Часть 12
2 апреля 2023 г., 11:51
18 июня 1981
Сегодня четверг, учёба кончилась, а это значит что? Правильно! То, что Боб с утра пораньше разбудил меня телефонным звонком и велел не маяться ерундой, а сразу ехать к нему. Ну, я поехал. Книжку про Тода тоже с собой взял. И прямо с порога её ему и вручил: — Вот, — говорю, — это тебе, Бобби! Спасибо, что с экзаменами помог, я бы без тебя не справился! Боб книжку взял, спасибо сказал, и стал парня на обложке разглядывать. Брови у него при этом полезли на лоб — наверное от восхищения. Ну, Тод этот действительно красавчик, не то что я, к примеру. А Боб пролистал книжку дальше, заглянул за обложку и как-то странно на меня посмотрел. Я немного испугался: может, ему классика мировой литературы не нравится, и надо было современного автора брать? Или он на немецком только стихи любит? — Чего, Бобби? Я… не угадал с подарком? Не любишь такое? Боб сдвинул брови на переносице и сразу стал каким-то печальным и очень серьёзным. А я расстроился — видимо, книжка совсем лажа, хоть тётя Надя и хвалила. — Ну почему ж? Люблю, очень люблю… Ты, Макар, не то что угадал, ты в самое яблочко попал, так сказать… Наповал сразил! Я не знаю, но по-моему, если подарок в кассу пришёлся, его с такой мрачной рожей не берут. А на Боба с этой книжкой смотреть было больно. — Скажи, Макарушка, а ты сам-то её читал? Знаешь про что там? — спросил Боб. — Нет, — честно признался я. — Я ж в немецком ни бум-бум! Я эту книгу у соседки увидел, она переводчица, и купил. Ну, парень же симпатичный и на немецком! Я и подумал, что тебе понравиться должно… Боб немного повеселел, самую малость. Даже улыбнулся, грустно, правда. — Она и на русском есть. И даже кино по ней снято. «Смерть в Венеции» называется. А этот парень на обложке, он актёр… — Ох, бляха-муха, я не знал, что там кто-то умер, Бобби! Вот я даун — хорош подарочек, ничего не скажешь! В книгах, конечно, часто кто-то умирает, но дарить-то, ясен пень, чего повеселее надо. Жизнеутверждающее что-то! — Ага, — кивнул Боб. — Умер. Главный герой, в самом конце. — Жалко, красивый такой… — вздохнул я. — Нет, — Боб покачал головой. — Главный герой не он. Мужчина, уже немолодой и не очень красивый. Вот он и… Но это хорошая смерть. Я бы тоже так хотел… — Он подошёл ближе и обхватил руками мою голову, так что мне пришлось смотреть ему в глаза. — Чтобы в последние моменты жизни видеть лицо моего Тадзио… Я не понял о чём он. Что за моду они взяли, что Эл, что Боб теперь, загадками говорить? Впрочем, об этом я быстро забыл, потому что Боб стал меня целовать, и целовались мы очень долго, даже и в постели не перестали — Боб скрутил меня под собой в три погибели и так и трахал, целуя. Всё-таки не зря говорят, что книга — лучший подарок. Я это, Дневничок, на себе хорошо ощутил! Ну, до скорого, в общем! Завтра у нас выпускной, пойду рубашку гладить. Надо же красивым быть! Как этот Тод из Венеции. Или Тадзио? Хотя кого я обманываю? Мне бы на Серёжином фоне не совсем отстойно смотреться, уже хорошо! Люблю-целую, твой М.Г., затраханный, но довольный.~~~
20 июня 1981
Пришёл сейчас от Сыроежкина, проведывал его. Бляха-муха, он никакущий просто! Не ну, протрезвел, конечно, но башка у него болит, сушняк дикий и по квартире за водой он по стеночке ползает! А мать его ругается. Но, главное, не помнит ничего. Из того, что и не надо ему помнить. Привет, Дневничок! Это, как ты уже наверное догадался, всё последствия нашего выпускного. Серёга напился, а я посеял свои часы и батин галстук. За галстук мне, как ни странно не влетело, отец сказал: «Главное, что голову свою не потерял!». А часы жалко, у меня они одни, а на новые мне денег сейчас не дадут. Насчёт головы отец, кстати, не так уж и не прав, потому