Часть 7
10 марта 2023 г., 12:00
14 февраля 1981
Чмок-чмок тебя, мой любимый Дневничок! Эл сказал, что буржуи сегодня День всех влюблённых празднуют. Valentine's Day по-ихнему. Профессор из загранки не вылезает, поэтому он в курсе — у них с Машей в честь этого ресторан до вечера. Серёгин папаша тоже не чужд, но сам в рейсе. Серёга заместо него отмечает. Нет, к сожалению, не со мной! С этой. Опять они куда-то там намылились, я даже вникать не стал куда — мне и так каждое его свидание как серпом по одному месту. Я после школы к Элу поехал. От грустных мыслей отвлечься. Приехал, а Эл сам унылый сидит, чуть не плачет. Я его давай расспрашивать чё да как. В общем, выяснилось — ты только не смейся, потому что я таки заржал! — Виктор Иванович его «женить» хочет. Не совсем, конечно, женить в буквальном смысле, а так, понарошку как бы. Он ему подругу сделал. По тем же схемам, что и сам Эл (подробности не спрашивай, я в них вообще не шарю. Да и Эл тоже не до конца понимает), но девочку. Назвал Электроничкой и представил Элу. Эл к ней, оказывается, все эти две недели ездил общаться, она у Громова в «Институте Кибернетики» живёт. — Понимаешь, Макар, — говорит, а сам носом хлюпает. — Она же не живая совсем! Как кукла. Говорит по программе, двигается по программе… Эмоций вообще никаких! Обычный андроид, каких тысячи! Учится, правда, быстро. Быстрее меня во всяком случае. — Конечно, — говорю, — быстрее. Ты ж человек, а люди, они, туповатые, если честно. Тормозят, элементарных вещей не понимают! Куда тебе до машины? Так жалко его стало! А когда до меня потом дошло в чём дело, я тоже расстроился. Эл немного повеселел и сказал: — Это точно! Я иногда так туплю — сам удивляюсь. Но, в общем, сколько я с ней ни разговаривал, сколько мы по этим бесконечным коридорам Института ни гуляли, никакого намёка на хоть какие-нибудь чувства не увидел. Я даже поцеловал её. — Зачем? — Так! Он ещё и со всякими роботами целоваться-обжиматься не против! Ни в какие ворота уже! — Ну… Человек не может никак не отреагировать на поцелуй. Ему это либо понравится, либо станет противно. А ей никак было. — Эл, ну ты же мне сам говорил, что с вашими телами физически ничего почувствовать нельзя. — Умом можно. — Он постучал костяшками пальцев себе по голове и на меня уставился. Важный такой! — Когда мы с тобой целовались, мне хорошо было. И оттого, что ты удовольствие испытывал — тоже. Поцелуй меня снова? И прежде чем я успел сообразить, как от этой почётной миссии отмазаться, он обхватил руками мою шею и сам стал целовать. Я решил, что один раз, в честь Дня влюбленных, можно! Только у меня встал почти сразу, и пришлось это дело прекратить — ну, пока я себя в руках ещё держу. А то я Эла знаю — он не откажется! Это мне потом всю оставшуюся жизнь совестью мучиться. — А с роботом целоваться, — сказал Эл, когда я его уже от себя отцепил, — это… это, как чурбан железный облизывать! Ой, блин, он это помнит, про «чурбана железного»! Хорошо не обиделся тогда. — Так что профессор зря рассчитывает, что я помогу ей человеком стать. Это так не работает. — А как… работает? — честно, я вообще не понял о чём он. Эл пожал плечами. — Не знаю. Сознание либо привязано к телу, либо нет. А в ней нет ни жизни, как, например, в растении или в грибе, ни сознания. Просто кукла с искусственным интеллектом. — А у тебя… оно, сознание, в смысле, сразу появилось? — не знаю зачем