Можжевельник и его свойства

      Тот разговор под луной Эймонд долго не выпускал из мыслей, и казалось, что что-то внутри него изменилось. Прямо там. И все же за грудиной, как прежде, трепыхалось бессильное раздражение, когда в последующие дни он обнаруживал Люка в компании Эйгона. Удары деревянных клинков друг о друга отдавались в голове. Каждый долетавший до него смешок.       Хуже этого, как ни странно, оказалось обнаружить Эйгона вдруг в одиночестве на берегу после возвращения с рыбалки. Обычно в это время они во всю тренировались, под особенно жгучим утренним солнцем потея, но с растянутыми до ушей улыбками. Пусть и раздражало, но это со временем стало привычным, мерилом спокойствия и обыкновенности. Сегодня что-то изменилось.       — Где Люк?       — Умоляю, братец, ты еще одной ногой в лодке, а уже о своем принце беспокоишься.       — Люк где? — надавил Эймонд, напряженно оглядывая двор. Ни единого движения, кроме ленивых колыханий редких пучков травы. Отец был в доме, Хелейна дремала под деревом. — Меня только лишь волнует, кто будет помогать тебе с засолом.       — Ага, — хохотнул Эйгон, — я бы тоже так сказал, если бы не хотел себя выдавать… Да за водой пошел.       — Воды полно.       Эйгон неспешно поднялся, все это время мучая Эймонда молчанием, а потом уложил руку на плечо и обвел взглядом брызги воды на рубашке и намокшие штаны.       — Это у вас в океяне, братец, ее полно. А у на-ас…       — Отвяжись, — буркнул Эймонд, скидывая его руку и прерывая шутовское выступление.       Позже Люк вернулся с полными кувшинами, но Эймонд был уверен, что совсем недавно их набирал. Списав все на усталость, он отбросил странные мысли, но они настигли его через время посреди ночи и не дали уснуть.       Уже несколько дней Люк и Эйгон не тренировались и стали проводить подозрительно мало времени вместе. Даже Хелейна однажды среди дня спросила, где Люк, а ее такие вещи никогда не волновали. В тот момент Эймонд и отметил, что Люка вокруг него стало ощутимо мало. Недостаточно. Под руку не лез, помощь не предлагал, языком не чесал — даже где-то в отдалении. И, видимо, совсем перестал уделять время Хелейне, раз даже она заметила.       Свое неясное беспокойство Эймонд объяснить не мог, ведь у нижней реки Люку ничего не угрожало, выше он не сунется, да к тому же научился не совать в рот что попало. Было что-то странное, как и в одинаковом количестве ягод черники на ветках, что любвеобильному Люку вдруг милей стала компания молчаливых деревьев.       В одну из ночей, когда мысли снова согнали сон, Эймонду повезло услышать скрип половиц. Судя по остальным звукам кто-то, не заботясь о том, что выдаст себя, обувался, а кто — сомнений не оставалось, учитывая все эти странности в последнее время.       Эймонда, когда он вышел из дома, встретил расчерченный рыжей полоской небосвод, врезающийся в гладь озера. Вдыхая стылый предрассветный воздух, он наблюдал, как в сторону леса движется высокая фигурка с каким-то свертком в руках. Это точно был Люк — и он точно слишком рано для порядочного человека отправился в лес.       Эймонду уже доводилось следить за Люком и оставаться незамеченным. Страх выдать свой интерес или увидеть то, что ему видеть не следовало имелся, а все ж убедиться, что таинственные походы Люка безобидны — было важнее любого позора.       Внутри заворошился стыд, когда Эймонд увидел, как Люк всего лишь присел у берега, разложив сверток со вчерашним пирогом. Странное, однако, занятие для предрассветного часа, но запретить Люку пикник в одиночестве он не мог. Может, за этим крылось что-то еще, но Эймонд явно не собирался, как последний негодяй, ловить его с поличным ночью. И он уже собирался так же бесшумно двинуться назад, как слабый шелест и потрескивание леса разбавил звук хлесткого удара по воде.       Эймонд вытянул шею и заморгал, пытаясь согнать мираж. Но нет, он только четче разглядел вынырнувшую из воды русалку, что ударила хвостом в знак приветствия. И тут же двинулась к берегу, безбоязненно приблизилась к Люку. Он показал ей пирог, дал понюхать, чтобы затем тихо рассмеяться, когда она поморщила носом. И пуститься в рассказ о своей жизни до и после побега из замка — до Эймонда долетали лишь отголоски.       Когда русалка потянулась, чтобы поцеловать Люка в щеку, Эймонд понял, что теперь точно присутствует при том, что ему не положено видеть. Стыдно ему не стало, только противно почему-то. Он ненароком тоже поморщил нос.

