Можжевельник и его свойства

      Эймонд, отбросив мрачные мысли, уходил все дальше от веселого гомона. Сосредоточил слух на бурлящей жизни леса, полнящегося треском, шелестом и шумом, звонкой перекличкой птиц и журчанием реки вдалеке. И вскоре уловил выбивающийся из общей гармонии звук.       Это был топот ног.       Люк последовал за ним, прихватив пару кувшинов. По-прежнему чем-то крайне довольный — и с этой неприкрытой радостью встречающий его колючий взгляд. Эймонд неодобрительно глянул на подвернутые и высохшие уже штаны и голые щиколотки. Ничему его жизнь не учит, куда уж Эймонду пытаться.       Люк оправдался, когда подошел ближе:       — Ты говорил, что в нижней части леса не опасно.       Эймонд коротко вздохнул и продолжил идти, даже не подумав взять кувшин из его рук. Он остановился не для этого, а чтобы дать понять, что тут путь Люка кончается и дружной компанией они за водой не отправятся. Эймонд не нуждался в компании. И в воде — по крайней мере, сейчас.       Но Люк вырос не слишком уж догадливым.       — И посреди леса не опасно, если подозрительные ягоды с кустов не есть. — Эймонд буркнул еле слышно, следуя по намеченному пути.       Люк нагнал его сбоку.       — Так в чернике нет ничего подозрительного, откуда я мог знать, что у вас лес такой... неприветливый.       — Да ты бы и волчью ягоду от брусники не отличил, а все бы на лес пенял.       — Нет, ну почему! Про опасные красные ягоды мне, конечно, рассказывали…       Люк не умолкал, все оправдывая свою глупость, и, к горю Эймонда, ловко поспевал за ним. А голос слегка ломался каждый раз, когда он наступал на корни или камни, предательски выступающие из мягкой почвы. Когда они приближались к речке, что неслась неустанно с вершин гор, тараня себе путь между выточенными ею же глыбами, шагать стало еще больнее.       На берегу на каждом шагу подстерегали то острые грани, то россыпь иголок каменной крошки. И плотные ряды растительности леса сменялись хилыми, склонившимися к руслу деревцами. А взору наконец открывалось чистое небо, отражающееся всплесками голубого в полупрозрачном зеленоватом течении.       После переката река значительно расширялась и углублялась, одновременно завлекающая и пугающая. Они с Эйгоном никогда не ходили дальше этого облюбованного места, где о валуны хлестко бился вспененный поток, с ходу залетая в сосуд — только подставь. Но опасность все-таки затаилась и здесь. Когда подбираешься к воде, легко пропустить момент и поскользнуться, оказаться распятым на огромных, гладких плитах, — но от этого менее больно не будет.       — Я когда сказал на озере, что тебе лучше молчать, надеялся на более длительное время.       Люк в каком-то нездоровом припадке кинулся первее него, едва заслышал шум воды. Босиком между редких скудных кустиков, по каменистому берегу, вприпрыжку — из-за болезненных уколов. И в этот раз ему даже не требовались объяснения, — какое чудо! — он присел на колени, потянулся и приставил к бурным потокам горло кувшина.       Слава богам, в воду не полез, иначе его бы с непривычки снесло... И потерялся бы их драгоценный принц Люцерис в глубоких зеленых водах безымянной реки. Стало бы тогда легче?       Эймонду, конечно, ничего больше не мешало продолжить свой путь, кроме того, что он невольно поглядывал на Люка, страшась не успеть вовремя подхватить, если этот неумеха… И кроме того, что местечко, где Эймонд обычно сидел в уединении и собирался с мыслями, было Люком теперь захвачено. Его присутствием, его телом, голосом и вихрами темных кудрей, подскакивающими при каждом движении головы.       И Люк вскинулся, как только Эймонд возник над ним смурной тенью. Кудри запрыгали, сверкая рассеянными по ним крошечными капельками воды. Второй кувшин был набран; Эймонд склонился к первому и краем глаза заметил мелькнувшую в обратную от нужной стороны тень. Люк пошел чуть дальше, куда не стоило.       — Смотри!       Он присел опасно близко к кромке, чтобы разглядеть снующую по каменным верхушкам маленькую птичку, беспрестанно подмахивающую хвостом, что как миниатюрная водная мельница рассекал брызги. Ее, такую крохотную, вообще не волновал мощный поток воды. Птичка цепко стояла на камне, окунаясь раз за разом, чтобы попить.       — Это вилохвостка. — Птиц он, что ли, никогда не видел? — — Тебя отец на королевскую охоту не брал разве?       Люк на колкость не ответил.       — Если проследим за ней до гнезда, то найдем яйца.       