Часть 11
28 марта 2023 г., 00:24
5 мая 1981
Вот уж Эл меня озадачил! Никогда не думал в эту сторону… Привет, Дневничок! Сегодня после школы я зашёл домой пообедать и сразу вернулся обратно — ждать, когда Эл освободится. Сейчас на улице совсем тепло, всё цветёт и распускается, так что мы договорились погулять. А если говорить совсем откровенно, у меня уже просто сил не было — я тупо хотел выговориться. Эл это сразу просёк. Когда мы дошли наконец до безлюдной части парка, он мне прямо так и сказал: — Я рад, Макар, что ты наконец-то созрел рассказать мне о своих проблемах: возможно, вместе мы сможем их решить. Так что, я слушаю. Что у тебя стряслось? Я тоже не стал ходить вокруг да около: — Я… Я сплю с Бобом, Эл, — правда подумал, что стоило всё же употребить прошедшее время. Спал. — С Бобом? — переспросил Эл и остановился. — Кто это? И в каком значении следует понимать слово «сплю»? Я собрался с духом и стал со всеми подробностями пересказывать Элу непростую историю наших с Васильевым сексуально-деловых отношений. Эл слушал молча, ни разу меня не перебил и ни одного уточняющего вопроса не задал. Только его милое и совершенно охреневшее личико с вытаращенными, полными ужаса глазами говорило о том, что к моим словам он относится очень внимательно и ничего не упускает. Но на моменте, когда я дошёл до наших с Бобом четверговых встреч, Эл всё-таки не выдержал: — Макар, прости пожалуйста, но это даже в моей электронной голове не укладывается! Ты так спокойно рассказываешь о преступлении, жертвой которого ты стал, что мне кажется, ты и сам до конца этого не осознаёшь! А Васильев!.. Я немного его знаю, но всегда считал его хорошим человеком. Подумать только, как я ошибался! — Подожди, Элек! Какое преступление, какая жертва, ты о чём вообще? — тут я не меньше Эла охренел. — Изнасилование, Макар. Васильев неоднократно насиловал тебя в извращённой форме! — Нет, Эл, что ты! Какое изнасилование?.. — честно говоря, от такого поворота я растерялся. — У нас договор! Взаимовыгодный… И потом ты же сам говорил, что это не извращение, и таких людей много… Я… такой. — Для милиции это именно извращение, Макар. И для суда тоже. — Постой, Эл! Какая милиция, какой суд? — Наша советская милиция, Макар, и наш советский, самый гуманный суд! — Эл вздохнул и посмотрел на меня, как на несчастного, но очень глупого человека. Как на гуся лапчатого, короче. Как Серёжа бы сказал. — Пойми, в отношении тебя совершено тяжкое преступление, и его нельзя оставлять безнаказанным. — Да не было же никакого преступления! — выкрикнул я чуть не на весь парк. От страха. — Договор. Это просто договор, ты разве не слышал? — Какой ещё договор? — Эл, небывалое дело, тоже повысил голос. — Это обыкновенный шантаж! Человек, пользуясь своим служебным положением, с помощью шантажа и угроз принудил тебя вступить с ним в половую связь! И делал это неоднократно. — Тише ты! — мне даже пришлось зажать ему рукой рот. — Не принуждал. Предложил… А я согласился. Ради Серёжи в основном. А мог бы и нет. — Да опомнись же, Макар! — Эл вмиг стряхнул с себя мою руку. — Не собирался он вас выгонять! На дурачка взял! Да даже если бы и хотел выгнать, ничего это не меняет. Никогда не интересовался уголовным правом, но на вскидку тут сто двадцать первая статья УК РСФСР в полный рост! До семи лет! И он эти семь лет получит! Всё что тебе нужно, Макар, это пойти в милицию и написать на Васильева заявление. Хочешь, я пойду с тобой? — Нет… Я стоял под тёплым майским солнцем, а колотило меня как в лютый мороз. Самое ужасное, что Эл, как я теперь понимаю, говорил очевидные и абсолютно разумные вещи, которые первым делом пришли бы на ум любому адекватному человеку, узнай он о моей ситуации. Любому, но не мне. — Не бойся, Макар, — Эл взял меня за руку. — Он ничего тебе не сделает. Думаю, его сразу возьмут под стражу. Мы