Можжевельник и его свойства

      — Хелейна! — воскликнул перепуганный Люк, выбежав на порог. Во дворе неизменно, как и каждое утро, под набирающими силу лучами солнца сидел Эймонд, очищая свежий улов. Он лениво повернул голову; встревоженный возглас с именем сестры никак не взволновал его.       Люк мгновениями ранее поднялся с постели, вышел из-за шторки, которая отделяла его от Хелейны, и с удивлением обнаружил, что она спала. В своем странном коробе-кровати с дверкой, которая обычно была распахнута, показывая, что хозяйки внутри нет. В это время обычно кровать ее пустовала, Люк и не помнил, когда в последний раз заставал Хелейну в комнате поутру…       Сердце было не на месте. И, сначала пройдя мимо, Люк все-таки вернулся, чтобы присесть рядом и послушать дыхание девушки. И ничего не услышал.       Он раскрыл дверцу: к нему было повернуто посеревшее лицо, усыпанное мелкими каплями пота. Дыхание едва-едва прослеживалось, как у человека, держащегося за жизнь из последних сил. Хелейна не отзывалась на имя, не просыпалась, как Люк ее ни тормошил. Руки его обреченно обмякли, а в голову пробрались самые жуткие мысли.       — Это особенная... хворь Хелейны, — спокойно отвечал Эймонд, вернувшись к своему неспешному занятию. — Каждый год, когда время близится к осени, она засыпает на несколько суток. Не знаю, действительно ли ей так плохо, как выглядит, но просыпается она довольной и здоровой. По-своему. — Эймонд сделал паузу, выпрямляя спину. — Среди крестьян нашу сестрицу называют сновидцем.       — А среди господ? — вопросил изумленный Люк.— Никогда не слышал о таком.       — В том-то и дело, мой принц. — Эймонд прежде не обращался к нему по имени, вообще не обращался на самом деле. Люк только смел робко мечтать, но сейчас понял, что уж лучше никак, чем то, как Эймонд произнес его титул. И даже назвал своим. «Мой» еще никогда не звучало так ядовито и презрительно. — Вы слишком высоко сидите, чтоб до вас дотянулись хотя бы отголоски народных шепотков. — Руки замерли в неоконченном движении, и Эймонд повернул голову, выразительно смерил Люка взглядом. — Я так посмотрю, у вас там своих игр и страстей хватает. — Эймонд был прав отчасти, и все же у Люка сами собой сжались челюсти. — Она видит будущее в своих снах. Но нам не рассказывает ничего. Кроме того будет ли удачным урожай.       Напряженную задумчивость, в которой Люк усиленно пытался подобрать слова, нарушил появившийся Эйгон, что был, кажется, крайне взбудоражен ежегодным и привычным их семье событием.       — Хелейна опять! — воскликнул он, поравнявшись с Люком. И обратился заговорщическим взглядом к своему брату. — Мы никогда не пробовали подслушать, а вдруг она во сне разговаривает и...       — И что тебе так невтерпеж узнать, малахольный? — Эймонд отвечал тихим раздражением на такой задор.       Без раздумий Эйгон с ощущением крайней важности своей мысли, отвечал, что это цвет и длина волос его будущей супруги, так как сам он не мог определиться с выбором. Который лежал между двух приглянувшихся ему городских красавиц. И Эймонд глухим вздохом пресек дальнейшую его трепотню.       Уже по дороге в город, после того, как погрузили рыбу на телегу и впрягли лошадь, Люк осмелился вновь поднять этот разговор.       — И мы ничем не можем ей помочь?       Эймонд сидел в повозке, пока Эйгон вел лошадь по имени Дримфайр; разговор резко и странно оборвался после того, как Люку рассказали, что именно Хелейна так ее назвала. Люк беспокоился: что если эта странная хворь слишком плохо изучена, чтобы можно было быть уверенным в ее безобидности. И братья могут чего-то ему не договаривать или даже себе бояться озвучить возможные печальные последствия.       