спросил, я и раньше был уверен, что сразу. — Сразу, — вздохнул Эл. — Когда ещё корпуса даже не было, только биос на основной плате прошили. Представляешь, какая была бы моя жизнь, если бы профессор так и не собрал меня полностью? Без программ и всей этой периферии. Эл с тоской посмотрел на свои руки и ноги, пошевелил ими, и я опять его обнял. Бедный мой братишка! — А с этой Электроничкой, — сказал он уже гораздо бодрее, — ну какая с ней семья? — Зачем тебе вообще эта деваха? Секс тебе не нужен, детей ты не родишь… На кой чёрт тебе её профессор подогнал? — Говорю ж, семью мне сделать хочет. Считает, что он старый, Маша тоже не девочка давно. Да у неё и свои дети-внуки есть. Не будет его, с кем я останусь? Он же меня поэтому школе и передал, чтобы если что, я при деле был и в хорошем месте. Ну и вообще… Он хочет, чтобы был кто-то, кому на меня не наплевать, с кем бы я долго мог быть вместе. И Эля, она могла бы стать мне подругой или сестрой. Теоретически. — Ох уж этот твой профессор-теоретик! — я на самом деле хотел другое сказать, не такое культурное. — Развёл теорию! Не нужны тебе никакие роботы, есть у тебя семья. Настоящая. У Эла очень смешное лицо, когда он чего-то не понимает. И милое. И взгляд такой… Не знаю как сказать… От него сердце тает, извини за пафос. Вот у меня и растаяло совсем. — Я это, Эл. Я! Можешь считать меня своим братом. Я серьёзно. Эл так расчувствовался, что даже есть захотел. Я не смеюсь, у него особенность системы такая — чем больше он переживает, тем быстрее заряд падает. Похоже, из-за этой истории с Электроничкой он здорово попсиховать успел! А потом ещё и я ему в родственники навязался не спросясь. Ну а хуле? Родственников же не выбирают? Вот и я ему себя выбирать не дал. Нефиг дурью маяться — сказали же: брат и брат. Пусть теперь живёт с этим! Потом Эл устроился на кровати заряжаться, а я прилёг рядом. И как-то у нас разговор опять про День святого Валентина зашёл. Эл сказал, что на Западе принято дарить валентинки — это такие открытки в виде сердечек, на которых пишут признание тем, кого любят. И чего-то так мне эта идея понравилась, что я загорелся! Эл, правда, мой энтузиазм не поддержал, сказал, что это не имеет смысла — признаваться Серёже в любви и не говорить кто. Что я с этого буду иметь? А Серёжа? Я подумал, что Серёже по крайней мере будет приятно узнать, что его кто-то любит. Да и мне, может, полегчает, если я хоть так свои чувства выражу. В итоге Эл порылся у себя в столе, потом сбегал в кабинет к профессору и выдал мне лист красного бархатного картона. Я вырезал из него большое сердце, а на обратной стороне фломастерами по трафарету написал: «Дорогой Серёжа! Ты самый замечательный парень на свете. Я думаю о тебе каждый день и вижу во сне каждую ночь. Не надеюсь на взаимность, просто хочу, чтобы ты знал: я очень сильно тебя люблю!» Получилось малость кривовато, но зато от души. Даже Эл несмотря на весь свой скептицизм в этом вопросе пожелал мне удачи. И сохранить анонимность. В чём должна в таком случае проявиться удача, я не понял, но уточнять не стал. Когда возвращался домой, я бросил эту открытку в Серёгин почтовый ящик и с лёгким сердцем пошёл к себе, писать тебе «отчёт». Ну всё, пока-пока, Дневничок! С любовью, М.Г., на сегодня твой Валентин.~~~
14 февраля 1981 (позже)