что я её именно что потерял. Почти. После официальной части в школе я предупредил своих, что гулять мы будем долго, может даже до утра. Чтоб они не волновались и меня с собаками не искали. И мы пошли всем классом шататься по городу. С гитарами и бухлом. Бухла у нас оказалось много — половина парней принесла с собой водку, портвейн и даже хороший коньяк кто-то захватил. А девчонки — вино с шампанским. Сколько мы так болтались, не помню, но компания наша в итоге заметно поредела, а потом и вовсе распалась на маленькие группочки — кто с кем дружит. Наша в конце концов осела в гараже Сыроежкиных (гараж — это условно, на самом деле это хороший такой сарай в два этажа), и Серёга там развернулся по полной — целый концерт нам устроил. Пел и пил. И то и другое, причём, много и со вкусом. Что касается меня, то, как писал Высоцкий, если его перефразировать: «В тот вечер я не пил, не пел — я на него вовсю глядел, как смотрят дети, как смотрят дети…» Короче, боялся, что если напьюсь, совсем контроль над собой потеряю. Потому что Серёга, он такой был!.. Такой!.. У меня даже сейчас внутри всё скручивается, когда его тогдашнего вспоминаю. И я понимаю теперь, почему на Западе на концертах рок-звёзд девчонки лифчики с себя снимают и бросают на сцену. И не только лифчики. Потому что у меня тоже такое желание было — трусы снять. И с себя, и с Серёжи. И там его… И плевать, что рядом люди, и они смотрят. А Сыроежкин под конец совсем в образ Моррисона вошёл — ходил по антресолям своего сарая с водкой в руке и не столько пел, сколько вопил: «Come on baby, light my fire!» Размахивал бутылкой и кричал: «Ну же, Гусь, комон!» Народ ржал, уже надо мной, а я думал, понимает ли он, вообще, о чём говорит? И кому? Потому что я могу, и с большим удовольствием, и как бы нам потом не сгореть обоим. Но даже пьяный Серёжа пел хорошо и аккорды брал правильно (когда бутылку из рук выпускал, конечно). Однако, когда дошла очередь до «Алабамы» и он с наглой улыбочкой пропел: «Well, show me the way to the next little boy» и ткнул в мою сторону пальцем, вызвав очередной взрыв всеобщего хохота, я решил это прекратить. Он же специально! Неужели догадался про меня и Боба? Я в два счёта взобрался по лесенке наверх, намереваясь снять с него гитару и вообще увести оттуда, Серёжа изобразил на лице гримасу полнейшего ужаса (вот же артист! Больших и малых…), выкрикнул: «I tell you we must die!» и, якобы, пытаясь увернуться от меня, пошатнулся и навис над перилами. Они скрипнули, поручень треснул и одна из реек с грохотом упала на пол. Серёжа беспомощно взмахнул руками, и я еле успел схватить его за рубашку и резко рвануть на себя. Снял с него чёртову гитару, отобрал водку (он в неё как вцепился!) и насильно стащил по ступенькам вниз. Внизу до Серёжи дошло чего он только что избежал, да ещё и ребята на него накинулись с поздравлениями, что он второй раз родился (это на мой взгляд уж слишком, но сломал бы он себе точно что-нибудь!). А то что, вообще-то, это я его спас, одна Кукушкина заметила. Сказала: «Спасибо, Макар, если бы не ты!..» В общем, Серёжа задним числом здорово испугался, и я без проблем смог его из гаража увести. По дороге он шатался, спотыкался всеми ногами о каждый камешек и больше висел на мне, чем шёл сам. И не переставая нёс какой-то бред. Про гусей. Про то, что он вырастет и заведёт себе целое стадо. Будет пасти его во дворе, а самого жирного гуся гонять хворостиной. При этом довольно на меня лыбился. (Я, кстати, не понял — если это на меня был намёк, то я, вообще-то, не жирный совсем. Наоборот даже, Боб не даст соврать!) — Зачем тебе гуси, Сыроега? — спросил я. — Паштет из печени делать? Или в яблоках запекать? — Ты… чё?!. — ужаснулся Серёжа и смачно икнул. — Как