Тайный дневник Макара Гусева

1 марта 1981 (позже)

      Хорошо, что ты у меня толстенький, Дневничок. Как «Война и мир»! Поэтому я могу не экономить место и ничего не сокращать. И не бояться, что ты кончишься (а если кончишься, я тебе тетрадку приклею. Даже две! Если надо будет). Короче, слушай что сегодня было, со всеми подробностями (предупреждаю сразу — они не для слабонервных!).       Сегодня воскресенье, и с утра у нас была тренировка. Ничего особенного на ней не произошло, в конце я даже был собой доволен. Да и Васильев меня не ругал. И Серёжка, кстати, неплохо отработал (ну, по моему мнению неплохо. Ему тоже серьёзных замечаний не делали, и он лично нашей команде гол забил!). В общем, не из-за чего переживать, да? Ну, я тоже так думал.       Когда Боб заглянул к нам в раздевалку и сказал: «Макар, зайди перед уходом в тренерскую», я спокойно ответил: «Хорошо, Борис Борисович». Серёжа проворчал, что ему теперь опять одному домой ехать, потому что он с Майкой договорился и ждать, пока Боб мне читает очередную лекцию по заполнению спортивного дневника, он не может. Я только посмеялся — Боб жуткий зануда, скорее всего опять придерётся к какой-нибудь фигне. И с лёгким сердцем пошёл в тренерскую.       Даже мрачная и подозрительная физиономия Васильева меня не насторожила. Она у него часто такая. И то, что когда я вошёл, он встал и зачем-то плотно прикрыл дверь, тоже. Хотя зачем? Мы там всё равно одни, другие тренера на льду — у фигуристов уже началась тренировка. Никто не услышит, как он меня отчитывает и мордой по столу возит (у Боба правило — перед коллегами игроков не чморить, только перед своими).       — Ну вот, звали, Борис Борисович? Так я пришёл, — говорю. Он:       — Садись, Гусев. — И указывает на стул рядом со своим столом. Я сел. — У меня к тебе разговор, Макар. Прошу отнестись к моим словам серьёзно.       Вот тут мне стало не по себе. Настроение упало, и я приготовился следующие минут десять выслушивать, какой я бездарь, рукожопый безголов и вообще не достоин своими грязными коньками полосовать святой лёд «Интеграла». Ну, это я утрирую, конечно. Впрочем, Боб мои ожидания превзошёл.       — Чуть больше, чем через месяц, Макар, — сказал он, глядя на меня в упор, — у нас отсев. И ты его не пройдёшь.       Представляешь, моё состояние, Дневничок? Мне как будто кислород перекрыли и одновременно в холодильник засунули. Я несколько секунд молча смотрел на него, всё поверить не мог, что это на самом деле происходит. Но ты не думай, что я такой уж слабак и с собой справиться не могу. Могу! К тому же где-то я этого и ждал. Давно было понятно, что Боб меня выгонит.       — Понятно.       Голос меня, конечно, немного подвёл, но что ж делать? Не каждый день меня из хоккея выгоняют. Я встал, взял свою сумку и направился к двери. Ждать апреля смысла не было, и больше я ходить на тренировки не собирался.       — Гусев, стоять!       У меня от его крика уши заложило. И сумка из рук едва не выпала. Я замер как вкопанный. Даже подумал, что, наверное, враки это всё, что Васильев в армии не служил. Спокойно может ротой командовать!       А дальше началось непонятное. Он вскочил из-за своего стола, подошёл и встал напротив двери, перекрыв мне выход. Хотя я и так с места сдвинуться не мог, в шоке был. А он положил мне руку на плечо, склонил голову набок и сказал, мягко так, как будто ему на меня не насрать и он за меня переживает:       — Макар, что с тобой происходит? Я тебя не узнаю.       Я оху…л. (Помню, я обещал не ругаться, но тут другого слова не подобрать. Я именно оху…л. От Боба в первую очередь!)       — Что… со мной?       — Ты вот так вот просто готов сдаться, уйти?!       — Но вы же сами сказали… Только что!       — Макар, а как же борьба, воля к победе? Эти качества необходимы спортсмену! И ты бы мог бороться за своё место в «Интеграле». До отсева ещё полтора месяца.       — Не вижу смысла впустую тратить время, Борис Борисович. — Я ещё очень хотел добавить: «На вас!» Не добавил, но говорил с ним максимально презрительно. А что? Я умею. — Я догадывался, что как игрок я вас не устраиваю, и за эти несколько недель принципиально ничего не изменится. Так что… Всего хорошего, Борис Борисович!       — Постой-постой, Гусев!       Боб как будто занервничал. Замотал головой, а руку с моего плеча убрать даже не подумал. Я окончательно перестал понимать, что происходит.       — Ты неправильно меня понял, если я ругал тебя, то это только потому, что хочу твоего прогресса как хоккеиста и мне не всё равно, как ты играешь!       — Ладно… И… что теперь? Я не понимаю вас, Борис Борисович.       — Макар, — он глубоко вздохнул и прикрыл глаза. — Мы можем договориться.       Вот что я должен был подумать? Что подумал бы на моём месте любой другой?       — У меня нет денег, Борис Борисович. И у родителей я просить не буду — у нас каждая копейка на счету. Так что я при всём желании не смогу заплатить вам, чтобы остаться в команде.       — Макар, мне не нужны от тебя деньги!       Бляха-муха, он обиделся! Как будто я у него в жопу при всех попросил.       — Отсоси мне.       — Что?..       Ты, наверное, думал, больше, чем есть, я уже не оху...ю? Ну, я тоже так думал. Видишь, Дневничок, мы оба ошибались.       Секунд пять я стоял в ступоре и пытался сообразить, послышалось мне это или нет. И если нет, то как тогда это выражение следует понимать: буквально или же образно? В конце концов решил, что пофиг как — унижать себя я в любом случае никому не позволю, даже Васильеву. Особенно Васильеву.       Я скинул с себя его руку (ага, он так на моём плече её и держал), подошёл к нему совсем близко, вплотную, выдохнул ему в лицо (жаль, я не курил в этот момент, и вообще не курю) и с издевательской улыбочкой (я надеюсь, что она была издевательская!) тихо, но отчётливо сказал:       — Иди на хуй, Бобби! — обошёл его и открыл дверь.       Извини, Дневничок, что пишу нецензурно, но из песни слов не выкинешь. А нахамить Бобу я давно хотел! Наконец-то я его переиграл!       Думал, что переиграл. Потому что только я вышел из тренерской, мне в спину раздался крик:       — Сыроежкин вылетит из команды вслед за тобой!       Вот так примерно и ощущается удар ниже пояса или нож в спину. Если образно говорить. Потому что Серёжа… Ну, Серёжа же здесь совсем не причём, он не виноват! Он не должен страдать! Этот чёртов хоккей ему гораздо важнее, чем мне, пусть и из-за дуры Майки! А я… я должен, нет, обязан защитить друга. Не просто друга, любимого.       Я вернулся в тренерскую, аккуратно закрыл за собой дверь, поставил сумку на пол, подошёл к Бобу и… встал перед ним на колени.       — Хорошо, Борис Борисович, я всё сделаю, как вы скажете.       Боб смотрел на меня огромными глазами, словно сам не верил в происходящее. И я не верил, чего уж! Но когда я начал расстёгивать ремень на его джинсах, он схватил меня за руку и резко дёрнул вверх. Мне пришлось подняться.       — Не здесь, Макар! Нас же увидеть могут!       — А… где? В раздевалке? Или пойдём в туалет?       Боб взглянул на дверь, потом на меня. И так стиснул мою руку, что мне стало больно.       — Мы пойдем туда и тогда, куда и когда я тебе скажу! — сказал Боб. — Но сначала мне нужно твоё принципиальное согласие. Ты. Согласен?       — На отсос? — Я, честно говоря, думал, что достаточно ясно это продемонстрировал.       — И на отсос тоже. Так ты согласен?       Что значит: и на отсос тоже?!. Этот гад придумал ещё какие-то издевательства надо мной (я говорил, что он садист?) и хочет, чтобы я подписался на что-то, даже толком не зная что это?! Только последний идиот согласится на такое!       — Я согласен.       Боб как-то сразу расслабился (в отличие от меня!) и даже заулыбался. Сделал широкий жест в сторону своего стола и сказал:       — Проходи, Макар, садись. Мы с тобой всё подробно обсудим и заключим договор. Устный, разумеется. Который, конечно же, ты сможешь в любой момент разорвать — я не хочу тебя ни к чему принуждать. Всё должно быть добровольно и к взаимному удовольствию.       — Разорвать? — тут я напрягся ещё больше: Боб не Боб будет, если не устроит мне очередную подлянку.       — Разумеется. Последствия для себя, для вас с Сыроежкиным, ты знаешь. Разве что хочу, Макар, тебе напомнить: возможность исключить из команды любого игрока у тренера есть всегда. Не только во время отсева.       — То есть… этот договор не на месяц?       — Ты всё правильно понял, Макар! Он будет действовать до тех пор, пока кто-нибудь из нас не решит прекратить его действие в одностороннем порядке.       Ох, Дневничок! Недолго мы этот договор обсуждали — по факту я просто согласился со всеми условиями Боба. (Ну а что мне было делать? Серёжа же!..) Но суть я его запомнил хорошо и сейчас тебе расскажу.       В общем, я должен проводить с Бобом время. Когда, сколько и где он скажет. Доставлять ему удовольствие. Опять же, тем способом, которым он скажет. (Искренне надеюсь, что Боб не извращенец и не будет меня бить или делать ещё что-то в этом роде! Он сказал, что нет, ничего такого. Ага, а у меня до сих пор на запястье следы от его пальцев!). И ещё он сказал: «Макар, ты должен стараться понравится мне. Никакого хамства, грубостей, противоречий и споров на пустом месте — этого ничего не должно быть. Будешь вежливым и послушным. Иначе наш договор я прекращу. И самое главное: когда мы будем заниматься любовью, — (прикинь, он это слово и сказал! Верх цинизма! Хотя чего ещё от мудака ждать?), — а мы, я надеюсь, будем делать это часто и регулярно, я очень рассчитываю, что ты тоже будешь получать удовольствие от процесса. Не сможешь — увы, нам придётся расстаться. Не в моих правилах насиловать людей».       Ты охренел, Дневничок? Я — очень. Тогда. Сейчас-то у меня уже другие проблемы, более, приземлённые (я тебе о них ещё расскажу). А ведь всего полдня прошло!       Короче, я сегодня несколько раз вспомнил, как на Майку наезжал. Типа она должна в разных позах стараться за все Серёгины подарки, сосать с причмоком и всякое такое. И я же всё это ему в лицо высказывал, да ещё таким тоном!.. Наверное, Серёже очень неприятно было это слушать, а от меня тем более. Ну, ничего, любимый, можешь считать, что жизнь меня за это наказала — и стараться, и сосать, всё мне придётся делать. Только без всяких подарков. Разве что вот мы с тобой в хоккей играть будем. Но мы и раньше играли…       Но это я отвлёкся немного. Слушай, Дневничок, что дальше было. А дальше совсем весело (нет) стало. Боб сказал, что раз договор наш вступил в силу, и сегодня воскресенье, то я еду к нему. Велел позвонить домой и предупредить родителей, что вернусь к вечеру (я наплёл им что-то про старого друга. Ну и, блин, почти не соврал!), посадил меня в свою тачку, и мы поехали.       Живёт он действительно рядом с парком, где мы его с Элом как-то встретили, в обычной однокомнатной квартире в типовом доме на пятом этаже. У него очень чисто и аккуратно (от зануды другого и не ждёшь в принципе) и, я бы сказал, уютно. Хотя половина комнаты представляет из себя мини спортзал — шведская стенка, турник (всё явно самодельное), гантели, скамья и ещё какие-то штуки, которые я сразу не опознал. Совмещённый санузел (О, я его очень хорошо изучил!) и большая кухня, на которой есть даже мягкий диванчик (на хрена, спрашивается, он там?).       