Еще не свыкшийся с их спокойствием, Люк прокручивал в голове картины, свидетелем которых стал с утра. Свидетелем которых мог стать. Самым мрачным исходом, разумеется, виделась смерть Хелейны. И последующий траур. Затянувшаяся рана, что каждый новый сезон будет ныть — словно бы на погоду. И та самая лошадь, названная их горячо любимой сестрой, ходячим напоминанием об утрате станет расхаживать по вязкой слякоти двора в осеннюю пору, в которую Хелейна больше не заснет.       — Можешь сделать ей ожерелье из мертвых сверчков, — хохотнул Эйгон. — Ее негодующий дух заставит тело подняться, чтобы лишить тебя жизни за такое варварство.       Эймонд, как всегда, равнодушный к веселью брата, деловито произнес:       — В городе купим снадобье, которое облегчит ее сон. — Будто прочитав мысли Люка о том, как удивительно, что Эймонд все-таки знает не все о травах и снадобьях, он пояснил: — Мисария — единственная понимает, как обращаться с этой болезнью. Она знаток необычных зараз. — Эймонд уловил его заинтересованный взгляд. — Позже у Хелейны поднимется жар, будет лихорадка. Может начать бредить. Иногда шепотом говорит, иногда выкрикивает… какие-то неясные фразы.       — Да, — перебил Эйгон, — только жаль, каких-нибудь «смерть Эймонда от приступа занудства» или «голод зимой тридцать пятого» не будет. — И забормотал уже себе под нос: — «Выбирай Кассандру, Эйгон», например.       Кажется, Эйгона искренне заботил выбор невесты. Люк не имел права его осуждать, но не особо проникался… Он никогда бы не подумал, что такой выбор может встать, что может быть хоть сколько-нибудь мучительным. Ему-то в жизни свободы давали мало, насчет женитьбы так вообще все известно еще с младенчества. И пока невозможно было однозначно сказать, что лучше — когда за тебя все решили или когда тебе придется самому принять решение. Оно ведь может оказаться и неправильным!       Эймонд невозмутимо понаблюдал за колесом, скребущим сухую землю. И после того, как Эйгон умолк, закончил свой рассказ:       — И по итогу сестрица станет холодной, как труп...       — В первый раз даже чуть не похоронили, — бодро добавил Эйгон.       — Мы согреваем ее всеми возможными способами. А потом она наконец оттаивает.       — Просыпается то есть.       — А если не согревать ее, что будет?       Взгляд Эймонда красноречиво донес насколько глупым был вопрос.       — Мы не рисковали проверять.       Люку стало ясно, что эта хворь не волновала их так сильно, потому что они приспособились и предпочли пребывать в блаженном неведении о других возможных исходах. Пока работает — не трогай. По мнению Люка такая позиция, наоборот, несла куда больше угрозы.       При всем своем стремлении познать окружающий мир, Эймонд, очевидно, решался рисковать только жизнями растений и насекомых, с жизнью сестры играться не стал бы. Эйгона вообще мало что интересовало помимо дежурной помощи семье и обольщения девиц. Люк же замечал за собой постыдную тягу дерзать, действовать порой опрометчиво, все ради того, чтобы узнать, что ждет по другую сторону.       Это как свернуть с тропинки и нечаянно съесть отправленную чернику. Чтобы потом испить можжевеловый чай в качестве противоядия. Наверное, зря он тогда обозлился на Эймонда — сам же в лес потащился без единого вопроса. Влекомый любопытством.       Они проехали по пыльной дороге вдоль озера, обрамленного горами с той стороны, а с этой — их обдавало прохладой леса. Люк настороженно поглядывал в густую темень: один шаг — и ты уже в лапах ведьмы. Откинув мысли, которые вернули его в момент, где он был абсолютно беспомощен, Люк засмотрелся на сверкающую под солнцем гладь водоема. После того, как телега споткнулась о камень, локоть Люка соскользнул с боковой стенки, но Люк быстро собрался.       И тут же обернулся на Эймонда — не ошибся. Поймал с поличным снова.       Тот, как всегда, ничего не проговорил на это, в отличие от Эйгона, который тоже заметил и усмехнулся.       — Чего ты, принц, растерянный такой сегодня?       