можно! Просто… Чтобы… были. Вот! — Из гусиного пуха подушки хорошие, — решил я поддержать разговор. Хотя соображал Серёжа плохо и всё время икал. — Подушки… Точно! — это он всё же понял и очень обрадовался. — Я на нём… на ней… спать буду! Надо только пух… пощипать! И так больно ущипнул меня за задницу! Я еле удержался, чтоб не дать ему пенделя. Совсем охренел! — Сыроежкин, бл…! Чё творишь вообще?! Он в ответ только улыбнулся, как дурачок. А потом сказал: «Макар, понеси меня! Ну, пожалуйста!» И чуть мордой об асфальт не шмякнулся. И я его понёс. А что делать было? Взвалил себе на плечо, обхватил за ноги и потащил. Еле до подъезда доковылял. На лестнице сгрузил — не мог больше. — Всё, Серёга, дальше — сам! Он на меня упал. И промычал что-то. И знаешь, я… ну, я не смог его отпустить. Ночь, мы одни на лестнице, он пьянющий в зюзю висит на мне и дышит в шею… У меня мурашки от его дыхания по всему телу, про стояк уж молчу — каменный! — Серёжа!.. — говорю. А что «Серёжа» и сам не знаю. Просто имя его произносить нравится. Я обнял его и… поцеловал. В шею, в губы не решился. А потом ещё и ещё… У меня просто крышу сорвало — целовал его и лапал, как ненормальный. Под рубашку залез, соски его потрогал, они затвердели от этого, и всё время имя его повторял: Серёжа да Серёженька. Очень хотелось сказать, как я люблю его, как хочу, какой он замечательный и красивый… Но побоялся: вдруг запомнит — как я потом оправдываться буду? И вот так я его мял и тискал чёрт знает сколько времени, а он не сопротивлялся, даже попытки не сделал. Только постанывал иногда и тёрся о меня своим стояком (у него тоже стоял, но не уверен, что это оттого что он меня именно хотел, а не вообще). А потом он немного отстранился, посмотрел на меня пьяными глазами и сказал: — Гусь… Что ты… делаешь? У меня колено между его ног, самого его я прижимаю к стенке, рубашка у Серёжи вся наружу и половины пуговиц не хватает (это я его в гараже, когда он падал, ухватил так, что они оторвались). Одна моя рука на его груди теребит сосок, а другая в Серёжиных трусах сжимает его голую задницу. Мысленно я уже готов его трахнуть, и только отсутствие вазелина и то, что ему совершенно точно будет больно (я помню, каково было мне, и не только первый раз!) останавливает меня от этого. Так что, что я делаю? — Я держу тебя, Серёжа. Чтобы ты не упал. — Ну… тогда держи… Я не хочу падать!.. — вздохнул Серёжа и рухнул на меня обратно. Наверное, я как-то неудачно провёл рукой по его голому боку и поцарапал металлическим ремешком от часов (он разболтался совсем и часто расстёгивается). Серёжа вскрикнул и захныкал: — Ай! Больно!.. Макар… больно!.. Не надо больно… пожалуйста! И что-то мне его так жалко стало!.. Сразу слова Эла про статью (которая до семи лет, ага!) вспомнились. Это ведь я тоже, получается, пользуюсь беспомощным состоянием человека и принуждаю его (почти принудил!) вступить со мной в половую связь. Только в отличие от Боба я действительно принуждаю, и он на самом деле сейчас беспомощный и в полной от меня зависимости. — Прости! — я снова поцеловал его в шею, куда-то под ухом. — Я не буду делать тебе больно. Прости, Серёж… Пойдём, тебе надо лечь. Но пошёл только я, Серёжа опять на мне поехал. Так в свою квартиру и въехал — попой вперёд. — Извините, Надежда Дмитриевна. Не уследил, малость! — сказал я на ходу Серёгиной матери и пошёл прямиком в его комнату. Там я кое-как устроил Сыроежкина на диване мордой вниз, а тётя Надя сбегала в ванную за тазиком и полотенцем. Она, похоже, не хуже моей мамы умеет с пьяными обращаться. Ты, Дневничок, наверное думаешь, что я отвёл (отнёс! Или всё же занёс?) Сыроежкина домой и тоже пошёл спать? Наивный! У меня сна ни в одном глазу не было. После наших с