Я очень нервничал (что естественно!), пока мы ехали, а когда поднялись в квартиру, меня чуть ли не озноб бить начал. А я же помню — я должен удовольствие от всего изображать, иначе этот псих турнёт меня и из своего дома, и из хоккея (из хоккея, между прочим, с Серёгой!). И я специально начал на всякие мелочи внимание обращать, чисто чтобы хоть как-то успокоится. Бутылку коньяка (того самого, Лёхиного!) вот на столе увидел. И два бокала. Красивые такие, пузатые, на низких позолоченных ножках. Шторы — слишком тяжёлые и тёмные, на кухне такие не вешают. Но у Боба-то и кухня, по правде, на кухню не совсем похожа. Больше на обычную комнату, где почему-то есть плита, раковина и кухонный гарнитур. Только ковра на полу не хватает.       На счёт штор я быстро понял, почему они такие. Боб задёрнул окно и включил бра — в кухне воцарился полумрак, про который некоторые говорят «интимный». Я раньше толком не знал значение этого слова, зато теперь прочувствовал — это обстановка, в которой хочется (должно, наверное, хотеться) трахаться.       Боб поставил какую-то музыку (прикинь, у него на кухне ещё и магнитофон!), я такую обычно не слушаю — мне пободрее нужно, и вообще я рок люблю. А эта спокойная слишком, расслабляющая. Джаз, не джаз? Что-то вроде. В общем, музыка играет, лампа интим создаёт, на столе коньяк. И закуску какую-то Боб из холодильника вытащил — лимон и совсем немного сыра. И орешки ещё. Видимо, кормить он меня не собирался — не для того позвал.       — Иди сюда, Макар!       Он сел на свой диванчик и поманил меня. Потому что я как столб посреди кухни встал — не знал куда себя деть.       — Давай, Макар, не бойся!       Ну, я и не боялся, в общем-то. Волновался, это да, но не трусил. И не потому что я смелый такой — нифига! Просто Боб, когда мы пришли к нему, как-то изменился, что ли? Не знаю как назвать даже. Но он улыбался, говорил мягко так, чего мне его бояться? Он больше не был похож на чокнутого придурка, который полчаса назад грозился выгнать нас с Сыроежкиным из команды и выкатывал мне идиотские требования.       Только что делать, я всё равно не понимал. Снимать штаны и становиться раком? Бросаться с ходу ему отсасывать? И то, и то было как-то глупо.       — Макар!       Я должен быть послушным, я помню. Я подсел к нему на диванчик и уставился на бутылку Лёхиного коньяка. Подумал, что когда дарил её Бобу, мне и в страшном сне не могло присниться, что я сам же с ним и буду её распивать.       — Хочешь выпить? — Боб приобнял меня за плечи и заглянул в глаза. — Правильно. Сегодня немного можно.       Он налил где-то на треть и один бокал протянул мне.       — Ну, за встречу, Макар!       После коньяка стало жарко и немного веселее. В голове приятно шумело, и даже вся эта авантюра, в которую я ввязался, перестала мне казаться такой уж дикой. И Боб стал выглядеть почти милым (вот что коньяк животворящий делает!) и каким-то домашним. Как будто не грозный тренер, который чморит меня при каждом удобном и не очень случае, а так, обычный мужик, которого я снял, чтобы потрахаться.       Боб провёл рукой мне по волосам, погладил по щеке и, еле касаясь, обвёл большим пальцем губы. Я поймал ртом его палец (ну, типа, я ж должен что-то делать? Нет?) и пососал.       Кажется, ему понравилось. По крайней мере дышать он стал шумно, и голос у него сделался хриплым:       — Ну же, Макар, поцелуй меня!..       