***

      Повода, как сообщить о своем тайном знании, придумывать не пришлось. Люк особо и не скрывал новое знакомство, потому что, разумеется, Люк ничего страшного в своем новом знакомстве не видел. Неудивительно для того, кто с дикой природой только в книжках встречался. И Эймонд непременно должен был сообщить глупцу о его глупости.       — Кажется, моя компания не была тебе нужна, — огрызнулся Люк, когда после нескольких тщетных уговоров, Эймонд нагнал его и одернул за плечо.       Его взгляд обжег сильнее кострища, и, как бы Эймонд ни хотел видеть Люка исключительно злым, вероломным вредителем, в этом жесте было что-то инородное, не Люково совсем.       — Она мне все еще не нужна. Мне нужно, чтобы ты не создавал проблем. Люди неспроста с русалками не водятся.       Эймонд коротко оглянулся на присутствующих во дворе Эйгона и Хелейну, надеясь, что те подтвердят его слова. Но они лишь пытливо наблюдали.       — С морскими сиренами не водятся, — продолжал защищаться Люк. — Рейна — речнушка. Нет у нее злого умысла.       Эймонд, может, тоже не знал, чем грозила дружба с русалкой. Никто не знал. Только вот любой дружащий с головой человек понимал, как опасно приближаться к подозрительного вида растениям и диким созданиям. Чужая душа — потемки, а уж если это такое отличное от тебя существо, со своими привычками и порядками…       И только Люку нужно было залезть везде. И лучше бы он продолжал лезть под руку и в его лодку.       — Братец, ну правда, — Эйгон наконец соизволил подать голос, только не в пользу Эймонда, — дай юному принцу познать все прелести… дружбы с девицей. — Он подошел сзади, присмиряюще уложил руку ему на плечо. — Может, это все, что ему светит в нашей глуши, — и хохотнул.       — Ей просто нужен друг. — Хелейна на резкий взгляд Эймонда сомкнула губы и отвернулась.       — Она безвредна! — Люк чуть ли ногой не топнул, и Эймонд в распахнутых его глазах вместо прежнего задора, тоски по дому или немой благодарности в ту ночь, увидел заволоченную пеленой зелень.       — Ага, как же!       Он грубо ухватил Люка за подбородок и развернул к Эйгону той щекой, на которой заметил маленькое синеватое пятнышко. Сине-зеленое даже, как плесень, которая только начала въедаться в пищу. И стоило уже начинать молиться богам, чтоб эта схожесть оказалась случайной.       Люк сделался еще злее, ударил Эймонда по руке, отбрасывая, напряг плечи и своей безмолвной угрозой доходчиво объяснил, что ему <em>не следует</em> больше препятствовать. Эймонд так и замер на месте, сверля глазом удаляющуюся спину.       Испугаться Люка ощущалось странным, пусть он и мастерски владел оружием, пусть тренировался лучшими мастерами, которые прошли через множество настоящих сражений. Эймонд сражался только с окружающей природой, хотя честнее было сказать — сдерживал как мог ее неуемную силу. Она то и дело пыталась его прикончить, но ведь и одаривала щедро.       Испугаться Люка ощущалось чем-то новым. И этот Люк ничего общего не имел со знакомым ему принцем.       Настоящий Люк безоглядно кидался на врага, но ни за что бы не стал решать вопросы силой с теми, кто в какой-то мере был ему дорог. А этому Люку, кажется, все вокруг, кроме его русалочки, виделись врагами.