можем пойти в ближайшее отделение милиции прямо сейчас. — Нет! — Я выдернул у него свою руку и даже отошёл на пару шагов. — Я никуда не пойду и не буду ничего писать! Я рассказал тебе это как другу!.. Как брату, понимаешь? — Так я и говорю тебе как друг! Как твой брат! Васильева надо наказать за то, что он сделал с тобой. Иначе он не остановится! Точно также от его действий могут пострадать и другие игроки. Разве я не прав? — Не прав! Я попробовал представить, как Боб точно так же заключает свой «договор» с другим парнем, возит его к себе, целует, кормит обедом, занимается с ним любовью, помогает с уроками в конце концов! И… у меня ничего не получилось. — Нет, Эл, ты ошибаешься. Он не будет… Ни с кем больше! — Только если окажется на зоне, — тут же возразил Эл. — Такие люди неисправимы. — Боб, он не такой… Он… он… неплохой человек на самом деле. Я снова представил себе Боба, но уже не с парнем — одного… На зоне. В строю с другими зэками, несчастного и потерянного, с пустотой во взгляде, без всяких жизненных перспектив. Разом потерявшего всё. Из-за меня. Представил, как он днём работает где-нибудь в столярке или в швейной мастерской и вспоминает, как раньше играл в хоккей, а потом сам тренировал юных спортсменов. Представил, как вечером вместо своей чистой и уютной квартирки на пятом этаже возвращается в переполненный вонючий барак, где кругом одни убийцы, насильники и грабители, и скрыться от них нет возможности ни днём ни ночью… Представить себе то, что с ним, зная его статью, будут делать другие заключённые, я заставить себя не смог. — Почему ты его защищаешь, Макар? Потому что он кормил тебя обедом и не применял к тебе физическую силу? — Эл подошёл ближе и вытер мне лицо рукой — почему-то оно было мокрым. — Не знаю… И это тоже. Мне… Эл, на самом деле мне не было с ним плохо. Понимаешь? Наш договор, он… он меня устраивает. Я первый раз сказал это вслух. Да что там, я себе это первый раз сказал! Меня ведь действительно по большому счету всё устраивает. Не устраивает то, что это всё закончилось! — Устраивает? — Эл посмотрел на меня странно. — А как же Серёжа? Я не понял, причём тут Серёжа. У Серёжи же всё хорошо, и мои проблемы, к счастью, его никак не задевают. И я сказал это Элу. — Ладно, тебе виднее, конечно, — сказал Эл. Но сказал так, словно подозревает меня в чём-то нехорошем. То есть я опять, получается, виноват? Сначала Боб, теперь Эл… Так я и сам скоро начну считать, что сделал что-то ужасное. Знать бы ещё что! — То есть писать заявление на Васильева ты не будешь? Это твое окончательное решение? — Окончательное. Писать не буду. Ни за что на свете я на Боба не заявлю! И Эл, пожалуйста… — Никому не говорить о вашем договоре, — закончил за меня Эл и улыбнулся. Но так, насмешливо, как Серёга иногда улыбается, когда меня поддеть хочет. — Не скажу. А почему ж ты тогда, Макар, последнее время сам не свой ходишь? — Так это… похоже, закончился наш договор. Надоел я Бобу. — Вот как? — удивился Эл. — Расскажи поподробнее! В общем, я рассказал. Про Серёгин День рождения, как не мог его пропустить, про то, что Боб меня игнорировать начал, на тренировке играть не выпустил, про всё, короче. Эл задумался. — Знаешь, что-то не складывается твоя история. Ты, Макар, как будто пытаешься решить задачу, а условие списал неправильно. Не решается она у тебя. Подожди пару дней, может какая новая переменная всплывёт, и всё на место встанет. Вот так вот. Эл сегодня из роли моего младшего братика вышел и старшего товарища включил. А потом и вовсе режим «Сфинкса» врубил, загадками говорить начал. Я, честно, ни черта не понял с его этими задачами и переменными, но что обо всём рассказал, не жалею — мне немного легче стало. А ещё я подумал, что не так это и страшно, что Боб меня бросил — главное, у него всё в порядке. Вот если бы он в тюрьму попал, вот это пи…ц был бы! Ну, до скорого, Дневничок! Пойду ложится, что ли. Как всегда твой М.Г., разгадываю загадку Сфинкса.~~~