С каждым днем все меньше казалось, что в гляделках Эймонда проявляется лишь его желание подгадить. У него и так забот непомерно было — еще до того, как с Хелейной произошла эта неприятность. И слово отца было ему важнее собственной неприязни, так что Люка он таким образом выдворить не мог. Сам Люк привык к подобному отношению и это даже почти не портило настроение. Так с чего бы ему продолжать? Вместо того, чтобы принять помощь и облегчить себе жизнь.       Кто знает, может, Эймонд не так прост, и коварством может померяться с крысами при дворе. Вдруг в каждый из этих раз в уме его зрел хитрый план...       Люк остановил себя, переведя взгляд на всегда бодрого и приветливого Эйгона, а тот, оказывается, наблюдал за ним некоторое время.       — На дорогу смотри, — скомандовал Эймонд.       Эйгон ухмыльнулся на это, но послушался, смотрел теперь строго вперед. Заговорил с Люком и так:       — Надо нам с тобой выпить, малыш Люк.       — Никто не будет ни с кем выпивать, — строго отозвался Эймонд. — Отдаем рыбу — и обратно.       — Зачем мы тогда вообще его взяли, если не за тем, чтобы показать простые радости?..       — Мы ему и покажем. Как быть сыном рыбака. А не сыном-пьянчугой.       Ледяной тон его всегда осаживал Эйгона, которого хлебом не корми — дай повозмущаться, побуянить и просто почесать языком. И с той части пути, где дорога сворачивала в город и становилась шире, с момента, как они поехали быстрее, никто больше не разговаривал. Шумно было и не до того.       И Люк почти поверил, что старший брат послушает младшего и даже не посмотрит в сторону питейных заведений. Однако Эйгон сделался молчаливым и покорным только до поры. После третьей ходки они вернулись с пустыми корзинами к Люку, что караулил лошадь и остальной товар. Эймонд взял последнюю часть рыбы и вскоре потерялся в торговых рядах, а Эйгон наконец начал вести себя привычным образом. Приблизившись сбоку, он уложил руку на плечо Люка и заговорщически скосил на него взгляд.       — Ну-с, ты готов, мой принц?       В слове «мой» из уст Эйгона сквозила убежденность в праве на владение. Но Люк не опасался его хозяйского тона, потому что и сам был не прочь проверить… эту возможность.       — Что?.. А как же Дримфайр?       — Ой, да ладно, Дримфайр первого подошедшего лягнет так, что причиндалы разом отвалятся.       — Но Эймонд запретил, — уточнил Люк на всякий случай, чтобы убедиться, что последствия нарушения запретов не так страшны, как их рисуют. В глазах Эйгона прежний строптивый огонек не погас, значит, действительно не грозило ничего серьезного.       — Помилуй, слушать этого зануду — себя не уважать.       Эйгон не стал дожидаться четкого ответа Люка и потащил того за руку в другую от рынка сторону.       В пабе было ожидаемо шумно, грязно, но предельно весело. Пьяный смех и радостные возгласы сливались в неразборчивый напев, поднимали настроение и притупляли тревогу, без которой соваться в любую авантюру с таким, как Эйгон, было противоестественно для человека с хоть сколько-нибудь развитым чутьем. А еще навевало воспоминания.       Об их с братом ночных побегах из замка.       Люк заставил себя поверить, что он действительно тот, за кого себя выдавал. Мало кто знал младшего принца в лицо, и каждый, кто к нему обратится, не будет нести опасности ни напрямую, ни косвенно — если захочет сдать его городской страже. Плечи сами собой расслабились, тяжелые мысли улетучились высоко-высоко, под самый потолок, где клубился табачный дым. Не терпелось скорее попробовать «вересовое сусло», которое расхваливал Эйгон, и сойти за своего.       Они уселись в особенно темном, отдаленном углу, но общий дух веселья с легкостью настигал и здесь. Эйгон сидел на стуле вальяжно, любовно оглядывая, кажется, хорошо знакомую обстановку. Люк пока еще опасливо кидал взгляды вокруг, но всячески пытался скрыть это.       — А у нас есть деньги? — поинтересовался он, наклонившись через стол, уверенный в предстоящем утвердительном кивке.       — Я давно уже отпустил себя из рабства этих проклятых монет, — с важным видом заявил Эйгон.       