По крайней мере, если бы по пути к их дому юный принц заблудился, то непременно бы выжил в дикой природе — не обремененный излишним сочувствием к маленьким прелестным созданиям.       — Их яйца нельзя есть, они ядовиты.       — Правда? — Люк повернулся и глянул на него своими невинными, распахнутыми от удивления глазами.       — Нет. — Эймонду даже не хотелось насмехаться, он только закатил глаз. — Совсем ничему тебя во дворцах твоих не учили?       — Ну, мой отец любитель просидеть с вином в одиночестве, — невпопад ответил он, — или прогуляться в бордель. — Эймонд обнаружил, что засмотрелся и глядел уже куда-то сквозь Люка, только когда тот резко возник рядом. — И с чего ты взял, что меня не учили? Может, я просто плохо слушал... — И ехидно улыбнулся. — Но тебя я бы послушал внимательно.       — Стоит ли тратить силы на такого нерадивого ученика? — фыркнул Эймонд, крепче обнял кувшин и двинулся по тропе к дому.       Люку пришлось вернуться назад, чтобы забрать второй кувшин, а затем он поравнялся с Эймондом. И больше не отставал.       — Правильно, что мы не начали охоту на яйца, — сообщил он с облегчением в голосе. Будто только что чуть не угробил своим решением целое государство. — Маленькое птичье сердце не выдержало бы такого потрясения.       Эймонд не сдержал косого взгляда, полного сомнений — это он всерьез?       — У птиц нет чувств. Ей гораздо страшнее было, пока ты разгадывал ее во все глаза. Да и ты бы не нашел искусно упрятанное в расщелине гнездо. Не достал бы. — А ведь упрямства принцу было не занимать; Эймонд усомнился в собственных словах.       — Ты так много знаешь, — произнес Люк с придыханием. Смешно ему было. Что ж, Эймонд шутом не нанимался.       Он ускорил шаг.       — Меня обучают, — снова бодро зазвенел чужой голос. — Владеть оружием. Истории учат, философии, политике и военному искусству. А о дикой природе я знаю мало.       — Что ж, у каждого своя стезя.       Ведь действительно. Если бы не умения Люка им бы не сладко пришлось в той стычке. И не только потому что Эймонду нельзя было проливать кровь. Он ведь совершенно не приспособлен к жизни в городе, что дышит разбоями, продажей телес и губящим душу алкоголем. Эйгон вот, если подумать, слишком «городской» для их семьи, но обречен жить с ними в глуши. Или, скорее, обречены они.       А в мире Эймонда платить нужно было благодарственной молитвой, бодрящие и расслабляющие напитки приносили только пользу телу, а все вокруг принадлежало необузданной силе природы. И ты мог лишь позаимствовать некоторые ее секреты и принять дары с предельным благоговением.       — Твои умения, наверное, не раз спасали тебе жизнь, — воодушевленно продолжал Люк, поглядывая то на него, то на тропинку. — И не только тебя, ай?       — Искусству заискивания тебя тоже обучали?       Люк не стал ничего отвечать в этот раз, усмехнулся и небрежно пожал плечами. Эймонду почти любое слово из его уст казалось насмешкой или попыткой оспорить его знания — и вдруг тишина.       — Зря ты так. Я же от души.       — Нет, — смягчившись, ответил Эймонд. — Никакие жизни мне спасать не приходилось. Только что ожоги да царапины лечить. Как с тобой тогда.       — Думаю, ты не раз спасал Эйгона после его попоек.       Люк звучал пренебрежительно, но Люк не мог выдать себя так нелепо. Если и был высокомерным сыном королевской крови, то не глупцом. Сейчас явно было неподходящее время. Эймонд повторил в уме его слова — и не обнаружил ничего грубого в озвученной правде. Сложно было не заметить ее, торчащую обтесанным, привычным камнем из мерного течения их в остальном спокойных будней.       Эймонд, может, тоже устал постоянно защищать брата, особенно перед отцом. Только перед отцом. Себя самого он фантазиями не тешил.       — Да, — выдохнув, забормотал Эймонд. — Раньше он вовсе не просыхал. Среди нас здравым рассудком боги одарили только меня.       — А что Хелейна?       — Я думаю, ты заметил, что она несколько… непривычно мыслит. И ведет себя. — Эймонд почувствовал, как стало в разы тяжелее от нужды подбирать слова. В мыслях, наедине с собой, он тоже этим занимался, все-таки сестра ему была ближе и дороже непутевого брата. — Уж не знаю, то ли самое проклятье повлияло на нее в детстве. Я и не помню ее другой.       — Так у нее это с детства?       — Я… не помню. Не уверен.       Эймонду не нравилось что-то не помнить. Эймонду очень не нравилось помнить только неприятные моменты из детства, когда они жались друг к дружке в сыром темном погребе. И он отвлекся на букашку, перебирающую лапками по рубашке на плече Люка. Смахнул невзначай и почувствовал напряжение тугих мышц под тканью. Люк был действительно неплохо натренирован.       Мысленно он невольно очертил изгибы своих рук, и тут же, повинуясь неясному порыву, выхватил у Люка второй кувшин. Зашагал быстрее: хоть какое-то у него было преимущество — его длинные ноги.