Вот это да! Почему-то до этого момента я был уверен, что если Боб и захочет целоваться со мной, то делать это будет сам. Но раз действовать должен именно я, то это даже лучше!       У него мягкие губы, Дневничок, и он очень нежно отвечал на мои поцелуи. Не смейся, но я почему-то ждал, что он будет со мной более жёстким, даже грубым. А всё вышло по-другому. Хорошо, что я успел набраться хоть какого-то опыта с Элом и по крайней мере целовался умел.       Он очень долго со мной целовался (или я с ним?), так что у меня даже встал (встал на Боба! До сих пор поверить не могу. От коньяка, наверное). И я повалил его на этот диванчик и совсем осмелел — задрал кверху его футболку и стал расстёгивать штаны. И ещё мне показалось, что он пахнет теми дурацкими духами, «Айвенго», но на этот раз их запах мне почему-то нравился. Не зря, похоже, народ их любит — они вкусные.       В принципе, я готов был тогда ему отсосать, как мы изначально и договаривались. Со своими ласками я сам не заметил, как спустился к его паху и уже пытался прикинуть размер (хотя и в трусах было понятно, что придётся мне нелегко). Но он мне даже молнию на своих джинсах до конца расстегнуть не дал.       Ты же помнишь, Дневничок, с кем я имею дело? А вот я так возбудился, что забыл. Забыл с какой падлой и сукой связался.       В два счёта я оказался под ним с заведенными за голову руками и вообще не мог пошевелиться.       — Не так быстро, Макар. У меня на тебя сегодня более серьёзные планы, чем простой минет. А надолго задерживать я тебя, к сожалению, не могу — вечером тренировка у мелких, я их тренера замещаю. Так что сейчас мы идём в ванную, и я учу тебя готовится к пассивной роли.       Я из его слов нихрена не понял, кроме того, что он считает меня грязным (а я сегодня в душ после тренировки ходил!) и хочет загнать мыться второй раз. Естественно, у меня всё упало.       Но у нас же договор! По которому я должен слушаться и выполнять все его идиотские команды (почти как на тренировке, ё-моё!). Поэтому сказал:       — Хорошо, Борис Борисович, как скажете. Пойду помоюсь.       Он довольно улыбнулся (неужели я и вправду грязный был?), поцеловал меня в губы и помог подняться с дивана. По пути в ванную остановился, обнял меня со спины и с силой вжался своим стояком в мою задницу. Первый раз в жизни я с тоской подумал о минете Бобу — как было бы хорошо, если бы я просто ему отсосал!       — Только не надо называть меня в постели Борис Борисович, Макар, — выдохнул он мне в ухо, а потом больно укусил за мочку. У меня от этого опять встал (я всё-таки извращенец).       — А как мне вас называть?       — Ну, как вы обычно между собой называете, Боб. А твоё «Бобби» мне нравится ещё больше! И ни в коем случае не на «вы», Макарушка.       Меня никто никогда не называл «Макарушка», даже бабушка в детстве. Это чисто Боба изобретение. Впрочем, «рукожопый безголов» — тоже его. Но «Макарушка», конечно, лучше. Пожалуй, мне понравилось!       Правда, в ванной мне снова стало не до секса и вообще не до чего. Боб велел мне полностью раздеться и, видимо, в рамках «подготовки к пассивной роли» (чтобы выдрать меня в жопу, если по-простому) выдал большую резиновую грушу с пластмассовым наконечником. Я помню, у деда была такая. В последние свои годы он имел проблемы со слухом, и врач назначил ему продувание. Дед вставлял наконечник в одну ноздрю, другую зажимал и одновременно сдавливал грушу, чтобы воздух пошёл куда-то там дальше и всё прочистил. В детстве я не раз наблюдал эту процедуру, потому, когда Боб дал грушу мне, я чисто автоматически поднёс её к носу.       — Макар, это клизма.       