***

      — У него цветение! — Эймонд сразу же нашел Эйгона, вернувшись из города, куда сорвался, чтобы поинтересоваться у Мисарии, не знает ли она случайно что-то о «плесени» на коже. Она случайно знала. Но не много. — Это не лекарство, но поможет разуму проясниться. — Эймонд потряс в воздухе бутыльком.       Эйгон безучастно выслушал, задрав голову, а потом поднялся и стал выглядеть еще более скучающим. Хлопнул Эймонда по плечу и скривил уголок рта.       — Ты бы занялся чем-нибудь другим, братец. Все, нет твоего Люка, охомутали. Успокойся.       — Ты вообще слышал, что я сказал? — кинул Эймонд уже ему в спину.       — Да. Что-то там про цветение, бла-бла, Рейна забрала все внимание Люка, бла-бла, я не ценил, что имел…       — Ты не пробиваемый идиот, послушай меня!       — Да поздно уже. Оставь влюбленных в покое.       Эйгон слушать не стал. К счастью, послушал отец.       И согласился с тем, что ни на что безобидное это не похоже. Уже и он мог ясно видеть пятно на щеке Люка, растущее с каждым днем. И так как настоящего лекарства у них не имелось, они решили напрямую у виновницы его испросить. Для того требовалось хоть ненадолго отвлечь Люка. Если напрямую не препятствовать, он вел себя довольно мирно, так что отец попросил его о помощи по дому.       Эймонд в это время ринулся в лес, к тому месту в реке, где совсем недавно они травили рыбок раби — а теперь в заводи завелся новый вредитель. И этот вредитель трусливо нырнул обратно в воду, когда увидел строгое лицо Эймонда вместо вечно улыбающегося ей Люка. Эймонд следил за ними несколько встреч, подгадал время, в которое нужно было явиться на берег.       — Стой! Я от Люц… Люка.       Это речнушку убедило. И хорошо, что она не уплыла далеко и вообще не кинулась прочь со страху. Наверное, как бы ни была опаслива, а все равно любопытная. Такая же, как Люк.       — Ты знаешь, что у Люка за зараза…? — Он присел, коснувшись коленом земли, поддался чуть вперед. Пытался смягчить взгляд, чтобы она хотя бы не сразу прочла в нем неистовое желание ее удушить. Она, впрочем, то ли глупой была, то ли притворялась хорошо. Захлопала своими влажными ресницами. — Ты не могла не заметить.       Она быстро сдалась и подала робкой голосок:       — Я не уверена…       — Зато я уверен. Цветение его убьет! — Конечно, в глазах ее понимания больше не стало, это все-таки название, которое придумали люди. Неизвестно, как на своем языке русалки называли это.       Добродушная мягкость на лице оторопевшей речнушки убедили Эймонда в том, что она не знала о последствиях своего поцелуя, что не замыслила ничего дурного с самого начала. Но от этого ревущая буря внутри не стала тише — как можно раздаривать свои поцелуи, если даже не знаешь, какие у них свойства? Стоили с Люком друг друга: еще одна, что решила подружиться с созданием, о котором ничего не знала.       — Я не… не думала, что так будет.       — Это я уже понял.       Она подплыла ближе, искренне обеспокоенная, но какой был толк от ее виновато поджатых губ? Рецепт лекарства ей не был известен.       — Когда мы достигаем нужного возраста… то полагается отправиться в одинокое путешествие. Увидеть новые стороны привычного мира. И по возвращении нам предстоит запечатлеться с возлюбленным. Поцелуем. Я не… — голос речнушки дрогнул, она могла бы заплакать, если б умела (Эймонд не знал наверняка). — Я и не думала, что это сработает на человеке. Я и не думала, что это навредит…       — Тебе что, взрослые не рассказали, что не следует целовать первого встречного? — Эймонд со злорадством подумал, что, если бы Эйгон покрывался плесенью каждый раз, как он лез к незнакомой девице по пьяни, это бы научило его благоразумию.       — Он не первый встречный. Мы друзья!       И в ответ на ее детское возмущение Эймонд без жалости прорычал:       — Что ж, теперь ваша дружба его прикончит!       