7 мая 1981
Всплыла таки переменная. Привет, Дневничок! Начну по порядку. В понедельник я всё же переборол свой страх и сходил в тренажерный зал. Боба там, к счастью, не было, и я спокойно позанимался. Решил, что пока есть возможность, буду ходить. Физическая форма штука важная, а для меня важная вдвойне — рожей я не вышел, так хоть телом своё возьму. Во вторник, как я тебе уже говорил, у меня был день откровений. Откровенничал я Элу, а он меня здорово напугал возможным арестом (тьфу-тьфу-тьфу!) Боба. В среду была тренировка, но только в зале. Боб сказал, что давно мы серьёзно ОФП не занимались, и у некоторых игроков плохо с выносливостью, быстро выдыхаются. Гонял нас как вшивых по бане, индивидуально никому ничего не говорил (на меня вообще ноль внимания, я специально следил). А сегодня четверг, и я, окончательно смирившись, что мои странные отношения с Бобом закончены, после школы прямиком пошёл домой. Серёжа звал посидеть с ребятами в гараже, но я отказался — настроения не было. Дома на меня с чего-то напала такая тоска, что я вместо того чтоб в холодильник залезть (время обеденное как-никак), или телек хотя бы включить, просто упал на свою кровать и так лежал. Чего лежал, сам не знаю. Вспоминал, как мы с Бобом… Два месяца всего, а так привык, что без этого теперь хоть на стенку лезь. Как я раньше-то жил? Ведь жил же как-то, неплохо даже. О Серёже мечтал. Я и сейчас мечтаю… Просто раньше мне этих мечт как бы и хватало, а теперь нет. Теперь их мало. Я даже подумал в следующий раз спросить у Эла (он у нас умный и начитанный, всё знает!), как люди вроде меня друг друга ищут. Может, какие-нибудь опознавательные знаки есть или места для знакомств специальные?.. Должно же быть что-то! Иначе с ума можно сойти. Или спиться. Выпивка, точно! Не то чтоб я собрался начать спиваться прямо сейчас, просто захотел немного поднять себе настроение — а то ведь и уроки делать сил не будет. У бати в буфете всегда запас имеется, хотя он, конечно, ругаться будет… После рюмки водки мне и правда стало немного веселее. Я достал из холодильника котлету и холодную положил её на хлеб. И «Цеппелинов» на магнитофоне включил. Стало ещё лучше. И я подумал, что если выпить ещё одну рюмку, будет совсем хорошо. Только выпил, не успел даже бутербродом с котлетой закусить, как зазвонил телефон. Хорошо, я музыку на паузу поставить догадался, потому что звонил… Боб: — Ну куда же ты пропал, Макарушка? Жду-жду, а тебя всё нет… Что-то случилось? Да, Бобби, случилось! Случилось то, что я идиот! Пойми меня правильно, Дневничок, но я тогда в одну секунду почувствовал себя вдруг таким дебилом, что сказать ему всё как есть, просто не смог. — Да… Боб, понимаешь, живот прихватило, еле вот до дома дополз. — Да что ты? — Боб явно насторожился, а я слегка струхнул. — А ты один дома? Есть кто рядом, если что? А то знаешь, Макар, с животом не шутят — у тебя ведь аппендицита не было, как бы не прозевать! Хочешь, я приеду, посмотрю за тобой? — Н-нет… — Как же мне было стыдно, не передать! — Нет у меня аппендицита, просто в столовке что-то не то съел… видимо. Сейчас… прошло уже. — Ну слава богу! — Бобби! Можно, я сейчас к тебе приеду? — Нужно, Макар, нужно! И я как был, схватил куртку и бегом бросился на остановку. Недоеденная котлета так и осталась лежать на столе, рядом с открытой бутылкой папиной водяры. Про сумку с уроками я, естественно, забыл. Да нам и не задали ничего толком. Никогда в жизни я не был так рад видеть Боба. Да что там, я в принципе первый раз и был рад его видеть. Обнял его в прямо в прихожей, и минуты две не отпускал — вжимался в него со всей силы, а он гладил меня по спине и целовал голову. Даже секс мне не был так нужен, как эти объятия. Не