Боб смотрел на меня как на дурачка и с трудом сдерживал смех. Я почувствовал как из «Макарушки» превращаюсь в своё обычное (по мнению Боба так точно!) состояние «рукожопого безголова». Оказывается, дед продувал уши клизмой.       — Ты знаешь, что такое клизма?       Боб сел на крышку унитаза и усадил меня к себе на колени. И стал объяснять, как, наверное, объясняет своим мелким, у которых он бывает на замене, новое упражнение:       — Смотри. Набираешь в клизму тёплой воды, смазываешь наконечник вазелином, вот банка, выпускаешь лишний воздух и вставляешь её себе в попу. Потом медленно вливаешь в себя всю воду, ждёшь пару минут и всё. Садишься на унитаз, и из тебя всё выходит. При необходимости повторяешь. Ну а потом подмывайся и в кровать, жду тебя там!       А сам, вместо того, чтобы выйти и закрыть за собой дверь, залез в ванну и включил воду. Не, ну с одной стороны я даже порадовался — всяко лучше, когда тебя трахает только что вымывшийся человек, чем тот, который неизвестно когда в душе последний раз был, но с другой… Боб крикнул мне из-за шторки:       — Ну же, Макар, чего ты ждёшь? Набирай воду, готовь попу!       В общем, стою я как идиот (хотя почему «как»?) с резиновой грушей в руке и смотрю то на Боба, то на клизму. И понимаю: не могу.       — Боб, я… я не могу, извини.       — Хм. По условиям нашего договора от тебя требуется беспрекословное подчинение. Помнишь?       — Да… Я не отказываюсь, Боб, просто… ну, давай ты выйдешь, и я всё сделаю? Пожалуйста!       Боб вылез из ванны и накинул на себя махровый халат. А я снова успел увидеть его член. Больше, чем у меня, и как следует. А ведь до сегодняшнего дня я и не думал жаловаться на свои размеры. Что будет, когда он у него полностью встанет?       — Ладно, на первый раз прощаю.       Он взял у меня клизму и сам набрал в неё воду. Потом смазал вазелином и протянул мне обратно.       — Держи. Если не будет получаться, зови, я приду и тебе помогу. Всё понял?       — Да, конечно, Боб, спасибо.       За что «спасибо» не спрашивай, я тогда на нервной почве совсем плохо соображать стал. Меня чуть не трясло с одного вида и этой клизмы, и Боббиного хера. Потому что я жопой чувствовал: он в меня не влезет!!!       Ну, ты же помнишь, Дорогой Дневник, что я тебе неприятные подробности обещал? Вот, считай они начались.       Я залил в себя всю, насколько смог выжать, воду из груши, потом подождал, когда оно всё выйдет, и понял, что совсем не уверен, что вышло действительно всё. А Боб же сказал повторить при необходимости! И я повторил. Потом вспомнил, что его шланг легко достанет мне до печёнок, и повторил ещё — очень не хотелось, чтобы мы перепачкались. А потом, извини, посмотрел в унитаз. Кто бы мог подумать, что в человеке может быть столько дерьма! Пришлось ставить ещё одну клизму. И когда я уже собирался идти мыться, ко мне пришла мысль, что кто его знает, но что если Боб сразу после всего захочет дать мне в рот? А это значит, что я больше всех заинтересован, чтобы внутри у меня всё блестело и сверкало чистотой. И я поставил ещё одну клизму. Очень пожалел, что в ванной не было никакого подходящего для внутреннего применения антисептика.       С этими дурацкими клизмами я чёрт знает сколько времени проторчал в ванной. Потому что когда вышел, увидел, что Боб сидит в кровати и преспокойно читает книжку. И вроде как ничего уже не хочет. Мне стало ужасно неловко и захотелось тут же уйти. Но я был голый, а вся одежда в ванной…       — Макар! Ну что опять?       Боб отложил свою книгу, откинул одеяло и поманил меня к себе.       — Что ты там забыл? Вазелин здесь!       Он вытащил из-под подушки такую же банку, как я видел в ванной, и у меня непроизвольно сжалась задница. И заболела. Всё же столько клизм подряд оказались для неё слишком большой нагрузкой.       