Речнушка прикрыла рот рукой и широко распахнула глаза. Удивительно, что эти жестокие слова оказались гораздо убедительнее бросающейся в глаза проказы на лице дорого друга.       — Эймонд!       — И он, кажется, иначе смотрит на ваше приятельство.       Эймонд уже смиренно отползал подальше от берега, чтобы ему не прилетело тяжелой рукой. Да и речнушка отплыла от берега, перепугавшись яростного вскрика Люка. Ну пусть полюбуется, что ее нежный поцелуй сотворил с ним! Он-то явно, по уши влюбленный, бешено озирающийся по сторонам и рвущийся защищать ее, не считал русалку за просто добрую подругу.       Эймонда вдруг осенила догадка, что, если не «плесень», Люка убьет неостановимое желание быть рядом. Полезет за нею в воду и утонет...       Его всю жизнь мрачной тенью преследовало ощущение, что отец что-то упорно скрывает. Что отец никогда не делился ни своими переживаниями, ни причинами хвори Хелейны, ни даже тем, почему в детстве им приходилось прятаться в погребе от королевской стражи, заявляющейся зачем-то в такую глушь. Эймонд бы никогда не сумел подготовиться к этому знанию, сколько бы ни размышлял. А на несчастную речнушку разом обрушилась вся правда о смертоносной силе ее поцелуев. На мир ее беззаботной юности обрушилась буря.       Но, по крайней мере, это не неизвестность.       — Не подходи к ней! — Рассмотрев свою возлюбленную и убедившись, что та цела, Люк обратился к Эймонду, злобно сверкая заволоченными пеленой глазами.       — Я не причиню ей вреда, — Эймонд примирительно выставил руки, сидя на земле. Подниматься он опасался, сейчас у него была выгодная позиция для защиты. Повернуться спиной к Люку он бы не рискнул.       — Я знаю тебя, Эймонд! — Люк явно знал какого-то другого Эймонда, потому что не так уж много разговоров они разделили за все это время для такого смелого заявления. Да и Люк перед ним стоял совершенно другой. — Ты ненавидишь Рейну.       Тоже не совсем правда. Эймонд ненавидел свою беспомощность и саму глупость, которой была наделена природа. В ней можно было убить поцелуем! И все-таки, Эймонду не раз приходилось убеждаться и в мудрости той; он не сомневался, что Люка они спасти сумеют. Они. Без помощи речнушки ему не справиться. Пусть она в свои годы еще не до конца саму себя знала. Да и кто знал?.. Эймонд вот тоже нет.       — Люк, мой чудесный друг, — пролепетала Рейна, борясь с дрожью в голосе. Она теперь увидела другую его сторону и позабыть было сложно. Даже если он оборачивался к ней и снова делался ласковым и покорным. — Тебе не стоит опасаться за меня. Твой брат мне ничего не сделал.       — Он мне не брат, — нахмурился Люк, беря руки Рейны в свои. — Он злобный, завистливый уродец, который хочет нас разлучить.       — Нет, это не так. Я всегда буду твоей. — Речнушка быстро сообразила, как утихомирить его, и поглядела за плечо, чтобы дать понять Эймонду, что подыгрывает. — Эймонд очень рад за нас. Смотри.       Ну поглумиться повода не упустила. Эймонду пришлось натянуть счастливую улыбку, чтобы бешеный зверек, грызший Люку головешку изнутри, подуспокоился.       — На свадьбу не забудьте позвать.       — Мне нужно отлучиться ненадолго.       — Нет!       Эймонд со своего места почувствовал, как больно Люк сжал ее руки, которых только что трепетно касался.       — Ненадолго, — пропищала она, пытаясь совладать с болезненной гримасой на лице. — Хочу рассказать сестрам о тебе. Они будут рады познакомиться.       — Позови их, — строгим тоном скомандовал Люк.<br /> Хватка его крепла. — Как позвала меня.       Эймонд понял, что Люк в том состоянии, когда никакие уговоры не убедят его хоть на миг оторваться от возлюбленной. И уже не собирался покидать этого берега, только если вплавь — решив отправиться в путешествие с Рейной.       