В этот момент Люк и подтвердил для себя, как неразумно было отправляться куда-то с Эйгоном, предварительно не подумав об оплате того самого веселья, что он ему предлагали на этот вечер.       — То есть нет? — недовольно скривился он. — Чем ты будешь платить за пиво?       — Есть уйма других доступных способов, — осклабился Эйгон, выпрямив руки и уперев ладони в ребра стола.       Люк даже не хотел рассматривать иные варианты. Настроение разом ухнуло куда-то под стол, ему не нравились нарисовавшиеся на горизонте риски. В иной ситуации он бы не отказался подурачиться, но сейчас на кону стояло слишком много, человеку в бегах не следовало привлекать к себе внимание. Одно дело затеряться в пабе, другое дело — в этом пабе украсть у хозяина и быть пойманным. Дать повод свое лицо запомнить.       Оставалось надеяться, что Эйгон выберет провести вечер с девицей, которая осчастливит его безвозмездно, без риска для здоровья. Без риска для Люка. В ином случае… Люк выносливость, видимо, тренировал именно для этого дня. А уж Эйгон — с языком без костей и своим неиссякаемым запалом, должно быть, стал отменным бегуном с ранних лет.       Люк уже было собирался поднялся из-за стола, как Эйгон, встревоженно зыркнув по сторонам, подался вперед и мягко прижал его руку к столу.       — Люк, не уподобляйся моему братцу. Я просто подумал, что у тебя могла заваляться какая-никакая монета.       Рука Эйгона все еще настойчиво продолжала накрывать его. Он молчал, но взгляд его странно потемневших глаз навевал не самые приятные мысли. Люк мог немного забыться в юношеском бунтовском порыве, но чтобы не разглядеть намерения человека за пускай даже чересчур широкой улыбкой — таким он раньше не грешил. Ему хотелось верить, что в людях он разбирался. Хотелось верить, что Эйгон не был бестолково жестоким, чтобы сдать его за пару монет. Ради пива.       Но всего лишь на один краткий миг ему показалось...       — Мне с собой не дали мешочек золотых, — процедил он, вытягивая пальцы из-под чужой ладони.       — Да ладно тебе, нет так нет, — Эйгон снова откинулся на спинку стула, рассеивая взгляд по помещению.       — Я скажу Эймонду, что мы разошлись, — заверил он и, когда Эйгон скучающе уронил голову на выставленную руку и не возразил, поспешил прочь.       Снаружи оказалось оглушительно тихо по сравнению с плотным пьяным гулом в помещении, и удивительно свежо — после жуткой смеси запахов потных тел и спиртного с табаком, хотя и своих неприятных запахов городским улицам хватало.       Руки коснулись холодного камня одной из стен, когда Люк потянулся к ближайшей опоре, потому что его немного повело. Задрал голову и представил Красный Замок, стоящий за ним на расстоянии многих акров, представил так, будто прямо сейчас смотрел. В пабах каждый день находилось, что праздновать, и Люк был рад, что не услышал среди поводов смерть кого-то из королевской семьи или удачно оконченный бунт. Лишь только чьи-то недовольство жизнью и рождение сына.       Сбоку послышались шаги, которые звучали угрожающе громко посреди полупустой, пугающе тихой улицы. Люк, казалось, был один на несколько кварталов. А что важнее — он был без оружия. Шею тут же заломило от резкого поворота головы.       Он неспешно сделал несколько шагов, отступая от стен заведения.       — Куда держишь путь, милый странник? — ни говор с напускной любезностью, ни сам пропитый голос не оставляли никаких надежд на благополучный исход непрошеного знакомства.       Вглядевшись в полумрак, Люк уже был осведомлен о размерах своих возможных противников. Или преследователей — как знать. Люку не привыкать. Но в груди еще теплилась надежда, что удастся отвязаться от незнакомцев, подкупив вежливостью. Все лучше, чем рисковать навлечь на себя гнев высокомерным молчанием.       — Я пытался попасть к Мисарии.       — Экось ты заплутал, — усмехнулся худощавый мужчина, с лицом, испещренным шрамами от чирей, наиболее безобидный на вид. Он подошел ближе и ткнул на вывеску паба.       Другой, тучнее, шире и громогласнее, тот, что первый обратился к нему, начал подходить ближе.       — Ее таланты переоценивают, — воскликнул он насмешливо. — Зачем же тебе Мисария? Можешь поработать с нами… напрямую.       — Долю не надо будет платить, — увлеченно подхватил второй. — Она своих девок грабит нечеловечески, это все знают.       Кажется, та Мисария, о которой говорили они, занималась вовсе не снадобьями. Люк попытался изобразить любезную улыбку в благодарность за такое щедрое предложение.       — Ну и с парнишками жестока, — не унимался кабаноподобный мужик. — Строптивые они от природы, учит их быть покорными.       — Спасибо, — стройно произнес Люк, — мне нужен только отвар.       — Давай поможем друг другу, — тучный мужчина находился уже опасно близко. Улыбка его все ширилась — при всей убийственной грубости во взгляде, готовой вырваться наружу, едва Люк изъявит протест хоть одним движением.       И едва из-за угла показался третий мужчина, явно из этой же компании, Люк кинулся бежать, проскользнув под мощной, толстой рукой, что выкинули в попытке его поймать.       Звук собственных ног, шлепающих по каменным плитам, слышался словно отдельно от него. Люк то и дело напрягался всем телом и сильнее двигал руками, чтобы ускориться и оторваться от незнакомцев, даже если те остались стоять на месте. Он не мог быть уверен, а уши заложило шумом крови.       Когда под рукой нет меча или даже права его применить, единственным шансом оставалась быстрота. И Люк бежал, не давая себе передышек, игнорируя напряженные до боли мышцы; он не чувствовал ничего в теле, кроме бешено вздымающейся груди и колотящегося сердца.       Никого позади не виделось, что означало, что пьянчуги сдались сразу и не стали его преследовать… Либо побежали в обходную и вот-вот настигнут, перехватят в переулке, когда до спасения будет рукой подать.       Только где оно, это спасение?       Люк по памяти смог вернуться к тому месту, где они остановились сначала, хотя малознакомые улочки казались неподдающимся разгадке лабиринтом. И темная и равнодушная к его беде улица встретила Люка. Ни Эймонда, ни лошади, ни телеги. Зато на этот раз отчетливо слышалось чужое приближение. Его загнали в ловушку.       Невозможно было угадать, какой из всех домов был тем самым, в котором ему могли бы помочь. Крайне полезно было, если бы запах рыбы, исходящий от Эймонда, доносился бы до сюда, но такой удачи ему не видать. Больше думать было некогда, по дурно освещенной улице к нему двигались три силуэта, смешавшиеся в одно большое чернильное пятно.       Где жила Мисария вычислить не поможет ни один запах. Если только она не печет ароматные булочки с травами, которыми торгует, для своих детишек, которыми тоже торгует... Он кинулся в проулок, в низину улицы, надеясь не упереться в тупик. Только одно мгновение дал себе на передышку, и это не оказалось бесплодным. Ему вспомнилась упомянутая Эймондом деталь о влажности в мастерской Мисарии, которая иногда шла на пользу при приготовлении снадобий. Вероятно, дождевые реки стекали вниз, скапливаясь в конце улицы. Где и могла жить знахарка.       В конце концов, если идти в любом направлении, ты обязательно набредешь на что-то, Люк мог с этим чем-то много чего сделать, все-таки обученный принц. Он к тому же не шел, а оголтело мчался! И буквально налетел на то, что искал. Пусть и заметя впереди повозку и Дримфайр, он все равно не успел затормозить и больно врезался.       Полдела сделано, оставалось понять, что делать дальше. Все-таки он не подумал, что Эймонд и его лошадь — не решение проблемы. За ним все еще гнались трое озлобленных пьяных животных. А в повозке имелись только ящики, провонявшие рыбой, и куски ткани, их укрывающие.       