Слов нет, я в шоке. В общем, я даже не сильно удивился, когда в половину одиннадцатого у нас зазвонил телефон, и мать позвала меня. И когда услышал в трубке его голос — тоже, не в первый раз такое в конце концов. Но он же был пьян! Пьян, представляешь?! Пьяный тренер за каким-то хером звонит игроку! Зачем? Или он всю команду так обзванивает, позорится? Хоть бы нет!.. Не знаю, но мне почему-то стыдно. За него, да. Надеюсь, больше никто этой срамоты не слышал. Завтра надо будет как-то аккуратно у ребят обо всём разузнать, а то ведь не успокоюсь же. Ах да, о чём он говорил и что от меня хотел, не спрашивай — я не понял нихрена. Только своё имя разобрал, он его несколько раз повторил. Всё остальное — какой-то бессвязный бред. Под конец у меня самого уже нервы сдали, и я ему сказал: «Иди спать, Бобби! И завязывай уже с бухлом, завтра встать не сможешь!» Ага, прямо так и сказал, этими же самыми словами. Ну а что? Утром он и не вспомнит. Он в ответ то ли засмеялся странно, то ли всхлипнул, и мне совсем не по себе стало. Может, у него случилось что-то нехорошее, а позвонить некому? Я спросил: «Боб, у тебя всё хорошо? Ничего не произошло такого?» Опять «Боб» и на «ты». Ну просто не в том он состоянии был, чтобы мне с ним церемонии разводить. Боб что-то сказал заплетающимся языком, ещё раз назвал меня по имени, опять всхлипнул и повесил трубку. Всё. А я вот до сих пор сижу, выху…ть не могу.~~~
15 февраля 1981
Боб пришёл на тренировку с каменной рожей и без всяких признаков похмелья. Вёл себя по-деловому, ни к кому специально не цеплялся, меня один раз похвалил. Но так, сдержанно. И я вот теперь думаю, а звонил ли он вчера? Может это кто-то ошибся с пьяну, случайно с каким-то другим Макаром поговорить хотел? А мы с матерью его по привычке за Боба приняли. В общем, не стал я, раз так, с ребятами эту тему поднимать. Нафиг оно? Зато Серёжа сегодня выдал! Когда ехали на тренировку, он сказал (почему-то оглядываясь при этом по сторонам): — Гусь, я тебе такое покажу! Такое!.. Но не сейчас, потом, когда домой вернёмся — оно дома у меня. Ты офигеешь! Ясное дело, я сделал вид, что не представляю о чём он! Хотя сам чуть не заржал — Сыроежкин с утра весь взъерошенный такой, глаза выпученные, дёргается, руками машет, чуть не заикается. Видно, произвела на него впечатление моя открытка! Ещё бы, я старался, душу, можно сказать, вложил. После тренировки мы сразу к нему пошли. Закрылись в Серёгиной комнате, и он в ящик своего стола полез: — Вот, Макар, смотри — мать вчера вечером почту пошла проверять, а там такое! И протягивает мне мою валентинку. — Хм. Сердце… — я типа дурачка из себя строю. — Что это за детское творчество? — Да ты на обороте посмотри, Гусь! — Серёжа аж на месте подпрыгнул. — Детское! Это валентинка, настоящая! Я Майке такую же написал. Кто-то знает про этот праздник и тоже мне подарил, сечёшь?! Я перевернул открытку и изобразил, что читаю текст. Чего мне его читать, я его наизусть знаю! — Ну… тебе кто-то в любви признаётся. А что за праздник? — Да блин, Четырнадцатое февраля, День святого Валентина. За границей отмечают, не у нас. Ну не тупи, Макар, я ж тебе про него рассказывал! — А, точно. И Эл ещё что-то такое говорил, теперь припоминаю. Его профессор со своей ассистенткой в честь этого в ресторан вроде собирались. — Ну! — Ну и что, Серёг? — Как что?! Меня кто-то любит! — Ну, вообще, это не новость. Ты парень клёвый, девки по тебе вздыхают. Только не говори, что ты до сих пор этого не знал. — Ой, ну, Макар, это