***

      — О, вернулись, — Эйгон оглянулся на шорох их шагов. Сам сидел у костра, палкой ковыряя объеденные огнем головешки. Снова сосредоточившись на своем занятии, пробубнил под нос: — И правда за водой ходили.       Когда Эймонд вернулся из дома без кувшинов, то по привычке подошел к Хелейне — спросить про ее самочувствие. А она по своей привычке сидела в одиночестве и что-то мастерила. Могла плести для себя, могла на продажу — травяных или тканевых кукол, могла вышивать. От нее никогда не требовали поторопиться, но отвозили на рынок, если скапливалось много. Ее рукоделие нравилось горожанам — и детям, и взрослым.       Они едва только парой слов перекинулись, как отец окликнул его.       — Поди сюда. Давай стол вынесем.       Свое странное решение отец объяснил тем, что время теплое подходит к концу и почему бы не поужинать во дворе, снова за большим столом, словно не кончался праздник «второго рождения». И ведь у них теперь был Люк, так веселее даже. Говорил отец. И еще он начал прихваливать мальчишку, поглядывая на то, как они с Эйгоном увлеченно беседовали у костра поодаль.       — Быстро схватывает, да? Хоть и принц.       — Он ведь не слабоумный, отец, — зачем-то заступился Эймонд, — всего лишь богатый.       Эймонд закончил очищать первую готовую рыбину, облизал пальцы и почувствовал легкий хлопок по руке.       — А твои где манеры, а? — возмутился отец, неодобрительно цокнув.       — А у нас тут не дворец, — буркнул Эймонд, на самом деле надеясь, что отец не услышит. Скорее всего, так и вышло. Он все поглядывал на Эйгона с Люком, может, пытался что-то расслышать. Присоединиться-то вдруг было бы не очень вежливо.       Раньше отца так не заботили вопросы чистоплотности, даже во время готовки. Все передавалось из рук в руки, изо рта в рот, между ними, родными людьми. Ну да, раньше и Люка в их семье не было. А теперь от отца искрило смехотворным восторгом при виде того, как его обожаемый принц справляется с самыми простецкими делами.       Эймонд делал гораздо значимые для их семьи вещи, гораздо опасные порой, но Эймондом никогда никто не восторгался. Может, за исключением, собственно, Люка. Он все-таки вырос в каменных лесах и нечасто взаимодействовал с землей и ее животворящей силой. Но зато, по королевской привычке, с удовольствием принимал похвалу, раздаривал улыбки, будто после победы в бою въезжал в город на колеснице. Только что руку не давал целовать.       — …что думаешь?       — Что? — Эймонд скользнул в последний раз по контуру чужого лица, на которое все резче ложился отсвет пламени.       — Я говорю, что Люку уже можно подменять тебя, разве нет?       Эймонд сдержал задушенный звук, впившись пальцами в подкопченное рыбное тельце.       — Не надо меня подменять. Я вполне… Отец, я заметил, что течение сегодня отдавало зеленой. — Эймонд ухватился за первую мысль, чтобы отвлечь и себя, и его от неприятного разговора, как вдруг осознал, <em>что именно</em> всплыло в памяти. Он слишком много сегодня отвлекался на Люка и чуть не пропустил! — Кажется, рыбки раби вернулись...       Отец ахнул:       — Это же замечательно! Сделаешь раствор и отправишь Люка к реке, пусть научится и этому.       — Сам?.. Одного?       — Конечно, — закивал отец с усмешкой. — Ты же сказал, что он не слабоумный. Вполне способный юноша. Я ему доверяю.       — Это я уже понял, — буркнул Эймонд. — Нельзя полагаться на его смышленость, вдруг он что-то сделает неправильно? Мы потом не совладаем с их полчищами. И воды не…       — Эймонд, — голос отцовский зазвучал строже. Он не злился, просто давал понять, что разговор окончен. — Люк справится.       Издалека брат с Люком выглядели как старые друзья, может, Эймонду в иных обстоятельствах не захотелось бы нарушать эту идиллию, но в этих у него было важное поручение. Но прежде им и так следовало закончить чесать языками и помочь с ужином. Эймонда подменять не требовалось, но отлынивать этим двоим он не позволит.       