Как раз к тому моменту, как Люк с досадой заключил, что ничего полезного внутри не было, из мастерской Мисарии вышел Эймонд и возмущенным взором единственного глаза оглядел его. Изрядно запыхавшиеся незнакомцы появились следом — и внимание Эймонда отвлекли. Он сразу все понял и отложил бутыльки в телегу.       Эймонд напрягся всем телом, когда Люк уже стоял за ним. Он не прятался, только надеялся все-таки углядеть по близости что-то, что бы могло стать оружием. Больше для того, чтобы напугать. Вредить им по-настоящему и доставлять неприятности семье Визериса — не лучшая идея.       — Глядите, мужики, а Мисария приют для прокаженных открыла или что? — прогнусавил самый высокий из них. — Говорила, что у нее престижное заведение. Ни за какие деньги нас, сказала, не пустит.       — Ты чем платил, уродец? — подав голос долговязый. — На жалость давил?       — Да ни одна девица с ним за так не ляжет, — смехом поддержали его. — Ты гляди, страх какой.       Они посмеялись и умолкли, будто ждали ответа всерьез, Эймонд удостоил их лишь многозначительным хмыком.       — Непорядок получается, люди, — театрально раскинув руки в возмущении, обратился тучный к товарищам. — Такую любезность ему оказывают, а по какому праву? Проучить одноглазого надо.       — Надо, надо!       Люк ощутил, как к кулакам прилила сила. И отчасти храбрости ему придал вид рукоятки на поясе Эймонда. А пока внимание присутствующих удачно сместилось с него. С него, кто мог в два удара разрубить этих идиотов мечом, если бы он только имелся под рукой, потому что в рукопашном бою ему бы было сложнее управиться с тремя. С него — на Эймонда, который точно обладал не меньшей силой, но который неизвестно по какой причине миролюбиво помалкивал и не двигался с места. Он ведь, Люк был абсолютно уверен, всю жизнь подвергался насмешкам из-за своего недуга… Неужели это сделало его настолько равнодушным? Даже не пытался защититься.       И Люку захотелось сделать это за него.       Он вырвал нож из чехла на поясе Эймонда, верно обогнув препятствующую ему руку. Сделал несколько резвых почти скачков навстречу и уверенный взмах — кровь хлынула через пальцы тучного мужчины, когда тот накрыл рукой изувеченный глаз. И истошно завопил.       Все произошло слишком быстро даже для Люка. А уж из этих идиотов никто не мог ожидать, что прилетит удар. Люк не думал о последствиях в тот момент, Люк часто искал ответы — что на той, другой стороне? Но в этот раз даже не успел задаться вопросом.       Худощавый замер как вкопанный, в ужасе мечась взглядом то на стонущего друга, то на стоящего в боевой готовности Люка, но вот высокий мужик со всей силой своего разжиревшего и разгневанного существа кинулся на него. И встретил на своем пути препятствие в виде подножки от Эймонда, про которого успел забыть. Не мудрено, с такими-то почти театральными стенаниями его дружка.       Эймонд перевел взгляд с Люка, стоял над завалившимся незнакомцем и бесстрастно оглядывал его сверху. Тот тяжело втягивал воздух, кряхтел и, кажется, даже плакал.       Раззадорившись, Люк сделал было шаг навстречу: он же хотел что-то обсудить, раз так помчался к нему — так Люк с удовольствием! Но Эймонд его опередил, встал преградой между и перехватил рукой на груди, оттаскивая подальше.       — Мисария не любит, когда около ее «Дома» шумят и отпугивают посетителей, — любезно сообщил Эймонд. — Поймает — отрежет ваши яйца и повесит в качестве фонариков у входа.       И без того утомленные пьяницы начали отползать и отходить подальше. Люк был уверен, что их добило Эймондово занудство. Сам он неясным взглядом наблюдал за ним, чувствуя, как тянуло мышцы в руке и ногах, которые успели позабыть о напряжении с последней его тренировки. И гадал, как так Эймонд обошелся подножкой и несколькими фразами. Наверное, надо было сильно этого хотеть. Для себя Люк не желал искать иные решения. Зря его обучали, что ли.       