Можжевельник и его свойства

      В эту ночь Люку не спалось. Неприятно, если разбудит Хелейну, но во дворе, на воздухе, ему всегда становилось легче. Так что он рискнул и прошел по скрипучему — всегда в самый неподходящий момент — полу. К тому же, каков шанс, что сон ее не потревожат его бесконечные ворочания.       К его удивлению, снаружи Люк на этот раз застал Визериса. Видимо, у каждого в их семье случаются бессонные ночи. В случае Эйгона это была ночь перед пробуждением сестры, Эймонда ему еще не пришлось застать раньше, чем самое раннее утро. И, кто знает, спала ли вообще Хелейна, закрываясь в своем коробе?       Люку стало любопытно, что за мысли лишали Визериса сна. Но он ни за что не стал бы настаивать... Визерис сам его подозвал. Как будто давно ожидал. Вдруг это магическая аура, окутывающая лес, распростерлась до их дома и подсказала Люку сегодня не спать?       Он по привычке собирался взять ящик и присесть рядом с Визерисом, но тот замотал головой, протестуя. И Люк встал рядом, дожидаясь, пока Визерис с тягостным вздохом поднимется с табурета. А потом он повел их к воде, и Люк уже начал чувствовать накатывающую тревогу. Визерис зачем-то увел их подальше от дома.       — Ты, наверное, — начал он, — заметил некоторые странности в нашей семье? — Голос звучал мягко, но Визерис был настроен серьезно. Люк не знал, что думать? Неужели Визерис доверит ему тайну, которую даже детям не рассказал?       Люк отшутился:       — А какая семья без странностей? — Но Визерис ждал ответа. — Вы, похоже, не приемлете никакое насилие. — И чтобы не выдать себя и Эймонда, который поделился тем, чем не следовало, слукавил о своих наблюдениях: — Вы не одобряете даже наши с Эйгоном тренировки.       — Разве <em>твои</em> родители не ограждали тебя от всех возможных опасностей?       — Если только в раннем детстве. Потом настало время набивать шишки. Чтобы скорее научиться уворачиваться и подниматься. Вот брат упрямился до последнего и ограждал изо всех сил. А я все равно рвался…       — Да, ты похож на такого брата, — с улыбкой отозвался Визерис. — Моего звали Деймон, тоже постоянно куда-то бежал.       — С ним что-то случилось?       — Да. К сожалению, бесславная смерть в уличной драке. Он все мечтал прославиться. Но для этого оказалось мало — беспробудно пить и лезть на рожон. — Между ними на миг повисла тишина, когда Люк понимающе закивал, не решившись рассказать о Джейсе. — Я знаю, что не смею просить тебя о таком. Но раз уж ты здесь… Пока ты здесь. И если вдруг ты останешься тут, когда меня не станет... Позаботься о их. А я расскажу тебе-       — Вы не обязаны раскрывать свои секреты, — прервал его Люк.       — Они не только мои. Они связаны с тобой. Не напрямую, конечно. Поймешь, когда услышишь. Я хочу чтоб ты рассказал им, если будут упрямиться, когда меня не станет.       — Почему вы сами им не расскажете?       Визерис недолго думал, хотя взгляд его погрустнел, отвечал честно.       — Больше всего на свете я боюсь, что они меня возненавидят. И будут правы. Не хочу видеть их ненавистные взгляды и слышать проклятья при жизни. Трусливо, а что поделать. Я всегда был трусом.       Это что считать за трусость. Люк разве им не был, отсиживаясь тут? И все-таки разубеждать Визериса в его почтенном возрасте, такому сопляку, как он, не пристало.       Все равно было странно слышать от главы семейства, от заботливого родителя, седого уже старика, что он считает себя трусом. Он не побоялся стать чьим-то супругом, а затем отцом. Не побоялся принять его, Люка, в свой дом. И вообще, муж, проживший столько лет, не мог считаться трусом, Люк был уверен в крепком духе Визериса и в том, что в молодости он не раз совершал поступки, опровергающие его же слова.       Люк никогда не задумывался о том, что кроется за той историей, которую он застал. Теперь задумался. Кажется, именно о своих юных летах Визерис собирался ему поведать.       Он начал с имени:       — Эймма работала на кухне. — По тому, как ласково Визерис произнес его, Люк безошибочно понял, что речь шла о матери Эймонда, Эйгона, Хелейны и Дейрона. — А я помогал на конюшне. Так мы и встретились. Полюбили друг друга. Потом стали вместе жить. Я занялся рыбной ловлей, Эймма осталась работать в Красном Замке. И, знаешь, когда ты счастлив, совсем не хочется замечать надвигающихся туч. Хотя стоило, потому что счастье ведь хочется продлить, а для этого можно на что угодно пойти. Но я, юный и наивный, думал, что оно со мной навсегда. — Визерис сделал передышку, осматривая распростертое перед ними озеро. — Потом родился Эйгон. Хелейна. Эймонд научился бегать и скакать... Дейрон. — Люк в этот момент подумал, что вот, оказывается, как Эймонд покалечил глаз. Вот какая беда пришла в дом ослепленного от счастья Визериса. — Когда Эймма начала странно себя вести, я, дурак, думал, что она разлюбила нас. Такая несчастная ходила, уставшая. Такая изможденная. Моя бедная Эймма... — В голосе Визериса было столько неизбывной тоски. Он слишком много не успел сказать своей жене. И на то же хотел обречь детей, у которых не будет шанса с ним поговорить? — В то время, когда еще работал на конюшне, то подружился с Рейнис, твоей бабушкой. Мы втроем дружили. Она иногда тайком к нам захаживала, играла с детьми. Уж больно они ей приглянулись. Хорошо, что потом у нее появились вы. — Визерис задумался, подбирая слова.       Хорошо ли? Люк уже был достаточно взрослым, чтобы понимать, чьи на самом деле они были дети. Чтобы понимать, что угрожает трону одним своим дыханием. Поэтому и покорился вместо того, чтобы кинуться в драку. Эту правду Рейнис, кажется, с легкостью приняла и уже давно. А Люк никогда и не пытался понять, что у нее на душе: все это время бабушка была вынуждена слушать грязные сплетни, порочащие честь ее сына, и целовать их с Джейсом вихрастые макушки.       Когда-то она тоже была обычной девушкой, которой повезло выйти за благородного человека. Она сумела вырастить чудесного сына, настоящего принца, обещанного с рождения его матери. Люк слышал воспоминания стариков на улицах о том, как неразлучны были Лейнор и Рейнира в детстве, как крепко дружили. Потом стали мужем и женой, но никогда отцом и матерью.       