Эйгон, в конце концов, пожизненно лодырничал, а теперь у него еще и дружок появился, с которым можно было с бо́льшим удовольствием избегать работы по дому.       На полпути до Эймонда донесся обрывок разговора:       — Эймонд не доставал бредень уже несколько лет. С тех пор, как я подскользнулся и ударился головой во время работы. Но это была случайность, я не так безнадежен, как он думает.       — Да. Кажется, Эймонд не дает много шансов… людям, — последнее слово Люк договорил прямо перед тем, как поднял голову. Эймонд, воззрившись на него сверху вниз, надеялся, что его горло сжалось от страха.       — В нижней реке завелись вредители.       — Чудесно, — всплеснул Эйгон руками.       С таким измученным выражением лица, будто когда-либо ему лично приходилось их вытравливать. А не Эймонду каждый день таскаться в лес и прыгать по каменному берегу, по пояс стоять в воде, чтобы раствор достиг каждого притаившегося вредителя. И ни одна крошечная раби не выжила и не расплодилась.       Разумеется, Люк после порученного ему задания просиял как начищенный золой котелок и не прекращал до следующего дня. Наверное, и спал с этим самодовольным выражением на лице, если вообще спал. Когда Эймонд ранним утром вышел во двор, Люк уже сидел на месте Эйгона и, радостный до предела, приветствовал его. И неотрывно следил за каждым его шагом, не давая сосредоточиться.       Эймонд выдохнул с облегчением, наконец не чувствуя пытливого взгляда на себе, когда достаточно далеко отплыл.       По его возвращении это продолжилось. Люк не унимался, и с каждым мгновением Эймонду все сильнее хотелось ослушаться отца, вот просто из вредности. И мести. Конечно, он в основном трепался с домочадцами, участвовал в своеобразных забавах Хелейны, отцу помогал, ходил за водой снова — но Эймонд-то знал, о чем Люк думает, и чувствовал на себе мимолетные взгляды. Это уже походило на настоящую муку.       К его недолгому счастью, позже Люк с Эйгоном сначала ушли за дом окуривать бочки для копченостей, а потом и сам погреб. Эймонд решил, что самое время начал готовить раствор, чтобы не нужно было тратить силы на объяснение. И на многочисленные вопросы тоже не хотелось отвечать. Люк, по ощущениям, за сегодня задал их штук сто, только все они были одного порядка — «А когда уже?»       — О, ты уже начал, — к горю Эймонда, послышалось за спиной. Люк пристроился рядом и начал внимательно, а главное, молча, наблюдать, как Эймонд рвет в миску травы и некоторые цветы.       Опасность Люка в том и заключалась, что когда он не болтал — он думал. И думал не очень хорошие вещи, а потом делал их внезапно, потому что молча, сам себе заключал, что это отличная идея.       Так он и потянулся к одному из цветков, лежащих на столе. Эймонд тут же с затаенным упоением хлестко ударил его по руке, и он подтянул ее к себе.       — Не трогай ты. Ядовитое.       — Но ты же трогаешь. — Люк выразительно опустил глаза на пальцы Эймонда, которые прямо сейчас крошили лепестки.       — Я привыкший. Ты — нет.       — Чтобы привыкнуть, надо начать привыкать, — довольно произнес Люк, будто сообщил сакральное знание со страниц одной из умных философских книжек замковой библиотеки.       Эймонд тех книг не читал, но был уверен, что там такой ерунды не писали.       — Я сказал, не трогай, — чуть строже кинул Эймонд, когда увидел, как Люк снова тянется. Но, наверное, он это сделал забавы ради, чтобы подразнить. Много не надо было, чтобы вывести Эймонда из себя — особенно, когда это был Люк, — но он умело скрывал это.       Или неумело.       — Ты зол, что твой отец поручил это мне?       — С чего бы? Основная часть все равно зависит от меня. — Это, конечно, было неправдой. Одно дело приготовить раствор, другое, бо́льшее дело — подливать его в воду с определенными перерывами и в нужное время суток, когда раби не спали, а режим у них был своеобразный. — Я просто не люблю, когда приходят на все готовое. — Люк понимающе кивнул, глядя на ингредиенты, сминающиеся под пестиком. — Я свои рецепты сам придумывал. И проверял годами.       — Да я даже не запомнил, что там в твоем зелье.       Эймонд прекратил движения, нечаянно звучно стукнув ступкой о стол.       — Я не колдун. — Люк опасливо поднял на него глаза, Эймонд и сам не ожидал, что прозвучит так резко. — А это не зелье. Раствор.       — Хорошо, — Люк примирительно вскинул ладони. — Раствор так раствор. Я все равно не запомнил. И когда покину вас, не стану выдавать твои… рецепты за свои.       