Руки Эймонда выудили из сумки тряпицу, он боязливо присел перед Люком, словно боялся, что его может задеть. Но Люк уже успокоился и метал искры только взглядом — вслед уходящим фигурам, глубоко втягивал воздух, сосредоточившись на вздымающейся груди.       Люк как сквозь сон наблюдал, как Эймонд обтирает его руку, предварительно аккуратно выудив из крепко сжатого кулака оружие. Люк позабыл силу своей хватки.       А потом заприметил, как на ребре чужой ладони сверкнула тонкая багровая полоска.       — Извини. — Видимо, во время резкого выпада Люк все же краем ножа скользнул по чужой коже.       Царапина было пустяковой. А вот его собственная рубашка пропиталась кровью. И Эймонд вдруг ввернул его в новое потрясение: надорвал рукав, оторвал ту часть, что была запачкана.       — Лучше скажи отцу, что подрался с мальчишками, чем то, что покалечил кого-то, — настойчиво посоветовал Эймонд. Так, что о варианте ослушаться даже не было мысли. — Он очень серьезно относится к… такому.       — А как он относится к тому, что ты отовариваешься у этой?..       — Мы знаем ее как хорошую знахарку, этого достаточно. Что еще приносит ей заработок, не мое дело.       — Заработок, — фыркнул Люк.       — Я так понимаю, с Эйгоном повеселиться не удалось, — едко произнес Эймонд, едва ли выдавая себя голосом, но Люк знал. Что он не будет в восторге от того, что компанию Эйгона предпочли его.       Извиняться больше не собирался, Люку казалось достаточным то, что у них уже несколько на двоих секретов. Он только опустил взгляд и, пока Эймонд разворачивал лошадь, усиленно дотирал кровь с руки.       Когда можно было отправляться в путь, Эймонд на миг задержал неясный взгляд на Люке, который не осмелился пока приближаться. И Эймонд сам сделал шаг навстречу. Выхватил тряпицу, упрятал ту в карман, а потом смахнул кончиками пальцев что-то с его щеки. Наверное, кровь и туда попала.       — Запомни этот момент. — Эймонд разочарованно сжал губы. — И подумай в следующий раз, когда решишь кинуться на кого-то.       Люк был уверен, что в этот раз, как и в предыдущие — на тренировочной площадке или на улицах Королевской Гавани, он ничего нового не надумает. Между «бей» и «беги» Люк всегда выберет бить, потому что вечно бежать не получится, рано или поздно тебя настигнут. Исключением стала та самая ночь, когда он в последний раз видел своих родных. Между убеждениями горячего сердца и спасением родных он все-таки за второе.       После того, как отмер, пришлось нагонять ушедшего на приличное расстояние Эймонда.       — Отношение твоего отца к крови как-то связано с верованием?       — Это как-то связано с проклятием Хелейны, — коротко кинул Эймонд, но к радости Люка повторно раскрыл рот. — Так он называет это. Ничего не говорит кроме того, что но нам нельзя ни при каком условии пустить чужую кровь. — Эймонд покосился на него, глядящего требовательно по привычке, жаждущего больше подробностей. — Тебя он не убьет за это, но и не одобрит.       И после недолгого молчания Люк решился задать вопрос, который заставил Эймонда остановить шаг.       — Эймонд, ты ведь к Мисарии только как к знахарке ходишь?       — Что ты сейчас спросил, твоя светлость? — он с возмущенным изумлением повернулся на Люка.       Тот виновато сжал губы и подтянул плечи к голове, а затем хмуро произнес:       — Мисария торгует этими услугами, как те идиоты и сказали?       — Я хожу к Мисарии исключительно за снадобьями, Люцерис. — И в этом «Люцерис» ощущалась живая, трепетная мольба. Но Люк и так верил. И был невероятно рад, что его вдруг назвали по имени. — А ты, стало быть, веришь первым встреченным на улицах пьяницам, которых только что покалечил? Думал, никого глупее брата уже не увижу...       — Прости, но с чего бы мне не верить им, — оживленно заспорил Люк, все еще переполненный волнением от пережитого. — Какая им выгода от клеветы? В этой части вряд ли у них имелся злой умысел…       Зато имелся другой злой умысел. Наверное, никаким словам таких людей не стоило доверять.