Эймонд был рад нащупать в своей сумке вместо привычных мешочков с ягодой не только тот самый бутылек, но и веревку, которую нечасто брал, направляясь в лес. Как можно бесшумно он передвигал одну за одной ногу, пока не оказался у Люка за спиной достаточно близко. И в тот момент, когда речнушка, послушно покивав на все его речи, привлекла Люка для поцелуя, Эймонд заломил его руки и неласково приложил о землю, чтобы связать запястья.       Он бы с одного удара мог его покалечить со своей недюжинной силой, особенно сейчас питаемый больной привязанностью, но, очарованный обещанным поцелуем, не успел вовремя сообразить. Все-таки в полноценного зверя Люк не превратился — те бдят беспрестанно и отвлекаются на каждый шорох.       Как хорошо, что весь мир Люка был сосредоточен на Рейне.       Она и помогла связать ему и ноги остатками веревки. Но Люк ее, конечно, винить не мог.       И шипел исключительно на Эймонда:       — Ты отвратительный! Не можешь смотреть на чужое счастье! — Может, уже в этих словах чужого Люка и была доля правды, только явно не в этом случае. — Сам никогда не любил и другим не даешь!       — Я попытаюсь… Я очень попытаюсь что-нибудь придумать. Найти, как ему помочь, — Рейна словно молила Эймонда о прощении. Но ни ее жалостливый тон, ни влажные глаза не несли никакой пользы, пока над Люком висела эта угроза. Найдет лекарство — и будет ей прощение. Хотя не Эймонду его дарить. — Поплыву домой, спрошу. Если не вернусь…       — Если не вернешься, я стану твоим кошмаром в русалочьем посмертии, ты меня поняла?       — Поняла, — резво кивнула Рейна и подобралась.       Верно, нечего было растирать слюни по лицу. Нужно было искать решение, если уж по глупости и натворил делов. В таком сложном разнообразии, что их окружало, оно точно было. Жаль, что не все секреты вот так легко могут приплыть в руки, самые драгоценные из них — прячутся по затаенным уголкам. За всю жизнь не сыщешь.       Такой, как Рейна, явно было доступно больше него. Она была необычным творением природы, со своими неповторимыми чертами и… свойствами. Неудивительно, что она приглянулась Люку.       Эймонд окинул горестным взглядом цветочный узор на щеке Люка, тот уже полностью ее заполнил, коснулся завитками мочки уха, зеленил уголок глаза. А Люк в этом время неустанно брыкался.       — Отпусти, иначе когда я освобожусь…       — То что?       — Не сдобровать тебе.       Эймонд зачем-то продолжил бессмысленный разговор с этим ополоумевшим.       — Не сдобровать тебе, если развяжу. Кинешься за ней и захлебнешься.       — Не захлебнусь. Морские боги мне благоволят.       Эймонд хмыкнул.       — Ну так плыви. Связанный.       Брови Люка еще сильнее схмурились, он перевел на Эймонда ошалелый взгляд.       — Ты не в себе?       — Да, именно я тут и не в себе, Люк.       Так странно было обращаться по имени к тому, кто <em>Люка</em> ни капли не напоминал. Даже лицо сделалось неузнаваемым. Но это все еще был Люк, и Эймонд не мог достаточно ожесточиться, чтоб приструнить его. А он все ерзал и ерзал, будто надеясь веревку на ногах перетереть о землю. Эймонд в конце концов несильно толкнул его в бок носком сапога.       — Угомонись, Люцерис.       Он смягчился и обратился со всем положенным пленнику почтением:       — Нога чешется.       — Потерпишь.       — Развяжи, я почешу и обратно свяжешь.       Эймонд не смог сдержать усмешки, возмущенный таким оскорблением — совсем за дурака его считал? Видеть перед собой до смешного глупого Люка было непривычно, но уже совсем не весело. Прошло достаточно времени, чтобы Эймонд заволновался и задумался, как далеко находится дом Рейны. Сколько дней ей добираться? И, самое главное, сколько дней осталось у Люка?       Эймонд подполз к нему, перед этим проверив, не стер ли он обо что веревку и не удушит ли его голыми руками. И когда коснулся того места, на которое кивнул Люк, замер в оцепенении. Там, где у Люка чесалось, было каменно твердо, и это точно не от напряжения мышц. Эймонд суетливо начал закатывать штанину.       