Покинет их... Поскорее бы. Эймонд удержался от ехидного вопроса, как скоро это случится.       — А почему и тут можжевельник?       Он притащил с собой полуистлевшую скрутку из погреба, который они окуривали. Поднял перед собой, отчего Эймонд внутренне вздрогнул, заметя краем глаза мелькнувшее зеленое пятно.       Почему-почему. Какой еще более идиотский вопрос можно было задать? Эймонд начинал жалеть, что Люк не планировал вероломно выкрасть его рецепты и не спрашивал по делу. Спрашивал, почему они используют от плесени ветки дерева, которое спасает от плесени…       — Свойства у него такие. Что за вопрос?       — Столько свойств у одного растения, — как-то не очень воодушевленно закачал он головой. — Сколько же проблем могут решить все остальные.       — Чтобы весь лес изучить не хватит целой жизни. — Удивительно, но Эймонд понял, отчего Люку сделалось невесело. — Так что мы пытаемся выжать как можно больше полезных свойств из тех, что нам известны.       — К сожалению, не все болезни поддаются лечению травами. И не все яды имеют противоядие...       Нет, все-таки Эймонд не понимал, что там у Люка на уме. Сам с собой, кажется, разговаривал — так мог бы это подальше от него делать!       — Надо же, так ваши великие ученые, которые заперлись в своих башнях, не все на свете знают?       Люк нахмурил брови на такое, не хотел подыгрывать. Жаль, это бы Эймонда хоть немного развеселило — если бы он начал упрямиться и доказывать, как правителям важна судьба народа. Что, пока простолюдины каждый день смиренно хоронят стариков и детей, у них в замковых хранилищах нет снадобий от любого чиха.       Люк задумчиво постучал по столу пальцами и удрученно изрек:       — Спасать от смерти мы еще не научились. Н-да… — И тут же оживился. — А что за рыбки такие, которых травить надо? Я знаю один более приятный способ.       Эймонд вскинул бровь, не поворачивая головы. Он полагал, Люк и так заметил, он же имел отвратительную привычку пялиться, а еще стоять слишком близко и впечатленно вздыхать.       — Это какой?       — Изловить их всех да съесть, — и засмеялся. — У нас ведь в отряде самый искусный рыбак на всем приозерье.       — Потому что это не рыбки вовсе, — равнодушный к неумелой лести, отвечал Эймонд. — Мы просто их так зовем за схожесть. Это скверные существа, приплывают, плодят потомство, которое заполняет собой всю воду, так что та дребезжит, как студень. Потом не вытравишь. Нужно отслеживать их приближение и тут же гнать.       — Да уж, — вздохнул Люцерис, — вот порядочные рыбы проплывают мимо.       — И много ты порядочных рыб знаешь? — Эймонд указал пальцем на миску на краю стола, и Люк без промедлений подал ее.       — Самолично не знаком. Мне рассказывали. Молоко? — Эймонд кивнул, несмотря на то, что очередной глупый вопрос даже ответа не требовал. — И не скисло даже! — Люк изумленно обвел взглядом посуду, когда Эймонд зачерпнул пару капелек пальцами.       — Теперь скиснет.       — На солнце же стояло, — не унимался он.       — Ты удивишься, мой принц... Это посуда из можжевельника. И у него и такое свойство есть.       Люк присел и припал локтями к столу, чтобы поразившая его посудина находилась на уровне глаз. Начал разглядывать древесные узоры на гладкой поверхности. Склонил голову, так что кудри снова вздрогнули. И грустно вздохнул.       — Все больше мечтаю стать можжевельником.       Совсем уже ополоумел.       — Зачем?       — Чтобы все мочь. И так, и эдак. А сейчас толку с меня — только в уличной драке выстоять. И то не голыми руками, а иначе — бесславная гибель и унылая компания праотцов.       — Что еще тебе нужно? Кто-то и того не умеет.       Кто-то только травки перебирать может да рыбу ловить. Потому что отец не считал нужным, что постоять за себя и причинить вред недоброжелателю — необходимое умение. У отца имелись свои особенные представления о греховности кровопролития, и о причинах он никогда не рассказывал.       — Хорошо тебе говорить, когда столько умеешь. Если бы я не выбрался на тропинку тогда в лесу, заплутал бы и умер с голоду. Я это сейчас понимаю, смотря на тебя. — И действительно посмотрел, снизу вверх, почти влюбленно, словно Эймонд девица какая и он признавался в чувствах. — Без оружия — я ничто. Изловил бы руками зверьков каких-нибудь по первости, а потом... — Люцерис дернул уголком рта. — Бесславная гибель и унылая компания праотцов. — И поднялся. — Так что мне нужно делать?       