знаю, что на меня нашло, но вот нашло что-то. Там же в прихожей я ему и отдался, потому что Боб нехило так завёлся, что плюнул на все свои ритуалы и поимел меня без всяких подготовок и прочей ерунды. Потом мы с ним вдвоём в ванной сидели, еле поместились, между прочим. А за обедом Боб меня спросил, зачем я пил водку (вот уж не думал, что унюхает!). Я хотел сказать: «С горя!», но потом подумал, что так мне придётся рассказать и про все свои переживания по поводу нашего несостоявшегося «расставания». А это сильно смахивает на… признание в любви. Которое: а) неправда, я люблю Серёжу; и б) не факт, что оно таки сдалось Бобу. Он-то ни про какую любовь ко мне ни разу не заикнулся. Как заметил Эл (а он обычно бывает прав), Боб мной просто пользуется (мне это в кайф, но всё же), и всякая любовь-морковь с моей стороны может ему не понравиться (это уже чисто мой вывод, но на всякий случай надо спросить у Эла что он об этом думает). Поэтому я сказал, что водку выпил для дезинфекции. Боб, естественно, тут же начал меня отчитывать и говорить, что так делать нельзя: при расстройстве желудка нагружать ещё и печень. И выдал мне пачку активированного угля. А когда мы уже по-человечески легли в кровать, я решился задать ему один важный вопрос, который не давал мне покоя уже несколько дней: — Боб, почему в воскресенье, когда мы играли, ты меня на лёд не выпустил? Боб охнул и провел рукой мне по волосам. — Дык… не рискнул, Макарушка. Ты ж ещё на разминке весь дерганый был и соображал туго. Меня не слушал, катался как в прострации. Шайбы не видел, что вокруг делается не понимал… Хуже, чем в пятницу. А в пятницу ты такое творил, что я испугался, что этак ты на всём ходу в борт врежешься или ещё какую травму получишь. Да и остальным ребятам портить игру не хотелось — они-то старались! Я зажмурился и закрыл руками лицо. Идиот в квадрате! Псих и параноик! Прав Боб — таких к площадке и близко подпускать нельзя! — Может, расскажешь, что у тебя произошло? — спросил Боб и убрал мои руки от лица: какого цвета у меня в тот момент была морда, я даже подумать боюсь. — А то я решил, что лучше тебя не трогать на время, дать в себя прийти. Теперь вот думаю, напрасно. Неприятности дома? В школе? Или с Серёжей со своим поругался? Вроде вы, я видел, нормально общались. — Боб… у меня это… личного плана, — я с трудом выдавил из себя это полу-признание и сразу, как мог, постарался оправдаться: — Но я обещаю, такого больше не повторится! Боб, клянусь тебе! Всё нормально уже, я нормально могу играть, вот увидишь, завтра же! — Хорошо, хорошо, Макар, я тебе верю. Просто на будущее — если у тебя совсем уж катастрофы в жизни не случилось, все лишние эмоции оставляй за пределами катка. Спортсмен ничего постороннего на лёд тащить не должен. На площадке — только игра. А если дело совсем дрянь — говори мне. Я пойму, и что с тобой делать решу сам. Договорились? — Да, Бобби, конечно. Прости меня ещё раз! Он улыбнулся, сказал, чтоб я не переживал, обнял меня и уложил на себя. А я подумал, что хорошо бы сделать так, чтоб ему хотелось пользоваться мной подольше. Такие дела, Дневничок. Люблю-целую, твой М.Г., дурак в третьей степени.~~~
24 мая 1981
Привет, Дневник! Я теперь весь ужасно занятой и писать поэтому в ближайшее время буду мало и редко. Закончился учебный год и вся эта восьмилетняя каторга. Впереди экзамены и аттестат о неполном среднем, если иду в училище, или плюс ещё два года ада, если я не придумаю на кого учиться и поступлю в девятый класс. Честно — я туда не хочу. А кем быть не знаю. Родители настаивают на десятилетке и хотят потом пинками загнать в институт, но я, блин, не выдержу этого горя. Как Серёга говорит. Его, кстати, тоже дальше учиться гонят, и он тоже не хочет. Но если он просто не хочет (потому что ему лень!) то я не хочу, потому что тупо не вытяну! Не дано мне! А