А дальше для меня начался кошмар. По нашему договору я должен хотя бы делать вид, что всё происходящее мне очень нравится, но сколько Боб меня ни целовал, ни гладил во всех местах, на возбуждение не было и намёка. Всё, о чём я мог думать, это его конский член, который на британский флаг разрывает мою несчастную жопу. И Боб, кажется, это заметил:       — Боишься? — он перестал меня целовать и лёг рядом.       — Нет.       С учётом того, что его рука так и осталась на моём члене, вряд ли у меня получилось убедительно соврать.       — Не надо. Неприятно бывает только первый раз, потом будет лучше.       Ага, обнадёжил. Мне ж ещё этот первый раз как-то пережить надо. С удовольствием на лице!       Боб открыл банку с вазелином, смазал себе пальцы, и я понял, что тут не об удовольствии, точнее его отсутствии, беспокоиться надо, а о том, чтобы страдание на собственной роже скрыть. После всех этих промываний к чужому присутствию моя задница готова не была.       — Всё будет хорошо, Макарушка, не переживай. Согни ноги в коленях и разведи их пошире. Давай, у тебя хорошая растяжка, я знаю.       Вот только о растяжке мне и думать было! Я сделал, как он просит, закрыл глаза и представил себя лягушкой, которую собирается препарировать лаборант. Почему-то никаких других, более подходящих к нашему занятию мыслей мне в голову не пришло.       И вдруг мой член погрузился во что-то тёплое и влажное, и его так приятно сдавило со всех сторон, что я открыл глаза. Боб мне отсасывал!       Про лягушку я тут же забыл, про свою задницу, впрочем, тоже. Зарылся пальцами в вихры на его макушке и сам немного толкнулся Бобу в рот. Подумать только, Васильев у меня сосёт! Это даже звучит, как песня, а уж ощущения какие фантастические!       Но я рано обрадовался. «Боб» и «кайф» — понятия для меня противоположные. Сосать-то он сосал, только очень скоро прямо во время этого дела засунул в меня палец. Ага, сначала один.       Короче, Дневничок, я теперь точно знаю: минет с пальцами в жопе — это, ну, вообще не моё. Но, блин, я всё честно терпел, как мы договаривались!       А потом Боб сказал: «Переворачивайся и вставай на четвереньки!»       Есть такая фраза: «Закрой глаза и думай об Англии!» Ну, это типа когда не для удовольствия трахаешься, а ради какой-то высокой цели. В общем, как только Боб начал в меня входить, я её сразу вспомнил. И думал, не об Англии, конечно — сдалась она мне! — а о Серёже. О том, что он теперь может спокойно играть в хоккей, выпендриваться перед своей Майкой и больше не думать ни о каком отсеве. И я тоже могу. Мы вместе с ним играть будем. Никто нас не выгонит!       Боб, с…ка, так медленно входил!.. И так больно! Когда вошёл до конца, у меня даже слёзы на глазах выступили. А он ещё прижался ко мне всем телом, обнял и дышал тяжело прямо над ухом. Я очень боялся, что он заметит, как мне хреново, и всё прекратит. Разорвёт наш с ним договор, мы с Серёгой вылетим из команды, и все мои сегодняшние страдания будут напрасны. Я так не могу. Если уж мучиться, то ради результата.       Боб трахал меня долго, периодически зачем-то останавливался, потом продолжал с новой силой. В целом, он не был грубым, гладил меня по спине и по бёдрам, подрачивал член и даже говорил ласковые слова. Опять называл Макарушкой, говорил, какой я хороший, какой я молодец (ну, я молодец, вообще-то! Не каждый на такое ради друга согласится!) и ещё что-то в этом духе, я не запомнил.       