И обнаружил чуть выше колена прорастающие чешуйки. Непробиваемая твердость их ему со страху причудилась, они пока оставались довольно мягкими, но впивались в мягкую кожу — и это не выглядело безболезненным. Однако Люку «чесалось». Или же он не подавал виду, насколько это больно.       Все попытки рассчитать за сколько зараза на щеке или на ноге сгубит его оказались тщетны: когда Эймонд подобрался к ответу, Люк рядом с ним внезапно взвыл. И повалился на бок. Мысль, что он притворяется возникла позже, но первым делом Эймонд все же кинулся его подхватить. Уложил вихрастую голову себе на колени и понаблюдал за искривившей красивое лицо гримасой. В сравнении с ней даже «цветение» выглядело безобидным и искусным.       Но именно оно его тело и травило. И Люку уже не светило ни вырваться, ни поплыть и захлебнуться, Люка разом покинули силы, звериный рык и яростный взгляд, который он метал в Эймонда, очень скоро стали далеким воспоминанием. Эймонд потянулся к пузырьку в сумке.       Его отвлек жалобный голос Люка, которым он прервав свое судорожное дыхание:       — Больно...       Это был голос настоящего Люка. Эймонд его узнал. Но Люк вряд ли понимал, кто с ним рядом и что вообще происходит. И больно ему было от отравы в теле, а не от сдавленных запястий, но Эймонд тут же поспешил развязать узлы. Подтянул Люка, уложил себе на колени удобнее и потихоньку влил половину снадобья.       Может, Эймонду стало совестно за недоброе отношение, может, просто горестно за одну загубленную невинную жизнь, но его ладонь вдруг оказалась прижатой к здоровой щеке. Ее обожгло жаром, но казалось, что Люку стало чуть легче. Он перестал мотать головой, скулить, складка между бровями распрямилась. Хорошо, если снадобье подействовал. Плохо, если это, наоборот, дурной знак.       Люк молчаливый нравился ему гораздо больше. Люк с трепещущими ресницами и слабым сопением, Люк с которым было не страшно находиться рядом, нестрашно оступиться. Такой он совсем не пугал. Жаль, что Эймонд думал об этом сейчас, когда на его руках Люк… умирал. Жаль, что, отбрасывая все свои трусливые желания, немедля бы попросил вернуть другого, надоедливого Люка — но никто не услышит.       Эймонду приходилось отлучиться, чтобы принести Люку воды. Да и себе — не хотелось помереть от жажды раньше, чем дождется Рейну. Эйгон поплелся за ним и принялся скорбно вздыхать, мельтеша вокруг дрожащего от лихорадки Люка. Сначала настаивал, что нужно его в дом отнести, потом грозился, что пойдет искать лекарство, потом хотел поехать в город. Может, и поехал… Эймонд прогнал его, чтобы отчаянию придавался где-нибудь подальше.       Рейна вернулась к закату.       У Эймонда замерло дыхание, когда она так тихо подплыла и медленно показалась из воды. С совершенно потерянным выражением. Он понял: это конец.       — Я нашла лекарство…       — Но?       Рейна тоскливо вздохнула.       — Но мы больше с Люком не увидимся.       — Конечно, не увидитесь. — И зачем так пугать его своими удрученными вздохами? Ей, видите ли, грустно расставаться с другом, который ей друг-то пару-тройку дней. — Ты же сама говорила, что тебе нужно возвращаться и заводить семью. Давай лекарство.       Он требовательно выставил ладонь, но Рейне явно нечего было ему дать. Или речнушке хотелось сделать все самой — она ведь в этом и виновата. По ее просьбе Эймонд подтянул Люка, который сопел на подложенном под голову свертке. Она занесла над его лицом руку — Эймонд замер в ожидании — и ласково огладила щеку.       — Он умирает, — напомнил Эймонд.       — Он не умрет, — мягко отвечала Рейна, все любовно оглядывая его лицо, будто пыталась запомнить на две жизни вперед. — Вдруг цветение случилось, потому что Люк мне правда нравится... — забормотала она. — У него, наверное, есть суженая.       — Не знаю. Нет. Наверное. Ты будешь его исцелять, речнушка?       — Да, да, — она поджала губы. Потянулась рукою в воду, покопошилась там, где в толще вился ее хвост, а затем протянула Эймонду крупную, переливающуюся перламутром чешуйку. — Поможешь? — и вытянула к нему запястье.       