они не понимают… Боб, правда, говорит, что надо постараться поступить в девятый, а если что, уйти в путягу оттуда всегда можно. Но лучше, по его словам, опять же, в техникум при каком-нибудь вузе. Чтобы, если я всё-таки надумаю высшее образование получать, мне туда легче поступить было. Так что теперь, Дневничок, я, когда у Боба бываю, не столько сексом занимаюсь, сколько подготовкой к экзаменам. И то и другое, естественно, с ним же. Вот и сегодня он меня буквально затрахал. Нет, не своим х… (а лучше бы им!), а физикой. Сам он ни х…я, прости за выражение, из неё не помнит, поэтому сидит и вместе со мной разбирает каждую запятую. Вот так мы вместе с ним и учимся. Очень, бл… романтично! (нет) Ну всё, Дневничок, покедова, пойду прошвырнусь с Серёгой перед сном по нашему микрорайону. Хоть что-то на сто процентов приятное у меня сегодня будет! Люблю-целую, твой М.Г., уже практически ботан-заучка.~~~
17 июня 1981
Поверить не могу, я всё сдал. И даже прошёл в девятый класс. Не знаю, рад я или нет. Вот родители точно рады! Серёжа тоже прошёл и тоже весь в непонятках — учиться он любит ещё меньше меня. Он мне тут вообще заявил, что ему эта школа и вышка на одно место не упали, он типа хочет быть таксистом! Прикинь? Таксистом! Я б сдох от такой однообразной работы. А он говорит, что ему нравится по городу ездить. Водить его отец научил, и Серёга ждёт-не дождётся, когда можно будет права получить. Родоки его, естественно, о такой «карьере» и слышать не хотят, даже папаша-дальнобой ругается и вопит, что таксовать он будет только через его труп. Ну, поживём — увидим, как говорится. Я, если что, на стороне Серёгиных родителей. Кстати, вот думаю, надо же и Боба как-то отблагодарить. Мои экзамены — это его заслуга, если уж по-честному-то… У меня тут немного карманных денег поднакопилось, и я в принципе готов их потратить на какую-нибудь книжку. Говорят же, что книга — лучший подарок (для меня — нет, я читать не очень люблю, но Боб, похоже, это дело уважает). Пойду, что ли, в книжный, посмотрю что там есть. Ну, пока, Дневничок! Бегу за книгами, пока магазин не закрылся. Твой М.Г., на лето полностью свободный человек!~~~
17 июня 1981 (позже)
До книжного я так и не дошёл — меня Серёжа прямо на лестнице выловил и затащил к себе, отмечать окончание экзаменов. Чаем с родителями! Скука смертная, но с Серёжей я готов даже его предков и их дурацкие разговоры терпеть. Пошёл, короче. И знаешь, Дневничок, не пожалел! Тётя Надя, Серёгина мать, ради такого случая накрыла стол по всем правилам в большой комнате, а у неё ж там шкафы книжные по всем стенам и книги, книги, книги кругом. Рай для книжного червя, короче! Ух Боб бы тут развернулся!.. Даже Элек в своё время её библиотеку оценил, хотя профессорская куда больше, разумеется. И я, когда у меня торт с пирожными уже чуть ли не из ушей полезли, встал и пошёл эти книги изучать — чисто чтобы прикинуть, что мне завтра с утра в книжном спросить. Хотя в книжном, конечно, фиг что интересное найдёшь. — А можно поближе посмотреть? — спросил я, увидев целый шкафчик с книжками на иностранных языках. Просто не на русском никогда ничего в руках не держал. За исключением учебника по английскому и томика Гейне на немецком — Боб типа его знает (немецкий, а не мужика этого — тот умер сто лет назад) и даже что-то читает иногда со словарём. — Конечно! — обрадовалась Серёжина мать. — Смотри что хочешь, можешь даже почитать взять, тут и английский есть. — Ещё бы, в кои-веки-раз к её сокровищу интерес проявили! Семья-то тёть Надина по доброй воле ни одну книжку не откроет — ни Серёга, ни его папаша. Я увидел знакомую фамилию Heine, взял книгу, раскрыл её наугад и с важным видом продекламировал: «Их вайс нихт вас зол эс бэдойтн, Дас их зо труриг бин Айн мерхен аус альтен цайтен Дас комт мир нихт аус дем зин. Ди люфт ист кюль унд