И все-таки Рейнис спасла его. Да почему бы ей не спасти? Он мало помнил бабушку, еще меньше видел ее во взрослом возрасте — после смерти мужа, она часто и надолго запиралась в своей комнате. Но все воспоминания о ней полнились теплом и светом. И мягкими, серебристыми волосами, больно путающимися в его пальцах.       Обладателями таких волос были редкие везунчики. Эймма оставила это «благословение богов» в своих детях. Люку не повезло, он только надеялся, что благородного вида ему добавят уверенный взгляд и идеально отточенное владение мечом. Пожив немного в домике рыбака, Люк понял, что существуют и другие умения, достойные зависти. Они также сражали наповал, как выверенный удар клинка, но могли и помочь, и излечить.       — Спасибо вам, что помогли. Вы ведь не обязаны были.       — Был обязан, был, — задумчиво изрек Визерис. И, кажется, наконец подобрал слова. — Рейнис принесла мне плохие вести. И вместе с тем благодатные. Так я тогда думал. Будучи полным идиотом. — Он сглотнул горький ком. — Рейнис рассказала мне, что Эймму нашли повешенной. — Он тут же продолжил сбивчиво, когда Люк еще только собирался с силами, чтобы осознать, что услышал. — Я, конечно, не поверил. Я подумал, что чьи-то злые руки коснулись ее. Но она подготовилась, выбрала место, где ее не нашли бы некоторое время. Где не успели бы спасти. Но злые руки все же присутствовали в этой истории. До Рейнис дошли мерзкие шепотки. Они были о том, что над Эйммой надругались. И не раз, так что она не выдержала. А сделал это не кто иной как благородный рыцарь Кристон Коль.       Люка словно ударили по щеке. Внутри сделалось так мерзко, будто это хоть сколько-нибудь было его виной. За Кристона он бы не вступился никогда, но Кристон был нанятым ими рыцарем, он был при их дворе. И Кристон совершил такое прежде, чем Люк успел вырасти и застать хоть какую-то часть этой трагичной истории.       — Мне жаль, что...       Визерис сокрушался, будто и не замечая Люка. Казалось, что Эймма стояла прямо перед ним призраком, недовольно качая головой. Так задрожал его голос.       — Я был так влюблен в нее и в данные нами клятвы обещания, и она решила, будто не нужна мне в ином случае. Не нужна мне другой… Опороченной. И выбрала оставить нас насовсем. — На Люка он посмотрел полными тоски глазами, вокруг них собралось множество складок. — Я тогда подумал, какое благословение, что я знаю имя. Я тогда подумал, что мне повезло, хоть немного. Подумал, что это принесет мне покой. И ни единая мысль не остановила меня. Ни единый вскрик Эймонда или Хелейны. Ни один тоскливый взгляд Эйгона. Я даже не раздумывал.       Люк Кристона <em>знал</em>, так что Визерис, ясное дело, свой план завершить не сумел. Но Визерис выглядел тем, кто не остановился бы, если дело касалось его возлюбленной, его семьи. Люку даже подумалось на мгновение, что они знают двух разных Кристонов — и первый давно мертв.       — Я выследил его, подгадал, когда он зайдет немного отдохнуть и выпить. Мне помогли. Все помогали. Все были за меня. Я думал, что раз так, раз все за меня, то я прав. Мое дело благое. Ведь так? — Визерис спросил Люка всерьез. Но он только пожал плечами. Даже зная историю до конца, вряд ли бы дал однозначный ответ. — Я дождался, пока он покинет паб. Пока побредет пьяной походкой по безлюдным местам. Я напал. И проиграл.       У Люка сжалось все внутри, будто эта картина прямо сейчас открылась перед ним. Он знал, как жесток мог быть Коль, знал, каким был подлым. И представил, что могло случиться с тем, кто посмел напасть и промахнуться. Коль учил бить наверняка и только единожды, если противник в разы тебя сильнее, или не бить вообще. <em>Позор и смерть хуже просто смерти.</em>       — Он навредил вашим детям... — выдохнул Люк свою догадку, ведь Визерис остался целым после этой встречи.       — Ненапрямую.       Визерис утомился стоять, явно устал повествовать нелегкую историю. Но все же Люк надеялся, что станет немного легче, когда он закончит своеобразную исповедь. Визерис присел на землю , далось это с трудом, но после он облегченно выдохнул. Люк присел рядом и заглянул в уставшее и сонное лицо, очерченное холодными тенями.       Визерис похлопал морщинистой рукой по его коленке. Люком овладел странный, но искренний порыв в благодарности руку сжать, но он решил, что это слишком. И терпеливо ожидал.       — У сира Кристона были покровители. Не самые простые. Я тогда еще не знал всего этого, не понимал, на что способна… природа. Та ее часть, которую люди не смогли разгадать до конца. Смогли лишь некоторые, с тьмою в сердце, использующие ее во благо своих жестоких желаний. Заклятье первой крови, — загадочно изрек Визерис и немного помолчал. Люк впервые такое слышал. — Его верная подруга, которую прозвали Зеленой ведьмой, сделала его «проклятьем» для моей семьи. Не для меня даже, для детей... Кристон был моей первой пролитой кровью, и через него ведьма смогла до меня дотянуться. Я был куклой в ее руках.       — Никогда не слышал об этом.       — Вот и я… — Визерис потер шею. — Тебя ли ранили, ты ли. Или вы оба покалечили друг друга. Становитесь уязвимы перед чарами крови. Ваши души можно связать, зацепить одну жизнь за другую, если вы, скажем, боевые братья. Жизни лишить. Приворожить. А можно наслать проклятье — медленно и мучительно отнимающее силы. И много как можно было отомстить мне... Зеленая ведьма выбрала худшее. Искалечила разум Хелейны, зрение Эймонда и тело Эйгона. Он никогда не сможет стать отцом. А Хелейна уже не будет собой прежней.…       — Глаз Эймонда…       — Нет, он изувечился нечаянно. Но как бы мы ни пытались, рана не заживала, глаз было не спасти.       — Может, это была случайность?       — После проклятья ведьмы ничего уже не казалось случайностью. Мисария сразу узнала эту магию. Эймонд начал слепнуть. Эйгон корчился от ломоты в теле и усыхал на глазах. Хелейна уснула и больше не проснулась. Дейрон уже воспитывался в другой семье, спасибо Рейнис. Это каким-то образом его защитило, хотя проклятье должно было настигнуть всех, кто моей крови. — Они одновременно задумались, и Люк не был уверен, что Визерис не сейчас впервые попытался понять это нечаянное везение. Он продолжил: — Дочка стала холодной, почти не дышала, ей снились сны, которые и лишили невинного ребенка здорового рассудка. Я думал, что потеряю их. Я готов был потерять себя, но не их. Так что в отчаянии обратился к другой... ведьме. Вэйгар.       — Вэйгар? — изумился Люк. Он ведь даже не знал, как она выглядит, не ведал о всех ее злодеяниях, о том, сколько полегло людей в ее сетях. Но она уже однажды коснулась его своей магией, и у Люка невольно сжалось горло. Он сглотнул.       С этой силой Люк тоже не умел бороться. И понимал отчаяние молодого Визериса. Впрочем, Люк не представлял, что бы его заставило обратиться к помощи этой пугающей силы.       Наверное, любовь. И мучительная смерть, неминуемо приближающаяся к самым дорогим тебе людям.       — У нее явно была своя выгода, у <em>таких</em> она всегда есть. Но я до сих пор не знаю какая. Вэйгар приостановила проклятие, сказала, что если просто снимет его, наложат другое. И пока мои дети не прольют свою первую кровь, они будут здоровы... По-своему. Иначе вновь станут беззащитны перед любыми чарами, включая насланное проклятье. С тех пор Хелейна видит сны лишь несколько ночей в году. Глаз Эймонда не удалось вернуть, но хотя бы он начал видеть вторым. Эйгону больше не больно, но детей зачать он не сможет.       Визерис замолчал на несколько вздохов, за которые Люк успел вообразить перед глазами лица Эймонда, Хелейны и Эйгона и осознать, что стоит за каждой из их потерь. И что он и вправду связан с их историями. Что один из его мучителей связан.       — Это ужасно. Но они заслуживают это знать тоже.       — Знать, что глупость их отца обрекла их на такую жизнь? — Визерис упрямо мотнул головой. — Позже пришлось бежать, потому что ведьма бы не оставила нас в покое. Пока не убедилась бы, что я остался совсем один. Но я и не скрывался. А моим детям пришлось прятаться в нашем погребе, когда являлись гвардейцы. Чтобы никогда не выдать то, что живы. А теперь они не смогут защитить себя. А если посмеют, вернут свое... Мое наказание.       — Что ж, — пожал плечами Люк и слабо улыбнулся, — Эйгон хорошо бегает. Эймонд умело ставит подножки. А Хелейна…       Люк хотел сказать, что Хелейна выглядит слишком безобидно, чтобы кто-то увидел в ней угрозу, а потом понял, что этого предостаточно, чтобы просто так захотеть навредить. И уж ей точно не было чем защититься.       Показалось, что из-за Люковых глупых замечаний Визерис стал выглядеть еще более уставшим.       — Вэйгар сказала, что когда-то она тоже попросит об услуге. С меня нечего было взять тогда, нечего и сейчас. И я каждый день боюсь, что она придет и попросит единственное дорогое, что у меня есть. — Визерис покосился на Люка, который невольно тоже посмурнел. — Но не могу представить, зачем они ей.       Вот и Люк представить не смог.       И они остались сидеть в тишине, окутываемой журчанием полусонного леса позади, редким шелестом озера перед ними. Каждый со своими мыслями. Люк только надеялся, что какой бы страшной правда ни казалась, Визерис сочтет важным хотя бы предупредить своих детей о том, что их, возможно, ждет. Тайна это Люку не принадлежала, и он сам был бессилен.

***

      Следующим днем Люк то и дело — чаще обычного — поглядывал на Эймонда. Даже после того, как тот вернулся с озера, а Люк успел побыть наедине со своими мыслями, не смог успокоиться. Все следил и следил, и как будто каждое его движение теперь несло угрозу пораниться. Хотя Эймонд хорошо управлялся со снастями, ножами и топориком — и за ночь не сделался несмышленым младенцем.       К обеду Люк одернул себя — после нескольких недовольных взглядов Эймонда. Хотя эти взгляды были в большей степени любопытными, как если бы Эймонд подозревал что-то. И если он вдруг осмелится задать вопрос, Люку не сдобровать. Ему говорили, что он очень паршиво врет.       Люк никогда бы больше не хотел иметь дело с магией, заговорами и проклятиями. У Люка не было оружия против этого, он еще с первой встречи с ней понял. И ему не нравилось, что теперь он повязан с куда более страшной силой, чем отравленная черника, и останется единственным хранителем этой тайны, когда не станет Визериса. И, как ни крути, останется частью этой семьи… Даже если однажды сможет вернуться обратно домой.       Каждому неизбежно придется столкнуться с тем, что он не в силах до конца понять. И Эймонд выглядел хорошо подготовленным к такому, он мог справиться со многими недугами, увечьями и прочими следами от соприкосновения с дикой природой. Он исцелил его от отравы ведьмы, с помощью Мисарии сумел удержать в нем жизнь после… нечаянной ошибки Рейны. В этом крылась большая сила.       — Желуди все поели! — с таким возгласом из леса вернулся Эйгон. Могло показаться, что это опять его бестолковые замечания, как о чернике на кустах, но для Люка те давно таковыми не были. Он прислушался. — И я видел мертвых хорьков.       После этого плечи Эймонда напряглись, он оставил чистку рыбы и обернулся. Эйгон не улыбался, смотрел выжидающе с ошалелыми глазами. Показал в воздухе жест — будто мертвой тушкой тряс.       — Ты уверен?       — Лежат сухие там и тут. Я прошел чуть дальше…       — Зачем? — вздохнул Эймонд, убито прикрыв лицо рукой. — Не суйся ты.       — А что мне нужно было делать? Я хотел убедиться. Ты ведь бы обязательно спросил, уверен ли я. Да.       — Зачем кому-то оставлять мертвых животных? — вмешался Люк. В груди затаилась невнятная тревога из-за их переглядок. — Это же добыча.       — Выпиты досуха. — Эйгон выразительно посмотрел на него, будто это Люку что-то могло сказать. — Свинособака.       — Беременная, по всей видимости, — добавил Эймонд, смотря в сторону, напряженно задумчивый. — Пока плод зреет, пьет кровь. Потом на пару они сожрут всю дичь. И будут защищать свою территорию при малейшем поползновении.       — Кажется, ваши дни состоят из того, чтобы обороняться от поползновений разных тварей, — улыбнулся Люк. И тут же вытянул лицо — Эймонд оказался рядом с ним слишком внезапно. И осадил его своим острым взглядом.       — Именно так, Люк. — Эймонд обернулся на Эйгона, качнул головой. Что именно сказал его взгляд Эйгону, Люк не видел, но тот слегка поник. — И ты идешь со мной.       — Тоже будем молоком и можжевельником травить?       — Это не смешно, — процедил Эймонд, и Люк снова убрал улыбку. — Это не речные паразиты, это опасный зверь, и он нам в соседях не нужен.       Он быстрым шагом направился в дом, Люк наблюдал, как Визерис на пороге проводил его неодобрительным взглядом, встревоженная Хелейна цеплялась за отцовское плечо.       — Эймонд, ты же знаешь!..       — Я помню, отец, — прозвучал его глухой ответ из дома.