Эймонд без раздумий взял заостренный лепесток, но тут же выронил, когда осознал. Слова отца зазвенели под сводом черепа.       — Не могу. Давай сама.       — Хорошо. — Она вздрогнула на такой внезапный отказ, но не стала допытываться.       Боязливо поглядывая на свою руку, Рейна еще долго не решалась.       Эймонд напомнил снова, что Люк умирает. И тогда она выбрала палец в качестве места надреза, пару раз провела с недостаточной силой и расстроенная резанула так, что полилось даже чересчур много крови для одного Люка. Несколько крупных капель упали между его приоткрытых губ и на них, розовым плетением расползаясь по сухой коже.       И Рейна все смотрела тоскливо, чуть не плача. Эймонду было плевать, почему у нее такой поникший вид. И все же он спросил:       — И какова плата?       — Можно сказать, секрет достался мне за бесценок.       — Таки за бесценок? — Эймонд пристально смотрел на речнушку, пытаясь выловить ответ в глазах.       — Хорошо, что порой так легко можно исправить свою оплошность, да? И помочь хорошему человеку. Твой брат — очень хороший человек.       — Он мне не брат, — не к месту заупрямился Эймонд.       — Оу, — улыбнулась Рейна. — Он много о тебе говорил.       — Само собой, — фыркнул Эймонд в ответ. — Он живет в моем доме и есть мою еду. Так сколько стоило лекарство? Ты еще сможешь кого-то исцелить?       — Нет. — Она небрежно пожала плечами. — Люк мне как-то рассказал о ваших… п-челах. И том, что они кусают только раз в жизни. Мое лекарство тоже лишь на раз.       — Во-первых, пчелы делают больно. А во-вторых, после укуса они умирают...       Рейна вложила в ладонь Люка, который глубоко и мерно дышал, свою острую, почти как пчелиное жало, чешуйку.       — Им, наверное, очень горестно расставаться с жизнью вот так... Из-за одной пустяковой ошибки.       — Пчелам? У пчел нет чувств, — отвлеченно проговорил Эймонд.       Он зарылся в налипшую на лоб челку Люка, чтобы убедиться, что лоб не горячий, что прикосновения Люку не доставляли боли, что он мирно спал, а не прощался с жизнью и молча шагал к праотцам, о которых вечно говорил. Эймонд подтянул его к себе, собираясь взять на руки и отнести домой. Но передумал, когда Люк зашевелился.       — Да. Им повезло.       Рейна отплыла от берега, боясь встретиться с Люком взглядом. Так ведь тяжелее прощаться. И прежде, чем она нырнула в глубь почерневшей воды, Эймонд кинул ей вслед:       — Ты тогда больше никого не целуй…       — Уже не поцелую.       Эймонд не хотел размышлять дальше смутных догадок. Ее слова можно было понять по-разному. Но, так или иначе, Рейна была ему чужой, Люк же… чужим, за которого он отвечал головой. Как и за всех непутевых и малахольных в их семье. К сожалению, Рейне он помочь никак не мог. С чем бы то ни было.       Он долго всматривался в сонное лицо Люка и смятые волосы, будто проверяя, не растает ли как видение, не окажется ли снова Эймонд в той точке, где окажется бессилен; где записи в его блокноте обернутся бесполезной пылью. Вдруг Рейна не узнала до конца, как это работает? Ухватилась за первую возможность и поспешила спасать возлюбленного. Нельзя было ее осудить, но Эймонд еще как осудит, если вдруг…       Люк медленно распахнул веки и вздрогнул, когда набрел сонным взглядом на Эймонда.       — Проснулся? Пошли.       Коротким рывком ноги Эймонд дал понять, что Люку пора подниматься. По крайней мере, с его бедра, а в остальном — может на бережку хоть всю ночь просидеть. Хотя отец будет волноваться...       Люк привстал на слабых руках, оглядываясь.       — А где Рейна?       — Уплыла твоя невеста. Вернуться не обещала.       — Эймонд…       — Что?       Люк поднес ладонь ближе к лицу, рассматривая налипшие на нее тонкие чешуйки. Эймонд на одно короткое мгновение поддался страху, что они все-таки ошиблись. Схватил чужую руку, чтобы смахнуть, оторвать, отодрать ненавистное напоминание о миновавшей их участи.       — Эймонд, мне больно! — Чешуйки с легкостью отпали, это было не проклятье. И он, пристыженный, тут же отшатнулся. — Хватит уже так! — Люк продолжал злиться, но, кажется, не из-за этого вовсе. — Не надо меня хватать! Не надо запирать в погребах. Не надо отмахиваться. Отпихивать, как какой-то мешок с зерном. Я тебе не…       — Ты мне никто, — Эймонд удивился стали в собственном голосе. Люк после всего, что они пережили совсем недавно, решил явить свою королевскую немилость.       — Ты можешь продолжать это повторять, но я слушать не хочу.       Он собрался резво подняться, но это далось ему с трудом. Эймонду очень хотелось оставить Люка, не столько из мести, сколько из убежденности, что тот не примет помощь. Но ноги как приросли к земле. И в конце концов Люк достиг его. Требовательно заглянул в один единственный глаз, встав почти вплотную.       — Я прошу прощения за все, что наговорил в бреду. Не все помню, но помню некоторые неприятные слова. — Люк повел плечами и коротко затрясся, все еще слабый после дурного лихорадочного сна. — Но вот за что я извиняться не буду. Тебе придется смириться с тем, что я здесь. И прекратить свое ребячество. В вашей семье я оказался не по прихоти. И если собираешься и дальше так себя вести, то найди более веский повод.       — Иначе что?       — Ничего, — Люк устало опустил голову. — Даже не хочу знать, что ты собирался сказать после этого. Если, конечно, придумал. Я просто прошу тебя перестать.       Люк дал понять, что королевский сверток его требований полностью оглашен и разговор окончен, поплелся неуверенным шагом мимо. Эймонд выждал, пока зубы перестали сжиматься с такой силой, что рот невозможно раскрыть. И разжал кулаки.       — Ты не можешь звать меня ребенком. — Это заставило Люка замереть. — Я с самого детства отвечаю за благополучие моей семьи. Все на мне. И защитить их — тоже на мне.       — Ты не их защищаешь, — Люк развернулся, возмущенно вскинул руку в воздух. — А себя. Не знаю от чего. От хорошего к себе отношения, наверное. Только это никак семью уберечь не поможет. — Он стукнул себя костяшкой пальца в грудь. — Я угрозы не несу, если еще не заметил.       Эймонд возмущенно хмыкнул.       — Да, особенно, когда идешь с Эйгоном в паб, совсем не привлекаешь внимание. И не навлекаешь на нас беду, когда кидаешься с ножом на людей. И даже сегодня!..       — Да я чуть не умер, — глухо прорычал Люк. — Я не виноват в том, что ко мне пристали те идиоты. Не виноват... И ты не виноват. Никто не виноват. Иногда плохое просто случается. И приходится справляться с тем, что имеем. Подстелил — если б знал, где падать.       Эймонд не хотел больше рассуждать о том, кому бы следовало меньше пенять на судьбу, но у него не осталось сил на сегодня. Он только ухватился на последние слова Люка, чтобы с неприкрытым раздражением напомнить, какое богатство ему досталось. Роскошь быть защищенным. И залюбленным. Всегда сытым...       — Хорошо, когда есть, что стелить.       — Так попроси, Эймонд, — Люк шумно выдохнул, как из последних сил. Он сегодня настрадался точно больше. Он сегодня победил. — Попроси. И с тобой поделятся. Твоя семья тоже должна о тебе заботиться, а не только ты о ней. Если уж из моих рук не примешь помощи...       — Приму. Если примешь мою. — Эймонд подхватил сумку и бутылек и подошел ближе, выставил руку, образно ее предлагая. Люк сражался и победил — смерть. Так что с облегчением оперся об Эймонда. — Пошли домой. — Эймонд приобнял его за талию, придерживая перекинутую через шею руку. — Отец волнуется.       — А Эйгон?       — Может, уже с горя напился где-то. Ему только повод дай. Вопил, что в город помчится, искать лекарство.       — А ты, значит, сразу помчался? — Люк уронил взгляд на бутылек, который несложно было отличить от тех, что Эймонд держал у себя.       — Как видишь, у нас в семье не принято несмышленых принцев бросать в беде.