же совсем другое! Может, они и вздыхают, как та же Зойка. Но вздыхать — это легко, а тут же человек старается, чтобы я о его чувствах точно знал! Что-то делает для меня. На Зойку, кстати, Серёжа в этот раз не подумал: Кукушкина, и чтобы криво признание в любви написала?! Но, главное, он близко к сердцу всё принял, и мне это очень понравилось. И я даже решился немного сам рассказать ему о своих чувствах. Всё ещё анонимно, как ты догадываешься. Когда Сыроежкин опять стал гадать, кто же дарит ему шоколадки с валентинками, я сказал: — Забей, Серёга! Не пытайся узнать. Ты же видишь, человек не хочет. Иначе бы тут подпись была. Да и вообще, к тебе бы давно уже подкатили и лично всё сказали. — Ну так я ж с Майкой! Она боится! — Кто боится? Майка? Чего? — Да нет же, непонятливый ты человек! Девушка эта, которая меня любит, она боится! — Кого? Светловой, что ль? — Да я эту Светлову, если надо, одной левой, пикнуть не успеет! Боится, это ж надо сказать такое! Пусть Светлова радуется, что я человек мирный и не злой, иначе б… Боится, бля! (извини, Дневничок, вырвалось!) — Не фыркай, Гусь! Девушки разные бывают. Она может бояться или просто стесняться. Вдруг я ей откажу? — Не вдруг, Серёг. Ты. Ей. Откажешь. — Почему? Простой такой! Потому! Потому что она не совсем девушка. Совсем не девушка, то есть. И даже не красавица! Страшна, как смертный грех, короче. — Да мало ли почему, Серёга? Главное, она в этом уверена. На сто процентов! — Откуда ей это знать? Майка мне не жена даже! — Ага, а жёны, они к тому же ещё и не стенки — двигаются. Нет, Серёга. Раз она себя не раскрывает, значит ни на что не рассчитывает. Она даже прямым текстом тебе это написала: не надеюсь на взаимность. Значит, есть у неё причины не надеяться. — Какие? — расстроился бедняга. Даже жаль его. — Ну что ты как маленький, Серёж, а? Сам подумай. Она может быть некрасивой. Очень некрасивой! Больной… У неё может быть какой-нибудь дефект в организме, который не лечится… — (Ага, член вместо влагалища!) — Или она может быть слишком взрослой для тебя. Или слишком маленькой! Ну нет у неё шансов, нет! Серёжа нахмурился и замолчал. Только валентинку у меня забрал. Потом сказал, немного обиженно: — А зачем же она мне всё это пишет? И шоколадку зачем подбросила? Ох, Дневничок! Он не понимает… Наверное, сам никого никогда по-настоящему не любил, даже Майку свою. А то бы не спрашивал. — Потому что любит тебя, Серёжа. Очень сильно. А когда кого-то так любишь, держать это только в себе не получается. Чувства сами выход находят. И неважно, что ей не светит, она просто хочет сделать тебе что-то хорошее — подарок подарить, о своей любви рассказать… Ничего взамен от тебя ей не нужно. Я соврал. Нужно, Серёжа, ещё как нужно! Ты сам нужен, целиком и полностью, со всеми потрохами! Но мало ли кому чего надо, да ведь, Дневничок? От моих откровений Сыроежкин смутился: — Ты так говоришь это… Я и не знал, что ты так женщин хорошо знаешь. — Я людей знаю. Не очень хорошо. Просто это… ну, очевидно же. Спорим, ты ни за что не догадаешься, какой вывод из моих слов сделал Сыроежкин? Я б и сам не догадался. Он сказал: — Знаешь, Макар, я подумал, что если она маленькая ещё, то я подожду, когда она вырастет. А если слишком взрослая… Ну не стала бы бабушка шестидесятилетняя из бархатного картона сердечки вырезать. Она точно намного моложе. А когда вырасту я, у нас не будет так уж