эс дункельт Унд руих флист дер райн, Дер гипфель дес бергес функельт Им абентзоненшайн». Видел бы ты Серёгины глаза при этом! А тётя Надя засмеялась и даже захлопала в ладоши! — Гусь!.. Ты когда немецкий выучить успел? — завопил Серёжа. — Почему я не в курсе? Что это такое вообще?! — Да успокойся ты, — я похлопал Серёжу по плечу, а потом растрепал ему волосы. Люблю его трогать, особенно, когда он обалдевший такой! — Не знаю я немецкого. Просто вот эти строчки запомнил и всё. Это стихотворение про русалку, которая сидит на скале, причёсывается и поёт. А рыбаки слышат, теряют бдительность и разбиваются о прибрежные камни. Его Василиса часто рассказывает. Вот она немецкий знает. Я почти не соврал — всё так и есть. Просто не Василиса, а Васильев. Он знает наизусть несколько немецких стихов, а это особенно любит. Мне тоже нравится слушать, как он рассказывает, и я немножко запомнил. Может, потом даже специально целиком выучу, если не лень будет. Серёжины родители, услышав такое, стали заочно нахваливать Боба, то есть «мою девушку Василису», а я стал дальше перебирать книжки. Одна из них, вроде бы тоже немецкая, мне очень понравилась — на обложке была фотография очень красивого мальчика, чем-то даже похожего на Серёжу. И мне пришла в голову шикарная идея. — Она ведь тоже на немецком? — я показал обложку Серёжиной матери. — Да, язык оригинала, так сказать, — кивнула она. — Интересная? — Классика! Шедевр мировой литературы, только издание дешёвое, я в Дрездене на рынке купила, когда в ГДР с туристами ездила. Я ещё раз посмотрел на обложку. «Der Tod in Venedig». Хрен знает, что это такое. Какой-то Тод в Венедиге. А Тод, наверное, это этот парень. Красивый, зараза! Бобу должно понравиться. — Тёть Надя! А продайте мне её! Тётя Надя очень удивилась, и сказала: — Зачем продавать? Я тебе её так подарю. Всё равно, кроме меня никто читать не будет, а у меня полные собрания сочинений обоих Маннов на немецком есть. Бери, Макар! — Нет. Я у вас её куплю, — сказал я, выгреб из карманов всю имеющуюся наличность и положил перед ней на стол. — Я для Василисы. Подарок хочу сделать. А если вы мне эту книгу так дадите, то получится, что я подарок передариваю. Это неправильно. Серёжина мать удивилась ещё больше, взяла из кучки моих денег металлический рубль, неловко улыбнулась и сказала: — Ну… она и правда дешёвая была… Я ужасно обрадовался! И придумал ещё одну интересную штуку. — Тёть Надя, можно вас ещё одну вещь попросить? — Ещё какую-нибудь книжку? — Нет. Помогите мне эту подписать. По-немецки! — Конечно! — обрадовалась тётя Надя. — Сейчас и подпишем! Что именно написать, я не знал. Хотелось, конечно, как есть: «Спасибо, Боб, что помог мне подготовиться к экзаменам!». Но написать при всех «Боб» я не мог. Да и про экзамены говорить постеснялся — Серёга-то думает, я сам такой умный! Тётя Надя предлагала что-то вроде: «Самой прекрасной девушке на свете от верного и любящего друга!» Это уже ни в какие ворота не шло. Серёжа сказал, надо по-простому: «Василиса! Ты клёвая чувиха, я от тебя тащусь!» И заржал. А батя его решил, что надо обязательно про память что-нибудь: «На долгую память» или «Вспоминай обо мне!» Кошмар, одним словом. А потом они все пошли по второму кругу. И я решил прекратить этот балаган: — Стоп! Я понял. Мне надо что-нибудь максимально простое, что сами немцы в таких случаях пишут. Чтобы любому подошло. И чтоб я не ошибся при переписывании. Тётя Надя разочарованно вздохнула и сказала: — Ладно, Макар. Пиши. Принесла тетрадный листочек и красивым почерком очень разборчиво написала мне дарственную надпись. А я уж переписал её на внутреннюю сторону обложки: «in Liebe, Makar». Ну, вот всё тебе и рассказал, Дневничок! Пока-пока! In Liebe, Makar. Забыл спросить, что эта фраза значит, но, наверное что-то хорошее. Тётя Надя плохого бы писать не стала!