Чтобы не плакать и не стонать от боли и противного чувства (как будто я, пардон, сру и не могу это сделать нормально), я кусал подушку и очень глубоко дышал. И это, я тебе скажу, в чём-то даже помогло. У меня начала немного кружиться голова, и все ощущения как бы притупились. И со стороны наверняка всё выглядело так, что еле дышу я от возбуждения, благо мой член усилиями Боба хоть как-то, но стоял.       Зато когда он кончил, я был по-настоящему счастлив. Даже моя жопа, которая всё ещё горела, и которую я при этом не совсем хорошо чувствовал (не мог понять сжимается там или нет?), не могла омрачить мою радость. Всё! Меня больше не е...ут!       И я совершенно искренне улыбался Бобу, когда он после всего устроился рядом и тоже смотрел на меня и улыбался.       — Не больно, Макар?       Ну да, я в детстве тоже читал «Морозко» и даже фильм смотрел! Я знаю, что надо отвечать на подобные вопросы, чтобы в итоге собрать все плюшки себе.       — Нет, Бобби, что ты! Нормально всё.       — Ну хорошо.       Он поцеловал меня в уголок рта, потом по очереди в оба глаза, потом щёку, потому другую, и я на какое-то время почувствовал страх: неужели ещё? Я же не выдержу!..       К счастью, всё обошлось — Боб не в том возрасте, чтоб два раза подряд без перерыва трахаться. Вот я бы смог! Не сейчас и не так, и лучше даже не с ним, но смог. А он нет… Он может только целоваться и ласкать. Не знаю, но когда я подумал об этом, мне почему-то стало грустно. А ты что скажешь, Дневничок?..       По-настоящему накрыло меня уже дома. Боб подвёз меня почти до подъезда (чтоб родители и соседи из окна не увидели) и поехал дальше работать — у него тренировка. А я как упал к себе на кровать, так и лежал бревном, в потолок смотрел. Всё, что только что случилось, стало казаться мне диким и отвратительным. Я стал сам себе противен. И Боб стал противен. И даже (о, ужас!) Серёжа. Потому что это из-за него всё…       Но больше всех, конечно, Боб. Это трудно описать, и я не уверен, что ты правильно меня поймёшь, но он не должен был такое со мной делать. Потому что… ну, он мой тренер. Он взрослый, он годится мне в отцы, я доверял ему и… я его уважал. Да, несмотря на всё, что я тут писал тебе о нём и как крыл его последними словами, я его уважал. Это враньё, что он для меня не авторитет. Он был им. Был. И я не хотел терять его в этом качестве. А теперь… Я не знаю, что теперь.       Я так лежал и думал, что вот — Борис Борисович Васильев, человек, на которого я хотел походить, равнялся на него. Его мнение было так для меня важно, что я переживал, когда он был мной недоволен и очень радовался, когда он меня хвалил. Я часто думал о нём, и в основном хорошее, даже когда очень на него злился. А теперь я лежу, и у меня в прямой кишке его сперма.       Никогда такого отвращения не испытывал. Честно, думал в окно выйду. Не совсем всерьёз, но всё же… А потом вспомнил про тебя, Дневничок, и мне немного полегчало.       И помыться сходил, это тоже помогло. Знал бы ты, сколько из меня его кончи вытекло! Мне чуть плохо не стало.       А ещё я там кровь увидел, это совсем нехорошо. Мне и сидеть больно (еле доехал!), и двигаться неудобно. А как же я в туалет завтра пойду?! Бляха-муха!.. Писец мне.       Ладно. Я знаю что делать. Я просто подожду, пока всё само заживёт. А до этого момента не буду есть, и в туалет мне не захочется! Всё-таки хорошо, что я столько клизм сделал — живот у меня пустой, и пару дней я спокойно продержусь.       Ну всё, Дневничок, пока-пока, у меня уже глаза закрываются. А то я же в пять сел, то есть лёг, тебе писать, а сейчас уже первый час. В жизни столько не писал! Но это от стресса всё. До скорого, твой М.Г., попой скорбный.       P.S. А Эл, получается, не ошибся со своей статистикой. У нас команда тридцать человек плюс тренер — два пидараса. Я и Васильев! Эх, ну почему не Серёжа?..