сильно разница в возрасте заметна. И ещё… я сколько ни вспоминаю, ни одной по-настоящему некрасивой девчонки у нас вспомнить не могу. Может, это учительница какая-нибудь? Ну, раз она мой адрес знает. — Ещё маминых подруг вспомни, Сыроежкин! — мне уже смешно стало. — Ну… тётя Света, тетя Катя… Анжелика Леонидовна! Ну чего ты ржешь, Гусь?! Они все очень симпатичные… Потом он, конечно, вспомнил, что шоколад-то ему подсунули в школе, где никаких маминых подруг нет, и стал перебирать всех более менее подходящих учительниц. Я не смог больше это выслушивать и пошёл к себе. Представляешь, этот озабоченный на полном серьёзе готов допустить, что в него втрескалась взрослая тётка, и завести с ней роман. Например, с училкой, которая у нас раньше ИЗО вела, а сейчас черчение! Это ж всё равно что я буду крутить любовь, скажем… скажем, с Бобом! Ой, умора, ой не могу! Ну пока, Дневничок, до скорого! Люблю-целую, М.Г., Серёжина тайная «поклонница».~~~
20 февраля 1981
Дорогой Дневник! Что сегодня было!.. Серёжа пришел в школу с огромным фингалом. Весь глаз заплыл. Таратар Сыроежкина как увидел, так в медкабинет сразу отправил. А оттуда его уже домой турнули. Я его везде сопровождал, меня добрый Семён Николаевич отпустил, потому что помогать товарищу важнее, чем физика с математикой! В общем, пока я с ним туда-сюда шастал, а потом с рук на руки для дальнейшего лечения матери передавал, выяснилось, что фонарь у Сыроежкина образовался вполне естественным образом. Серёжа подрался. Рано утром, вместо того чтобы сидеть дома и как обычно ждать, когда я за ним зайду, этот герой взял и подорвался в школу. Но не в нашу, сорок четвёртую, а в соседнюю, сорок вторую. Майкину. Только совсем не Майку он там хотел увидеть, а некоего Дениса Волобуева. О существовании которого до вчерашнего вечера и знать не знал. Сплетню о Волобуеве Серёже одна птичка на хвосте принесла. Увидела его вчера в булочной, куда Сыроежкина мать за хлебом послала, и присела на уши. Недолго, говорит, тебе, Серёженька, с твоей Светловой гулять осталось — не сегодня-завтра бросит она тебя. Получше нашла! Серёжа, ясное дело, насторожился. Потому как у Зойки недостатков много — сплетница, ябеда и вредина ещё та! — но никто ни разу ещё не поймал её на вранье. Кукушкина у нас тоже в некотором роде феномен — она до идиотизма честная. Даже сплетни свои, которые Зойка просто обожает, она каким-то образом умудряется проверить и перепроверить и только потом пускает их в народ. Так что Серёжу понять можно. Этот Денис Волобуев, который по Зойкиным словам выиграл недавно гонку на крытом велотреке в Москве, стал проявлять к Майке недвусмысленный интерес. Точнее, проявлял-то он его и раньше, но велогонку выиграл только сейчас. И Майя… ну, не то чтобы прям ответила ему взаимностью, но стала принимать его ухаживания гораздо более благосклонно, чем раньше. (А ты же помнишь, Дневничок, Серёжа у нас пока что не чемпион. И даже как игрок средненький). И Зойка лично видела их на днях, гуляющих под ручку в парке. Узнав такие новости и почти не спав всю ночь, Серёжа ринулся выяснять отношения с соперником. Нашёл 10 «А», где учится Волобуев (он, кстати, мой ровесник), отыскал по Зойкиному описанию самого Дениса и со словами: «Отстань от моей девушки, сука!» с ходу дал ему в морду. Но… не попал. У Волобуева, видно, не только ноги быстрые, но ещё и реакция хорошая. Он от удара увернулся и сам дал