Пока объяснял «ритуал», как его снова ошибочно назвал Люк, Эймонд почти поверил, что он справится. Само поручение было несложным, а Люк к тому же с горящими глазами слушать обо всех особенностях жизни раби. Но как только за спиной возник Эйгон, он тут же откинул всю свою напускную сосредоточенность.       — Малыш Люк, смотри, что нашел!       — Люцерис. — Эймонд одернул его за руку, и то ли болезненно вышло, то ли просто от неожиданности — Люк ошалело уставился на него, сделав шаг обратно. — Это важно. Ты запомнил?       — Запомнил, — пролепетал он. — Не очень сложно ведь. — И потирая кожу под рубашкой, коротко оглянулся на Эйгона.       Эймонд тоже посмотрел в ту сторону. Чтобы увидеть, что братец отыскал их старые игрушки — деревянные, отсыревшие мечи, которые однажды были заброшены так далеко, что Эймонд успел забыть, в какие игры они прежде играли. До того, как отец начал злиться на любой намек на оружие.       — Сгинь, — рявкнул Эймонд, когда брат приблизился, покричав пару раз у дома и не дождавшись Люка.       Эйгона так просто было не спугнуть. Он уперся о стол, игриво махнув бедром, и обвел взглядом заготовку будущего раствора и остатки ингредиентов.       — Сегодня у тебя лицо особенно напряженное. Как когда тебе рыбки раби в трусы залезли.       Люк вопреки ожиданиям Эйгона не засмеялся, даже не посмотрел на него, обернулся к Эймонду.       — Об этом я не подумал… Эти вредители опасны для меня?       — Не слушай его, — Эймонд только окатил брата угрюмым взором. — У Эйгона фантазий — что воды в реке. Раби вообще человеком не интересуются.       Люцериса, на удивление, его слова убедили, хотя он сразу после шутки Эйгона сделался бледным.       — А носился ты тогда по берегу — будь здоров. Что же у Эймонда было в штанах? — Они с Люком обменялись смешливыми взглядами, видимо, теперь у Люка было достаточно свободно в голове, раз он нашел там место для дурацких шуточек Эйгона.       И для дурака Эйгона — в сердце.       — Гораздо более важный вопрос, что у Эйгона в голове. — Эймонд сгреб в руку истолченные травы и поспешил прочь. Подальше от этих неразлучников. — Люцерис, убери.       И Люк не стал упрямиться, действительно все убрал. Эймонд наблюдал издалека, как они с Эйгоном снова увлеченно что-то обсуждали во время этого. Смеялись. Потом до самого вечера тренировались на деревянных мечах, и Эймонд со странной радостью поглядывал на отца и подмечал его неодобрительный взгляд. Но тот ничего не сказал им: во взрослом возрасте этими мечиками покалечиться было сложно.       Неудивительно, что Люк проспал свой первый подъем. У Эймонда все работало отлаженно, тело в единении с рассудком, сон уходил ровно тогда, когда ему было нужно.       Он поднялся с постели и глянул на похрапывающего у стены брата, прямо за ней спал его обожаемый дружок, видимо, утомленный их тренировками. Но Эймонд странным образом тут же смягчился. С чего бы Люку, встающему по другим правилам много лет, выучиться с первого раза подниматься посреди ночи? Даже Эйгон не приучился.       — Люцерис, вставай. — Эймонд возник над ним и прошептал достаточно громко, удивился, что этого было мало.       Но как только он тронул чужое плечо, его запястье сразу обхватила крепкая рука и перед лицом свернуло острие клинка. Люк уже сидел и заполошно дышал, пытаясь осознать, к чьему горлу приставил нож. Когда на лице его отобразилось понимание, брови взметнулись вверх.       — Эймонд…       Эймонд тут же отобрал из его крепкой хватки оружие. Люк не противился; долго смотрел ему на шею, пока Эймонд не понял, что по коже щекотно стекает тонкая багряная капля и не утер ту пальцем. В руках у него был второй из двух ножей-кинжалов, которые они с братом купили в тайне от отца. Единственное оружие в их доме — на всякий случай. И то, случай такой мог представиться лишь в городе, там они их открыто и носили.       — Кто тебе сказал, что спать с ножом под подушкой — хорошая идея?       — Мой страх за свою жизнь, — упрямо пробурчал Люк, хотя только что чуть не заплакал от испуга. Испуга, что причинит нечаянный вред.       — А если бы это была Хелейна? Ты у Эйгона его стащил? — Люк попытался мягким движение отобрать не-свой кинжал, но Эймонд вертко упрятал тот за спину. — Я всегда узнаю его. Мы с Эйгоном купили их давным-давно. И в тайне. — Он особенно нажал на последнем слове, тут же представляя, что было бы, обнаруж это отец.       — Он сам мне дал. Для защиты. Ваш дом все-таки не неприступный замок.       — Таким, как ты, вообще оружие давать нельзя. Кидаешься при первой возможности.       — Я тогда нас спас.       — А сейчас бы прирезал меня. А потом себя — с горя.       — Я бы не так сильно горевал, — с улыбкой в голосе пробурчал Люцерис, когда они уже вышли во двор, к осевшей на кожу ночной прохладе.       — Будешь острить, пойдешь в лес один. Хотя, впрочем... — Может быть, никогда еще Эймонд не был так решителен, как в этот момент. Он вложил в руку Люка бутылек с первой порцией отвара, развернул его за плечи к тропинке, уходящей в густую темноту между стволов. — Иди. Ты же внимательно слушал, все запомнил.       Можно было отчетливо проследить, как Люк сглотнул комок в горле, когда оглянулся через плечо. Но он быстро собрался и сделал несколько резких шагов вперед. Еще немного подумал, то ли вспоминая порядок, то ли набираясь смелости, и зашагал уже без остановки.       Эймонду вспомнилось, как он готовил травяную мазь и чай тогда, после их первого похода в лес, как тряслись руки. Не от страха ударить в грязь лицом перед драгоценным гостем, а от паники, сковавшей все внутренности — что если он ошибется и по его вине погибнет человек?       Не кто-то из родных — с ними он все предусмотрел, изучил все возможные свойства можжевельника и прочих полезных растений — на любую напасть. А то происшествие с Люком не предвидел...       Неудачная травля раби не приведет ни к чьей смерти, по крайней мере, не напрямую. Эймонду думалось, Люк переживал не меньше. Не леса страшился и не ударить в грязь лицом, а подвести отца, который ему доверился. Эймонда такой расклад должен был бы порадовать — но то было слишком глупо и недостойно. Глупо в первую очередь, потому что ошибка Люка навредит им всем.       Хотелось бы поупрямиться чуть дольше, но едва Люка укрыли тени леса, Эймонд последовал по тому же пути. Прежде сняв сапоги, двигался он тихо, тщательно избегая трескучих веток под ногами. Проводил Люка до самой реки и спрятался за деревом. Подглядел, как Люцерис беспокойно отирал руки о бока, как уложил бутылек на берег и смотрел на него выжидающе, нервно поджимая пальцы ног. По-прежнему таскался в лес босым.       Люк стойко претерпел прохладу воды, пока двигался в середину почти стоящего течения (потому водой они запасались выше этого места). Быстро привык и уже не хмурился, сосредоточенно скользил взглядом по серебрящейся глади, водя закрытым бутыльком над поверхностью. Вспоминая и повторяя движения. Все-таки надумал себе их какое-то магическое значение.       Эймонд в этой части не был уверен. Может, порядок движений в самом деле какой-то ценностью и не обладал. Проверять обратное он не станет, пока это работало, этому не нужны были изменения. Как бы любопытный и охочий до новых открытий Люцерис его ни осуждал.       Ему было легко рассуждать — а что если попробовать иначе? А что если не согревать Хелейну? А если не дать ей лекарство? А если не пританцовывать для рыбок раби под луной, подливая отраву? Может, с ними поговорить и заключить мир? Его же обучали ораторскому и военному искусству.       Во дворце стражники, кухарки и нянечки постоянно бдят: подбегут утереть королевский рот или королевскую задницу, если присядет в лужу. Лекари с приходом каждой новой хвори будут неустанно смешивать все доступные им цветы и травы в поисках лекарства. У них и Люка в распоряжении было множество попыток, у Эймонда — только одна. А иначе…       Унылая компания праотцов, так он говорил. Проще говоря, смерть. А жизнь у Эймонда — проще некуда.       Он отвлекся от своих мыслей и заметил, что Люк уже давно обсыхал на берегу. Хотя странное дело — ночью обсыхать. Люк присел у края и разглядывал дрожащие блики на воде. Думал о чем-то, не спешил возвращаться домой. Эймонд ведь ждал его там и переживал, чего расселся? Но кто знает, что там было видно Люку, Эймонд ведь изо всех сил старался это скрыть.       Дальше, согласно заметкам Эймонда, раби начинали плодиться. В пригретой солнцем заводи посреди жаркого дня. Пусть вчера ночью Эймонд убедился, что Люк его и правда слушал и на него можно было положиться, он все-таки решил опять подглядеть тайком. Но на следующий день отец заметил идущего следом Эймонда и строго наказал оставить Люка в покое — по крайней мере, в этом деле. Он, мол, Люку доверял и Эймонду пора было начать.       