Я был прав насчет штанов, они идеально тебе подошли,—  сказал темноволосый и снова возвратил взгляд к экрану, боковым зрением подмечая что Пак немного расслабился.—  И да,—  усмешка.—  По плану, через минут десять ко мне должны были прийти друзья, но так как ты и так всех шарахаешься, мне пришлось перенести встречу на более благоприятное время.     Юнги продолжал сидеть в мобильном, иногда бросая на парня короткие взгляды, а Чимин лишь молча втыкал в пол, будто с рождения был нем, и не мог слова сказать. Однако снова заметив на себе пристальный взгляд сидящего визави Мина, решил хоть как-то подать вид что способен говорить, либо как-то содействовать, ведь глаза парня словно душу выбирали, а это было одно из самых неприятных ощущений. —  Не смотри на меня так, пожалуйста...     Юнги на это лишь засмеялся, и поднялся на ноги, заставляя Пака в непонимании и сильном удивлении уставиться на него, а позже сказал: —  Боже, персик, ты реально такой забавный. —  Да почему персик то!  —  резко взрывается, чем немного удивляет старшего. Сейчас он был похож на щекастого хомячка, который был явно чем-то не доволен, что показалось темноволосому пиздецки милым.—  Я же просил тебя не называть меня так! —  Закрылся,—  резко снимая со своего лица улыбку сказал Юнги, почему-то мгновенно раздражаясь, словно со своей тёщей говорит.—  И впредь не смей говорить со мной в таком тоне, если не хочешь чтобы твоя прекрасная на данный момент жизнь превратилась в кошмар. —  Что, прости? Ты с ума выжил!  —  кричит Чимин и набрасывается на темноволосого с кулаками, но тот вовремя уворачивается и хватает парня за руки, притягивая к себе.—  Отпусти! —  Всё таки мои догадки были верны,—  говорит Юнги, и смотрит на увеличенные в раза два зрачки, из-за чего полностью доказывает свою точку зрения.—  Мята реально дурно влияет на тебя, но ты хотя бы не запинаешься.     Чимин лишь зло сверлит старшего взглядом, и начинает быркаться дабы выбраться, но тонкие пальцы лишь сильнее сжимают его запястья, говоря что это бесполезно. Пак уже догадался что футболка на нем была пропитана мятой, и ему это крайне не нравилось. Он просто хотел разорвать эту вещь в клочья и выкинуть к чертям собачьим, абы больше не чувствовать на себе этот мерзкий запах. —  Да отпусти ты, чёрт возьми!  —  рычит пшеничноволосый, и когда видит ухмылку на чужих губах, внезапно поддается головой к шее напротив, и до боли кусает кожу в районе ключиц. Юнги сразу же размыкает руки, выпуская парня из своих оковов, и злобно шипит от боли, хватаясь за укушенное  место.—  Ещё раз тронешь меня, глотку перегрызу, знай это! —  Ты не только неудачник, но еще и псих!  —  рычит в ответ старший, но подходить не решается, ведь ожидать от такого Чимина можно чего угодно. —  Сам ты псих! Я же тебе, вроде как, объяснил, что терпеть эту дрянь не могу! Но нет, тебе же надо было это проверить!     Пак до скрежета зубов сжимает челюсть, и с дикой яростью смотрит на стоящего Мина, который большим пальцем вытирает кровь с ключицы, при виде которой взгляд парня резко меняется, становится мягче, а злость уходит, будто бы её и не было. Он только лишь сейчас понимает что наделал, и медленно подходит к Юнги, который будто с высока на него смотрит, с легким удивлением и злостью в глазах. Этот паренек просто изумителен, и темноволосый в этом ни капли не сомневается.     Когда между парнями остается пару жалких сантиметров, Чимин медленно протягивает руку к коже ключицы, и кончиками пальцев касается ураженного места. Мин от чужого касания кривит лицо, и смотрит на поджатые дрожащие губки, понимая что еще чуть-чуть и младший заплачет. Поэтому он аккуратно берет личико парня в ледяные пальцы, и смотрит в голубые, словно кристаллическая вода глаза, в которых постепенно накапливаются слезы. Юнги мягко улыбается, и свободной рукой убирает чиминову от своей шеи. Позже он наклоняется к уху парня, и тихо шепчет: —  Еще раз такое учудишь, я укушу тебя...     И после кусает Пака за мочку уха, от чего тот в диком удивлении распахивает глаза, и словно помидор краснеет.      В тот момент Чимин испытал несколько чувств сразу  —  удивление, страх, и наслаждение. И лишь от последнего парень был в восторге  —  приятно кружилась голова, ноги невольно подкашивались, сердце металось, а тело прошибало током. Чимин словно не чувствовал себя, полностью отдавался дьяволу искушения, и даже не думал сопротивляться. Юнги делает с ним невообразимые вещи, от которых даже старшему становится не по себе, а сердце начинает биться в конвульсиях.