Сыроежкину в глаз. Обозвал сопляком, недоделанным хоккеистом и вытолкал из класса. В итоге, бедный Серёжа поехал с мамой в травму делать рентген и выяснять наличие и степень сотрясения мозга, а я… к концу уроков опять отправился в школу. Да, Дневничок, ты всё правильно понял — в сорок вторую. Как выглядит Волобуев, я благодаря Серёже узнал, а расписание их я внизу у гардероба увидел. Но устраивать разборки в самой школе я не собирался. Дождался, когда Волобуев за ворота выйдет. Подошёл к нему, представился: так и так, говорю, Денис, меня зовут Макар Гусев, и мне очень нужно с тобой поговорить. Отойдём, где лишних ушей не будет? Отошли, и я его спрашиваю: «Что ж ты, сволочь, детей обижаешь? Пацан мелкий ещё, а ты его бьёшь со всей дури! Он теперь на больничном из-за тебя. Комсомольцы так не поступают!» А вот ответить Волобуев мне не смог — ему тоже в глаз прилетело. Око за око, так сказать. Только без боя этот гад сдаваться не захотел, попёр на меня, как танк! В общем, я, конечно, победил, но не сразу и с большим трудом! Итого: он с фонарём и разбитым носом, а я здорово так получил в челюсть. Губа в кровь, хорошо хоть зубы на месте. Ладно, Дневничок, всё тебе рассказал, теперь на тренировку пора. Опоздаю — Васильев живьём съест. Целую, твой М.Г., с любовью и побитой мордой.~~~
20 февраля 1981 (позже)
Такое чувство, что Васильеву мой синяк на роже интереснее, чем моя игра. Перед тренировкой целую минуту мне физиономию туда-сюда крутил, рассматривал. Спрашивал, не болит ли голова. Потом к доктору нашему послал… В результате я половину разминки в зале пропустил. А в конце опять пристал: — Так кто же тебя, Гусев, побил? Неужели Сыроежкин? Раз, говоришь, он тоже… хм, приболел. И чего-то так меня это задело, Дневничок! Как он вообще подумать мог, что мы с Серёжей подрались?!. Что я на него руку поднял! Не в шутку, а так, по-серьёзному! И тем более, что он меня побить мог?! — Да вы совсем, что ли, Борис Борисович?! Это Серёжу один придурок побил, а уж я потом, когда узнал, сам сходил и навалял ему как следует! Боб мои хамские выкрики проигнорировал, но почему-то очень заинтересовался подробностями. Хотя ему-то что за дело? — За что же он так Сыроежкина, Макар? — Он, гад, — говорю, — сначала к его девке яйца подкатывать начал, а когда Серёжа с ним разбираться пошёл, ещё и вмазал ему на глазах у всех! И обозвал нехорошо. А он же выше, и старше, и вообще сильнее! Что Серёжа против него сделать мог? — Ну, надеюсь, Сыроежкин не сильно пострадал? — Боб нахмурился и так нехорошо на меня посмотрел, как будто это я во всём виноват. Что за дела-то вообще? — Не сильно. Этот козёл сильнее теперь! Или что, мне надо было молча на жопе ровно сидеть?! Когда моего Серёгу обижают… Не ну правда же, Дневник? Я правильно поступил! И по хрену, что там Боб по этому поводу думает. Его не касается!~~~
23 февраля 1981
Служу Советскому Союзу! Ну, не служу ещё, конечно, но буду же. Привет, Дневничок! Боб, оказывается, в ранней молодости в ЦСКА состоял и вся его армейская служба на льду с клюшкой проходила. Поэтому лично я считаю, что поздравлять его сегодня не с чем. В отличие от нашего инструктора в качалке — тот честно три года на флоте оттрубил. Мы ему (по Лёхиной инициативе опять) одеколон «Капитанский» подарили. Лёха, надо сказать, предусмотрительный. Он и вторую бутыль духов захватил (и за обе с нас денег содрал! Хотя скорее всего