И из этого похода Люк вернулся с победой. Девиц не целовал, руками не махал, но чуть ли не лобызался с Эйгоном, который радостно его встречал. Все дождаться не мог, когда его драгоценный друг вернется, чтобы они снова начали колотить мечами с глухим звуком, что разлетался по всему двору.       Оставался последний бутылек. Эймонд подозревал, что к этому дню от полчищ раби ничего почти не осталось, погибшие личинки унесло течением, а дурно пахнущая жидкость только лишь подгоняла прочь, как побитую собаку — нога пьяницы, самых живучих, но ослабленных. Люку завершил потравку следующей ночью, только в этот раз на берегу обсыхать не думал — наоборот развел сырость. Уселся на корточки, лицо в ладонях спрятал и тихонько захныкал.       Вдали от семьи и в этой неизвестности ему было нелегко — ясно как день, но Эймонд до этого момента и не задумывался. Люк всегда оставался бодрым и неустанно восхищенным. Но вот его тоска вышла скупыми слезами. У Эймонда все было иначе: тревогами было расписано все его лицо, а решение существующих проблем он искал в окружающем природным изобилии. Слезы ничего не решали, он ведь с детства это знал.       Под ногами предательски хрустнул лесной покров, моментально выдавая его. Но Люк не сразу обратил внимание, даже не вздрогнул, будто заранее знал, что это не угроза, а всего лишь... Эймонд. Он поднял голову позже, украдкой утирая лицо.       — Хорошо, — выдавил Эймонд из сухого горла, после того, как заметался, ища нужные слова — да хоть какие-то! Ночь сегодня была темной, но Эймонд разглядел обращенные к нему заплаканные глаза. — Хорошо справился.       — Хоть с чем-то, — пожал Люк плечами, поднимаясь и подхватывая рубашку с земли. Он выпрямился и тут же натянул ее на еще влажное тело, подергал немного ткань, чтоб не липла сильно. — Ты решил убедиться, что я ничего не испорчу?       Эймонд нервно перебрал пальцами ног и невольно взглянул на них, чем привлек внимание и Люка. Они теперь оба смотрели на их босые ноги, стоящие недалеко друг от друга.       — Решил поздравить тебя с окончанием боевого крещения. Полчища рыбок раби положил, — Эймонд довольно хмыкнул. — Не иначе как за такое титул рыцаря дают.       — Рыцарь «приозерья»? Наверное, я такого и заслуживаю.       Эймонд отчетливо фыркнул, чтобы Люк уж точно не подумал, что он совсем не оскорбился.       — Вполне себе достойный титул, мой привередливый принц.       — Для тебя, может. Но мое место не здесь.       — Так чего ты тут торчишь тогда?       Эймонд поинтересовался беззлобно, и Люк, кажется, понял, потому что отвечал миролюбиво и все с той же тоской в прежде звонком голосе.       — Потому что пока это мое единственное полезное свойство — спрятаться и не доставлять проблем. — На Эймонда Люк не смотрел, рассеяно водил взглядом по воде и противолежащему берегу. — Потому что мне не повезло родиться бастардом. И уже одним своим рождением нести угрозу. Прям как у этих маленьких рыбок.       Эймонду на ум первым пришло лишь возмутиться вполсилы:       — Да не рыбки они. Вредители и все. Ты не вредитель. — И удивился своим же словам. В самом начале только так Люка и называл в мыслях. — Приплывают на нашу землю… — Люк издал смешок, и Эймонд сам повеселел от своей оговорки. — Приплывают в нашу воду и крадут все, до чего усики дотянутся. Ты же ничье место не крал? Все по праву твое.       — Не все с тобой согласятся.       Люк глядел на него своими невинными, распахнутыми глазами так внимательно, что у Эймонда странным образом замирало сердце. Нужно было сказать что-то еще? Что-то, что вернуло бы блеск улыбки на вечно довольное лицо. И губы сами собой размыкались, в кой-то веки с них не капал яд.       — Со мной по многим вещам не все согласятся. С тобой тоже. Так какая разница.       — Разница в том, что несогласные с тобой толпы опасны. Как и крысы-одиночки, шныряющие по замку.       — Как правильно, что Хелейна их остерегается, — усмехнулся Эймонд. И заразил Люка, тот распрямил хмурые брови. — Но могу тебя заверить, что у нас крыс нет.       — Жаль. Я, может, тоже бы хотел себе такую кровать, как у Хелейны.       Они поднялись чуть выше, на узкую тропку, чтобы обойти лежащий на пути каменистый берег. Их ступни достаточно настрадались.       — Я мог бы смастерить для тебя. Если хорошо попросишь.       — Ее же для Хелейны сделал Эйгон. Я попрошу его.       — Давно это было... Знаешь народное выражение «Мастерство не пропьешь»? В случае с Эйгоном это не работает.