***

      И Люк снова следовал за ним. И Эймонд вновь не заботился о том, чтобы он поспевал, все шел вперед широким шагом, будто убегая от стыда. Может, за то, что взял Люка с собой. Может, за тот взгляд, которым его одарил Эйгон. Люк догадался, что раньше при подобной опасности они с ним ходили на охоту вместе. Раньше.       Или Эйгон просто из раза в раз надеялся, что его возьмут? Что Эймонд сможет наконец положиться на него. Но Эймонд неизменно выбирал рассчитывать только на себя. Как вдруг потащил с собой Люка.       — Ты мог бы быть менее строгим с ним, — кинул Люк в спину Эймонду. Запросто бы поравнялся с ним при желании, но решил не вмешиваться в его стройный марш, раз уж Эймонду так хотелось побыть одному где-то там впереди.       Он лишь коротко оглянулся через плечо, будто проверил, не отстал ли Люк слишком.       — К Эйгону? С чего такая забота?       — Я знаю, каково это.       — Ты-то откуда?       Люк зашагал быстрее (или Эймонд ради него замедлился), и они сравнялись. Так и впрямь было удобнее. И, оказывается, вести с Эймондом беседу было куда легче, чем играть в гляделки и перекидываться редкими колючими словами, пусть его расположение могло в момент исчезнуть.       — У меня был брат. Джекейрис. Это позже мы подружились, а сначала он… поступал как ты. Только он, наоборот, был старше. И выбирал играть с мальчиками постарше, отталкивая меня. — Эймонд ничего не уточнил о слове «был», но, кажется, внимательно слушал, так что Люк продолжил. — Он погиб в уличной потасовке. И я понял, когда подрос, что это он меня так защищал. Наверное.       Эймонд вместе с тем успевал осматривать тропинку и прислушиваться к шныряющему по веткам и кустам зверью. Один из этих звуков мог стать предупреждением, но пока Эймонд не сказал ему заткнуться, Люк полагал, что все в порядке.       — Что ж, наши братья могут повторить судьбы друг друга.       Эймонд небрежно рассудил, но Люк ему не верил. Смерть не была для него пустым звуком, смерть грядущая — возможная и далекая, — от мыслей о которой он бежал каждый день. Каждую осень, как Хелейна засыпала. Люк-то теперь знал, что она обязательно проснется, пока магия Вэйгар действует. Но Эймонд этого знать не мог. И точно понимал, как Эйгона из любой попойки могли привезти обратно на телеге. Неживого.       Вначале Люку хотелось дать непрошеный совет — проводить время с братом больше, доверять ему больше. И все-таки он верил, что Эймонд и сам прекрасно знал. Просто уж ничего у него не выходило поделать со своими усталостью и гневом. Злостью на брата за его несерьезность. И злостью на любую людскую слабость. Как, должно быть, сильно Эймонд и себя за это ругал.       Люк решил промолчать.       Он снова отстал, размышляя, как у Эймонда все безупречно выходило почти всегда. Эймонд оставался собранным, и, там, где в пору было обнажить оружие (которое он в тайне и купил для такого), справился при помощи одной вовремя вытянутой ноги. Люк без своих излюбленных приемов, которые годились лишь для звенящей в крепких руках стали, редко справлялся.       Была надежда, что из него выйдет что-то путное, ведь Эймонд взял его на важное дело.       Они спрыгнули в овраг. Точнее, Эймонд преодолел крутой склон в пару прыжков, по торчащим кореньям как по ступеням, а Люк скользил, поочередно перехватывая кривые деревца. Тропа лежала неровной, бугристой змеей, усыпанная сухими листьями — и Эймонду это очень не понравилось. Он придержал Люка выкинутой в сторону рукой. Хруст из-под подошв выдавал их.       — Насколько оно опасное? — прошептал Люк, боясь создать лишний шум для Эймонда, который снова прислушался.       — Беременные самки очень враждебны, само собой, но на поздних месяцах неповоротливы. Но для нас не ловкость и быстрота важна.       — Мы убьем ее во сне?       — Мы не будем ее убивать. — Эймонд красноречиво покосился на Люка, и он вздрогнул от поразившего его воспоминания.       Эймонду нельзя проливать кровь — и это распространялось на животных? Или Визерису было непросто объяснить разницу, не выдав свою тайну? Он глянул на пояс Эймонда и не обнаружил никакого оружия. Выходит, людей Эймонд боялся больше диких животных, раз брал кинжал только в город? Люк, и того хуже, боялся призраков из прошлой жизни и спал с оружием под подушкой.       — Тогда каков план?       — Для начала, вверх, — шепнул Эймонд и тут же потянул его за руку, но та соскользнула по ткани рубашки. Люк сам последовал вверх по крутому склону обратно. Ловко цеплялся пальцами за корни, но под конец не рассчитал силу и заскользил вниз. Но ему подали руку.       Они замерли, чуть отойдя от обрывистого края. Люк мог сначала слышать перебирание копытец по шумной дорожке из листьев, а затем и видеть животное, уверенно и неспешно двигающееся прямо к тому месту, где они недавно стояли. Свинособака была похожа — удивительно — на смесь свиньи и собаки. Но свиньи дикой, крупной и в шерсти, а собаки неприрученной, без добрых преданных глаз и с клыками наружу.       И все же это была мать, лишь пытающаяся выносить потомство.       — Так как мы?.. — с набирающим силу сомнением уточнил Люк. Он и не думал, что охота окажется не охотой вовсе.       — Выкидыш.       — Что?.. — Такой способ ему показался куда более жестоким. Особенно после того, как он не смог увидеть в опасном хищнике эту самую опасность.       — Она собралась тут осесть, а нам в округе хватает ведьмы, раби и городских пьяниц. — Эймонд глянул на него с едва уловимой укоризной. — Придется сделать так, чтобы она потеряла плод и поняла, что жизнь здесь ей не подходит. И уйдет. — На лице Люка точно отразилась глубокая задумчивость, но Эймонд не смотрел. — Чтобы плод погиб, нужно его отравить. — Эймонд присел у дерева, вытаскивая из сумки необходимое.       — Мне кажется, куда честнее было бы убить. Их обоих сразу.       — Честнее? — Эймонд коротко оглянулся через плечо. — Ты не на турнире, мой принц.       — В турнирах нет ничего честного, — буркнул Люк.       — Это выживание. — Эймонд подскочил и ткнул в него пальцем, предупреждая дальнейший спор. — С наименьшими потерями. Или ты веришь в сказочную справедливость?       — Может, я верю в насилие? Честное, без оговорок.       — Заметно, — в этот раз сдавленно буркнул Эймонд. — Но ты бы попробовал что-нибудь другое для разнообразия.       — Я пытался, — Люк полушутливо прожег его прищуренным взглядом. — Ты не позволил научиться ничему новому. Раз уж я тут.       — Раз уж ты тут… — недовольно повторил Эймонд.       Точно обиделся. Но Люк и не подумал бы неблагодарно высказываться о своей безгорестной жизни здесь. И гостеприимстве Визериса, который даже не знал его до первой встречи в тот день. Просто Люк не чувствовал себя на своем месте, но старался изо всех сил…       — Сдается мне, у вас во дворцах слишком многие за честное насилие. Иначе не бежал бы ты из собственного дома.       — У нас во дворцах… — вторя тону Эймонда, возмутился Люк. — Там такие же люди. И... может, дворцы эти никогда нам и не принадлежали.       Эта мысль внезапно возникла в его голове и тут же попросилась наружу. Но, к счастью, Эймонд прервал его тяжелые думы.       — Вместо того, чтобы болтать, спросил бы, что я собираюсь использовать.       — Я и так знаю. Можжевельник.       Эймонд быстро упрятал удивление в одной из своих кривых ухмылок.       — Ты не так безнадежен. Хотя это бы и Эйгон запомнил.       — Я больше того умею. Могу облегчить тебе труды.       И Люк достал кинжал из сапога. Невольно вспомнил тот день, когда почти такой же держал в руке — Эймонда. В этот он не собирался сразу рваться в атаку, просто для вида схватил.       Эймонд, видимо, рассудил иначе. И встревоженный и уже рассерженный одновременно ударил Люка по руке. Так что выбил из хватки оружие. Они оба ошалелыми глазами наблюдали за тем, как, поблескивая, сталь скатывалась вниз. Приземлилась о камень и звякнула.       Свинособака вдалеке не уделила этому звуку много времени — замерла, дернула крупными ушами, ничего не услышала вновь и направилась дальше по своему пути.       Эймонд гневно зашипел:       — Не надо лезть со своими правилами в чужой монастырь, Люк! Хватит уже. Кому-то они могут не подходить. Давай, иди, спускайся за ним.       — Я знаю, что могут не подходить. Но почему не сделать все проще? В этот раз.       — Проклятие на десять поколений и десять лет.       — Ты суеверный? Не может быть, что ты веришь в народные выдумки. Ты, кто видел своими, что может по-настоящему сотворить природа. Или магия.       — Отец верит, а я ему.       Эймонд кинул такой гневный взгляд, будто Люк уже сделал то, что только обдумывал. И Люк вспомнил, что перед ним — послушный сын, который всю жизнь бегает от острых предметов и случайных драк, потому что его отец против. Отец, который даже не рассказал, что на другой чаше весов. Что по ту сторону, которая всегда так манила Люка. А Эймонд никогда и не пробовал узнать.       Люку ничего не нашлось ответить, в задумчивости он так и оставил Эймонда, который растирал ягоды в ступке, в этот раз они были свежими. Люк отвернулся, проследил глазами самый удачный путь вниз, чтоб побыстрее и без шума, неизвестно ведь, как далеко ушло животное. Он отыскал оружие в кучке листьев и поднялся обратно, полный задора, несмотря на прежде рассерженного, а теперь сникшего Эймонда.       Тот, видимо, упрямо собирался молчать до самого конца похода. И с остервенением растирать можжевельник.       — Дай сюда. — Эймонд вытянул руку в сторону, не поднимая головы, когда Люк присел рядом. Но раздраженно вскинулся, не почувствовав прохладной стали на ладони в тот же миг.       Люк хитро стрельнул глазами, надеясь раззадорить и Эймонда. На первый взгляд — тщетно, но, едва Эймонд потянулся к кинжалу, Люк одернул руку, и, кажется, он принял правила. Играться он не любил, но проигрывать ненавидел. На его новую попытку Люк вскинул руку и чуть отвел назад, ненароком повалился на зад, уперся позади себя — и благодаря этому удалось уйти от новой атаки Эймонда.       Он уже оставил свое важное дело и коснулся коленом земли, чтобы дотянуться еще раз. Люк был ловчее, Люк во многом мог обойти Эймонда, если хотел, несмотря на то, что Эймонд был выше него, длиннее всеми конечностями, а еще очень упрямым, когда злился.       В конце концов Люк был повален, но не побежден. Какая уж тут победа, когда Эймонд оседлал его и попытался прижать его запястья к земле — а Люк перед тем, как сдаться, откинул кинжал в сторону. И убедившись, что расстояние было достаточным, вернулся всем вниманием к лицу Эймонда и самодовольно усмехнулся на его выражение искреннего презрения.       Если Эймонд отпустит его, у Люка все равно будет преимущество, он дотянется первым. Если Эймонд не отпустит, они так и останутся на земле до самой ночи. Эймонду не нравился ни один из вариантов, Люк, может быть, предпочел бы второй. И желая продлить эту честную, без посторонних хитростей игру, Люк напрягся всем телом, чтобы подскочить и перевернуть Эймонда. Его рассеянность из-за неизбежного проигрыша пришлась кстати.       Люк теперь уселся на бедрах Эймонда и с силой сжимал уже его запястья. Эймонд стыдливо отвернул голову, коснувшись щекой травяной подстилки. Лишь бы не смотреть в ликующее лицо врага. Люку стало еще веселее.       — Сдаешься?       — Я сдался еще когда решил, что спасать тебя было хорошей идеей, — продолжал «рычать» Эймонд, как загнанное в угол животное. Но не брыкался и не кусал. Эймонд и без того умел сделать больно.       — Трижды. Это уже закон, а не случайность, — разулыбался Люк.       Люку больно не было. Неприятно, может быть. Ни его холодность, ни упоминание бастардства не трогали, он давно привык — «у них во дворцах» полно такого. Люк только сейчас, одержав победу, которую Эймонд и не оспаривал, понял, что так влекло его. Эта неуловимая нежность и уязвимость за стеной из отстраненности. По ту сторону. Куда Люк всегда стремился заглянуть. И в случае с Эймондом — с первого дня, как повстречал его, силился или разбить ее или прожечь взглядом.       Эймонд знал, что прятал за ней, и эту свою слабость всячески прикрывал ненавистью к «чужаку». Наверное. По крайней мере, Люк надеялся, что настоящей, пустой и нечестной по отношению к нему неприязни у Эймонда не осталось.       — Слезь уже.       Эймонд все-таки дернул бедрами, чтобы скинуть его. И это вышло легко — Люк засмотрелся на тонкие серебряные волоски, что выбились из повязки и дрожали у носа от гневного дыхания. Он с тихим смехом повалился на бок и перекатился, Эймонд тем временем успел подобрать кинжал, отряхнуться и привычно напрячь узкие плечи.       Вопреки ожиданиям, не продолжил сердиться, а заговорил:       — Чрезмерное количество ягод может повлечь различные последствия. Но в этом случае вызовет сокращение ее женского нутра.       — Я даже не хочу знать, как ты впервые об этом узнал. — Люк вернулся к нему, присел рядом и уставился исключительно на шустро работающие руки.       — Об этом мне рассказала Мисария. Она помогает с этим… своим девкам.       Люк понимающе закачал головой и унесся с мыслями куда-то далеко, убаюканный мерным стуком пестика. Удивительное, крайне почитаемое дерево, как уже разведал Люк, прогоняющее злых духов, боль в костях, плесень и… нежеланный плод. Все это с трудом вязалось в голове, но природе было не до выбора сторон. Впрочем, и хорошо знакомые ему клинки, латы и щиты не всегда несли исключительно добро или исключительно зло.       Дело было в руках, в которые все это попадало.       — Кажется, Мисария для тебя близкий человек?       — Хороший друг, — хмыкнул Эймонд.       — При любой трудности обращаешься к ней. — Люк тайком косился на Эймонда, пытаясь предугадать, когда он захочет закончить этот спонтанно затеянный разговор, но Эймонду было интересно. Он поглядывал на Люка без намека на дурное расположение духа. — Да. Выглядит, что хороший друг.       — Мы с отцом, когда он еще выезжал в город, однажды забрели в ее лавку… В тот самый день я и влюбился. — Люк насторожился и сжал губы, хотя в глубине души был уверен, что Эймонд не мог так оговориться, если бы не хотел дать Люку знать. — В это дело. Я попросил несколько советов в самом начале, а потом начал самостоятельно изучать это искусство. Когда заходил в тупик, она помогала.       — Думается мне, она научила тебя самой важной вещи. — Люк ради такого отвлекся от розжига костра и обернулся, а Эймонд уже смотрел на него в ожидании. — Просить о помощи.       Недовольно дернув губами, Эймонд вернулся к своему занятию, как и Люк, который улыбался самому себе — ощущая себя победителем в какой-то непонятной игре. И еще бесконечное умиление из-за чужого безобидного ворчания.       — Сам-то часто помощи просил, грамотей?       — А мне не у кого было. — Люк пожал плечами и запоздало задумался о том, как грустно это звучало. Пока мамы не было рядом, ни отец, ни кто-либо другой из взрослых не смогли его защитить от темной каморки и хлестких ударов.       Эймонд шумно провел ногой по земле — уселся на зад, подперев могучий ствол. Люк решил, что ему показалось, будто Эймонду интересно узнать историю, стоящую за этими как бы невзначай брошенными словами. Но…       — И о чем же ты?       — Брата рано не стало. И война вскоре началась. Если когда-то кончалась… Я был предоставлен сам себе. — Люк не знал, какие слова подобрать, чтобы не звучать слишком жалко. Так, как, он думал, будет звучать, расскажи кому при дворе или матери, которая и так возвращалась домой спустя много месяцев изможденной до предела. — Мои наставники не были слишком милостивы ко мне.       — Это оттого ты таким надоедливым вырос? — Эймонд проговорил ровно, и Люк не сразу расслышал издевку. Но в ней не осталось прежней раздраженной дрожи. — И лезешь везде и всюду своим носом.       — При всех стараниях им не удалось убить мое любопытство. — Довольно вскинув голову, Люк подмигнул Эймонду, и этого оказалось достаточно для его очередной победы.       Так Люк, по крайней мере, решил думать. Наблюдая за сгорбившимся над своим ядом Эймондом.       И его узкой спиной, талией, острыми плечами. Такой он выглядел хрупким: пока молчал, был увлечен делом, не прислушивался к посторонним звукам. У Люка, так кстати стоящего сзади и ограждающего от густой темной неизвестности меж стволов, в мыслях билось лишь одно слово — «защищать». Эймонд, конечно, мог кому угодно отравить жизнь во всех смыслах и реакция у него была не хуже, но всадить недоброжелателю нож в горло все еще оставалось за Люком.       — Как ты собираешься заставить ее съесть ягоды? Она же пьет кровь. Пока что…       — За кровь мы эту смесь и выдадим. — Хворост наконец схватился, и Люк со спокойной душой мог оставить костер разгораться, а сам подполз к Эймонду. — Сначала нужно поймать какого-нибудь зверька, потом выпотрошить, потом обмазать... — Эймонд вдруг опустил взгляд и беззвучно рассмеялся, и любопытство, и изумление на лице Люка скукожились в невнятную гримасу. Развесил уши! — Ты бы правда побежал потрошить бедного зверька?       — А я тебе верил. — Люк осуждающе покачал головой, сдерживая улыбку. — Ты <em>бедных</em> рыб потрошишь каждый день. Конечно побежал бы.       — Все гораздо проще. И сложнее. Сначала нужно дождаться ее возвращения с охоты. Подобраться ближе, раскурить сонную траву. А когда уснет, мы буквально затолкаем ей в глотку ягодное месиво. Проснется, будет уже поздно.       — А мы разве себя не выдадим костром?       — Нет, запах ее только напугает и заставит скорее вернуться в гнездо. — Люк недоверчиво скривился. — Придется довериться моим знаниям. Я не раз это делал. Возвращается она к себе под утро, долго… Будет хорошо, если пораньше закончим.       — В гнезде нет самца? Где отец семейства?       — Самки уходят сразу после спаривания, ищут себе и потомству новое место. Такая уж у них философия. У свинособак.       — Такой книги у нас в библиотеке нет.       — И не будет. — Люк вопросительно вскинул бровь и приготовился защищать честь замковой библиотеки. Эймонд улыбнулся одним уголком рта. — Свинособаки не особо разговорчивы.       Ко времени, когда Эймонд отставил свое «зелье» в стороне, накрыв стопкой листьев, Люк уже привалился у дерева и лениво наблюдал за сверкающими искрами, отделяющимися от общего пламени и пропадающими где-то в ночи. Люка начинало клонить в сон — но ведь Эймонд его не для этого с собой взял. Да и неизвестно, когда будет пора приступать. Да и вообще сколько сейчас времени, Люк не знал.       За плотными рядами деревьев черно-синее полотнище неба подкрашивалось снизу слабой розовинкой, наверное, солнце уже почти полностью упряталось за озеро.       Лучшее средство от сна — разговоры. Желательно бодрые и со смехом, но ни с Эймондом в его компании и не в лесу на охоте можно было рассчитывать на такое. Люк невольно вспомнил последние беседы, которые он делил с кем-то более болтливым, чем Эймонд. С кем мог посмеяться и хоть на мгновение забыть, кем он является и в каком, мягко говоря, неприятном положении находится.       Люк осторожно прошептал:       — Ты не скажешь мне, что случилось с Рейной?       Эймонд, конечно, не спал, сидел с прикрытым глазом у дерева. Между ними затухало кострище, и почти нельзя было разглядеть лицо напротив.       — Я не скажу, — отозвался он спустя время. — Потому что не знаю правды. Могу лишь додумать. Но ничего, что не было у тебя самого в мыслях, ты не услышишь.       Видимо, Эймонд изо всех сил пытался не уснуть тоже, потому что мог остановиться на первых трех словах, но зачем-то растянул свое объяснение куда больше, несвойственно себе.       — Ты так много говоришь, потому что не можешь произнести одно единственное слово?       — Я этого слова не боюсь, — хмыкнул Эймонд. — Пусть я и нечасто сталкивался со смертью. Скорее, она всегда позади меня. Даже когда погибла мама, я был слишком мал, так что почувствовал ее нехватку гораздо позже.       Прежде Эймонд никогда не говорил о маме. Как и Визерис о своей жене, и Люка удивление догнало только сейчас. Вообще в их доме все делали вид, будто и не было никакой женщины. Даже без той тайны, что хранил Визерис, для его детей эта история была болезненна. Люк задумался, что хуже: никогда мамы не помнить или помнить и горевать сильнее?       — Подумать только, за тебя даже русалки готовы умереть.       — Даже русалки? — Люк крепче стиснул скрещенные руки и подтянул ноги к груди. Неспешное бормотание Эймонда предательски нагоняло дрему, Люк позволил себе откинуть голову к стволу и прикрыть глаза, веря, что до конца погрузиться в сон звук чужого голоса ему не позволит. — А кто еще?       — Да уж не знаю. При дворе, наверное, не мало благородных девиц с тобой рвались потанцевать. И гибли в попытках.       Люк усмехнулся. Попытался вспомнить, сколько девушек пытались бороться за него, и не смог. Может, в раннем детстве несколько девочек ему и улыбнулись. Парочка девиц на улицах во времена ночных побегов, но они тогда для Люка были слишком взрослые. Можно даже сказать, старые.       — Я не настолько желанный жених. Даже если бы кто-то хотел ко мне подойти, то не сумел бы прорваться через толпу молодых юношей.       С той стороны послышалась возня. Эймонд, кажется, подобрался, чтобы податься чуть ближе, услышав такое заявление.       — То есть?       Люк понял, что ляпнул, и чуть не рассмеялся от своей глупости.       — Я имел в виду, что все время проводил на тренировках. Ко мне выстраивалась очередь из юнцов, что хотели себя испытывать. Или я выстраивался к ним… Н-да, прозвучало немного самовлюбленно.       — Не волнуйся, Люк, бахвальство — последнее, за что я тебя осужу. В тебе есть качества гораздо хуже.       — Благодарю, — усмехнулся Люк. — Лестно знать, что ты думаешь о моих качествах.       Эймонд решил сдаться и в этот раз, послышался довольный хмык. И Люку и правда льстило то, что для Эймонда перестало быть делом первой важности — утереть ему нос. Эта приятная мысль в убаюкивающем безмолвии расслабила окончательно, даже твердую землю и занемевшую задницу Люк перестал ощущать.       Но задремать ему так и не позволили.       Сбоку послышался шорох. Сначала не было понятно, откуда точно он прозвучал. Люк кинулся потерянным взглядом к краю оврага, по которому их «добыча» должна была возвращаться обратно. Между ними с Эймондом застыло напряжение на тот короткий миг.       Звук точно шел не из оврага. Звук был с ними рядом, наверху.       Как только Эймонд подскочил и сделал шаг в сторону оврага, из окутавшей место привала густой темноты прозвучал полурык-полувизг. Выскочила разъяренная самка. Она тут же помчалась на Эймонда и снесла его с ног. Люк больше не мог его видеть — Эймонд покатился вниз по обрыву.       Благо, кинжал остался лежал в стороне, Люк вторым делом метнулся взглядом к зазывно сверкнувшему клинку. Животное уже развернулось к нему и напряглось всем телом, чтобы рвануть и — в одно мгновение раздавить его о дерево. У Люка был один шанс, и он прыгнул, больно прилег на землю, но кинжал схватил.       И, провернувшись, чтобы встретить свинособаку, почувствовал, как на него навалились чужие лапы, тяжесть огромной тушки, как оглушительно прямо над головой стонало разъяренное дыхание, дикое, опасное, грозящее проглотить. Люк ничего не видел в окутавшем его клубке из боли и животного визга, ничего не чувствовал. Изо всех сил отводил мохнатую морду, надавливая ладонью на клык. Нельзя было бить наугад, Кристон говорил, что с диким зверем есть лишь один шанс.       Сил становилось все меньше, он мог и не продержаться до того самого точно выверенного удара. Люк вскинул в воздух руку и ткнул куда пришлось. Визг сделался жалобным, превратился в скулеж. У лица в последний раз клацнули пасти.       Люк ударил еще несколько раз, пока вокруг не стало чуть больше воздуха и гуще не запахло кровью. Лицо обожгло горячей вязкостью — Люк теперь почувствовал. Поднялся на руках и сообразил наконец, что животное бьется от боли о то самое дерево, о которое намеревалось его раздавить.       Визжит, хрипит, корчится.       То ли по́том, то ли чужой кровью залило глаза, и пришлось смазанными движениями смахнуть все то, что закрывало обзор. Опасности свинособака больше не представляла, на лапы она вряд ли поднимется. Люк ослабил судорожную хватку на рукояти и безвольно опустил руку. Подполз на коленях и одним точным движением закончил чужие мучения.       Последние рычания забулькали в переполненном кровью горле. И вокруг сделалось звеняще тихо.       Слабыми руками Люк уперся впереди себя, перевел дыхание и намеревался встать, но быстро сдался перед тягой завалиться обратно на спину. Грудь часто вздымалась, с воздухом заодно внутрь проникали едкие запахи, сердце замедляло бой, а в голове звенело.       И сквозь этот звон послышалось растревоженное:       — Люк! Ты цел?       Эймонд взобрался наверх, подполз к Люку, который лежал почти без движения. И рад бы подать знак, но хотел быстрее надышаться, чтобы снова овладеть человеческой речью. Ему казалось, что в эти бесконечные мгновения от напряжения и ужаса он рычал на одной ноте со зверем. И чувствовал тот же опаляющий яростный жар — но то была кровь, к счастью, не его.       — Я жив. Живой, — наконец выдохнул он. Эймонд судорожно обшаривал место вокруг, пока не наткнулся на плечо Люка, пропитанное насквозь. И тогда руку одернул. — Но живой только я.       — Я понял, — вздохнул Эймонд, будто только что похоронил любимого питомца.       Он аккуратно тронул его кулак, и Люк, путаясь в остатках забытья, вперился взглядом в Эймонда, спокойного и неуместно собранного, как всегда. Это приземлило его. Люк покорно отдал оружие.       — Я… видимо, — Эймонд с трудом толкал слова из горла, хотя это Люку сейчас было сложно говорить. Видимо, его нехило провернуло по оврагу. — Я не предвидел, что срок не такой поздний. Надо было… Не знаю. Не брать тебя. Прости.       Прости? Люк ушам не поверил. Да, он бы сейчас многому не поверил, все окружающее пространство скрошилось до песчинок и стрекота под натиском лохматого туловища. Хорошо, что беда миновала, а рядом из живых — лишь Эймонд, и угрозы он не нес.       Нес извинения.       — Я же сказал, я цел, — отчего-то тон вышел слишком раздраженным.       Эймонд не заставил себя долго ждать и ответил так же резко:       — Я просто пытаюсь извиниться!       — Да за что?       — Нечестно постоянно подвергать тебя опасности. А потом спасать. И все из-за моей глупости.       — И упрямства, — улыбнулся Люк, поднимаясь на локтях. — В этот раз я сам себя спас. Можешь считать, что «проклятье» мы разорвали.       Пиала с истолченными ягодами сначала отлетела в дерево от резкого пинка, а потом Эймонд обтер посудину листом и уложил в свою сумку. Туда же запрятал кинжал — Люк внимательно следил. Зачем-то. И тайком косился на остывающую тушу зверя. Словно тот еще мог атаковать.       Атаковал Эймонд, когда спохватился помочь Люку подняться:       — А вообще-то я был виновен только раз, — буркнул он. — С Эйгоном ты сам поплелся. С русалкой дружбу завязал. Даже сделал вид, что тонешь. Люк, у тебя есть причудливая привычка, я погляжу. Если не хворь.       — Да, да, только не вздумай меня от нее лечить, — усмехнулся Люк, выпрямляясь и отпуская Эймонда из плена своих необязательных полуобъятий — он вполне мог стоять на ногах. — А то еще жизнь сказкой покажется. Идем домой?       — Только закопаю. — Эймонд кивнул в сторону свинособаки.       — Чтобы избежать проклятия?       Люк спустился по склону и неспешно побрел вперед, так и не дождавшись просьбы о помощи — значит, Эймонд справится сам. И он, со своими-то ногами, быстро его догнал и молча присоединился к шагу. И также молча надавил ему на плечо, меняя их путь к реке. К месту, где Люк недавно чуть не попрощался с жизнью. В той заводи, от стоящего по пояс в воде Люка растекалось темное пятно, пока уродливо не вытянулось вдоль по течению.       Люк несколько раз окропил свои плечи из горсти, вслушался в звенящие о гладь капли, прежде чем услышал более тяжелый шум водных потоков. Что стекали с его рубашки, которую услужливо решил прополоскать Эймонд. Люк заметил, что Эймонду и самому не мешало бы скрыть следы их… оплошности. Алые мазки разрисовали плечо его туники.       — Эймонд, — позвал он, оборачиваясь, и Эймонд задержал взгляд сильно ниже его лица на некоторое время. — Ты тоже испачкался.       Он начал усиленно оттирать их, загребая ладонью воду, и, воспользовавшись моментом, полностью нагой Люк решил выйти на берег, потому что просить отвернуться было совсем уж по-детски. Но предстать перед Эймондом в чем мать родила тоже не казалось хорошей идеей.       Судьба сама распорядилась. И Люк замер на полушаге, с водой по голень, когда Эймонд вдруг вскинул голову и раскрыл рот. Непрозвучавшее слово опало с его губ и гулко приземлилось на камни — такое было ощущение, потому что снова стало мертвенно тихо и каждый звук въедался в уши.       В полутьме было непросто уловить выражение лица напротив, облепленное тенями и узорами, но Люк стоял достаточно близко, чтобы заметить смущение на строгом лице. Эймонд поджал губы, моргнул осоловело и как будто невзначай отвернулся. Люк продолжил путь, мысленно выдохнув, что неловкость они прибили на корню.       Хотя он много времени проводил бок о бок с мужчинами, с их потными телами на тренировках, пусть ванну, разумеется, принимал отдельно. Но с Эймондом не получалось относиться обыкновенно к привычным вещам.       Люк натянул мокрую одежду обратно — возвращение домой нагишом вызвало бы много вопросов. Кто знает, скольким домочадцам не спалось. Да и Эймондом бок о бок в таком виде он бы десяти шагов не прошел. Кто-то из них сгорел бы от стыда. Вероятнее, не он.       — На лице, — подсказал Эймонд, и Люк сразу понял о чем он, хотя был уверен, что хорошенько умылся. — Я хотел сказать, что нужно придумать одну историю. Если отец спросит.       — А он спросит?       — Обычно не интересуется. Но всякое бывает. Думаю, он будет очень воодушевлен тем, что… ты участвовал. Его сын — это ведь обычное дело, а вот принц Люцерис…       Эймонду в такой чистой и тихой ночи не удалось упрятать неприязнь в голосе, которая давно должна была выцвести. Но в этот раз ударила острее прежнего. Но уже не Люково самолюбие; его осенило догадкой. Что все это время Эймонд не совсем его презирал, а мысль о том, что придется делиться. Любовью единственного родителя.       — Так ты думаешь, Визерис захочет наречь меня своим сыном, — улыбнулся Люк, проводя пальцами по спутанным, влажным волосам. И голос встрял в горле, когда он почувствовал прикосновение мягкой подушечки у виска. Эймонд оттер то, что Люк не увидел. — Спасибо.       Даст боги, Эймонд и сам, в своих мыслях потонув достаточно глубоко, поймет, какими глупыми были его опасения, даже пусть Люк смеха ради переиначил их в своих словах.       — Но мне же нечего опасаться? — с шутливой угрозой в голосе Эймонд сжал плечо Люка. — Ты ведь не согласишься?       — Конечно нет. — Люк замотал головой. — Я набиваюсь только в друзья Эйгону, в сыновья Визериса — нет.       — Эйгона, значит…       — Ну да, — Люк непринужденно скинул пальцы Эймонда, поведя плечом. — Ты же со мной дружбы водить не хочешь. Я устал пытаться.       — Кто знает, — пожали в ответ плечами, когда Люк обернулся, чтобы подманить замершего на месте Эймонда. Пора было возвращаться. — Может, тебе оставалось совсем немного до победы.       — Выходит, теперь уже не проверим?       Высокая тонкая фигура Эймонда, очерченная скудным серым светом, возникла рядом. Сильно задирать голову не пришлось — только подбородок для вида — и однажды не придется вовсе, Люк был уверен, что Эймонда перерастет. Или хотя бы догонит на ту голову в их разнице. Может быть тогда, глядя в его единственный, здоровый глаз, в котором колыхалось сиреневое тепло, Люк сможет уловить каждую запрятанную глубоко мысль. Не каждую из которых Эймонд знал сам.       — Выходит, что так.       Уголок его рта дрогнул — и это звучало самым обнадеживающим из всего того, что Эймонд когда-либо ему говорил.