добро это из запасов его папаши), чисто на всякий случай — вдруг Васильев опять в качалку притащится? И надо же, он притащился! На запах, что ли, шёл? В общем, Бобу достался одеколон «Айвенго». Мне он не нравится, у меня батя им пользуется. Ну да пофиг, мне Боба не нюхать. Хорошо ещё Лёха сам его поздравлял, а не меня опять вперёд выставил. А то Боб и так на меня всю дорогу странно смотрел — выжидательно как бы. Он чё, считает, я ему должен чего-то? Ничё не знаю, я со всеми крикнул «Поздравляем!» и считаю, что с меня хватит. Серёже, кстати, я открытку подарил «Слава вооружённым силам СССР!» Подозреваю, она ему на одно место не упала, но у меня ни на что приличное денег уже не было. Особенно после того как Леха меня ограбил. У Сыроежкина вообще настроение не праздничное было. А вместе со своим фонарём, который теперь стал гораздо приличнее, но всё равно ещё жутковатый, он совсем жалко выглядел. Мне Серёжу, пока домой ехали, очень обнять хотелось. — Мне никак нельзя хоккей бросать, — вдруг сказал Серёжа. — А ты что, собирался?! — Вот это да! А я ведь ни сном ни духом!.. — Ну не то чтобы… Мать настаивает. Я с трудом с уроками успеваю. А раз особых успехов у меня в хоккее нет… Сам понимаешь. Только теперь для меня со спортом завязывать вообще не вариант. — Чёт не врубаюсь. Почему тогда? — Ну, я реально не понял. — Да чего ж тут непонятного? — Сыроежкин тяжело вздохнул. — Майка меня на следующий же день, как я из «Интеграла» уйду, пошлёт. Уйдёт к Волобуеву. Или к другому такому же. Какая хер разница к кому?! Ей чемпионы нужны, а не неудачники вроде меня. Неспроста она меня сегодня не поздравила даже. — Может, позвонит ещё? И ты не неудачник, Серёг, ты чего?! А Светлову саму нахер шли! — Ага, как же! Именно им я и буду. — Про то, что надо слать куда подальше эту дуру как специально не услышал! — И не только для Майки. Для всех! — Для меня нет! Опять не услышал! Назло, что ли? — Смотри сам: из хоккея выперли. — Сыроежкин стал загибать пальцы. — Самая классная девчонка в округе бросила. По жизни троечник… Кто я после этого для всех? Правильно, лох педальный, чмо галимое! И, кстати, если б не родительские бабки и блат, мне бы это уже давно в глаза говорили. — Ты чё, дурак, Сыроежкин? Не ну а как надо было? Ведь дурак же! Раз такой бред несёт. — Во! Даже лучший друг дураком называет. — Ты точно псих! — И психом. Вот какая муха его укусила, а? До сих пор не вдупляю. — С Кукушкиной встречаться будешь. Она красивее твоей Майки. — Не в красоте дело, Гусь. От Колбасы все парни шарахаются. И ты сам, кстати, тоже! Если я к ней подкатывать начну… Я не знаю, но это… это ещё хуже будет! — Причём здесь я, вообще?! — Притом. Неважно. Важно то, что без хоккея мне хана. В общем, Дневничок, вот так мой Серёга на ровном месте загоняется. Вбил себе в башку какую-то дурь и теперь страдает. Зачем? Его-то никто из «Интеграла» не гонит. Пока, короче, до скорого! Твой преданный М.Г., весь в непонятках.~~~
1 марта 1981
Это пиз…ц! Не могу, трясёт, даже ручка из рук падает. Сейчас, соберусь немного… Привет, Дневничок. Я должен хоть с кем-нибудь поговорить, иначе всё, капец мне, кукухой поеду… На такое подписаться! Добровольно! Бл… Только мне в душ надо, очень. А потом я лягу (по-другому сегодня никак, извини. Писать поэтому буду как кура лапой, но ничего, ты, я думаю, разберёшь) и обо всём тебе подробно расскажу. Ты же умеешь хранить тайны?