ним обжиманий и тисканий на лестнице, я ни о чём другом думать не мог — только бы потрахаться! И я двинул к Бобу. Хотел на автобусе поехать, но глянул на часы (тогда они на мне ещё были) — час ночи. Пошёл пешком (ну, мне очень сильно хотелось!) Только вот, чем ближе я подходил к его дому (а шёл я долго, целый час, наверное), тем менее удачной казалась мне эта идея. Темно, на улицах ни души (выпускники все в центре гуляют, а Боб на окраине живёт), свет почти ни у кого не горит, и Боб наверное уже спит… Будет ли он рад меня видеть? Когда я подошёл к его подъезду, то уже немного протрезвел (я хоть крепкого и не пил весь вечер, бутылку вина в общей сложности выдул). Посмотрел на пятый этаж — все окна тёмные. Идти и будить его? Ну…поругается немного, но ведь не выгонит же? Наверное. Перед дверями его квартиры я остановился, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, поднял руку нажать на звонок и… не нажал. Всё же два часа ночи, человек давно спит, и в отличие от меня ему завтра на работу («Интеграл» — клуб немаленький, и по субботам у Васильева шестьдесят девятый год рождения, а потом взрослые). Да и не мальчик уже Боб, чтоб в любое время дня и ночи трахаться хотеть. А я просто кретин и эгоист конченый. Сначала Серёжу чуть не изнасиловал, теперь вот к взрослому мужику посреди ночи припёрся… Дома, что ли, подрочить спокойно не мог?! И как-то вдруг себя таким усталым и несчастным сразу почувствовал!.. У меня даже ноги подкосились, и я так и сполз по стеночке на пол. Сижу на коврике перед дверью, а встать сил нет. Руки-ноги словно свинцовые. И душно. Ночь тёплая, галстук на горло давит, а в подъезде ещё и пахнет не лучшим образом… Я развязал галстук, сунул его в карман, расстегнул рубашку чуть ли не до пупа и откинул назад голову — хорошо, у Боба входная дверь чем-то мягким обита Странно, но я представил, как по ту сторону этой двери Боб лежит один в своей кровати и спит. Никогда не видел, как он спит. Интересно, а я ему снюсь? Ну, хоть иногда? А вдруг он сейчас меня во сне видит, а я тут, рядом! Смешно же! Или не очень?.. А потом я опять вспомнил Эла. Как он там говорил? «Могут пострадать другие игроки», кажется так как-то… А ведь и правда, откуда у меня такая уверенность, что «договор» у Боба только со мной? Может, с тем же Лёхой ещё? Он парень красивый… Хотя нет, Лёха играет хорошо, лучше всех можно сказать. Но ведь у нас ещё почти три десятка ребят есть! И я в жизни не догадаюсь, что кто-то из них мутит с Бобом — ведь и про меня же никто не догадывается. А если без всяких этих договоров, чисто по любви? Целая взрослая команда «Интеграла» имеется! По теории Эла хоть один такой человек там должен быть (а то и два! Или даже три!). И они с Бобом вполне могли бы… Я приложил ухо к двери — если в квартире двое, и они там чем-то таким интересным занимаются, это должно быть слышно. Тем более что на лестнице тишина, и даже на улице собаки не лают. Слушал я долго, но ничего не услышал. Как будто вымерли все. И тут я подумал, что почему, собственно, любовник должен ночевать у Боба? Боб и сам может ездить к нему. И тогда в квартире действительно никого нет… Честно, мне очень не нравится эта мысль — что Боб встречается с кем-то ещё. И я теперь сомневаюсь, что я у него один. Ведь не может же быть так, что до меня он жил, как монах, и ни с кем не трахался! Какие-то мальчики наверняка были… Или не мальчики. Фиг знает, кто ему больше нравится. Может, постарше кто. А я так, для разнообразия. В общем, пока я там сидел и думал себе всякое, я вроде как заснул. Ты не представляешь, какая чушь мне снилась! Сначала Лёха, который трахает Боба (интересно, почему не наоборот?), потом Боб, который прямо у меня на глазах целуется с каким-то дядькой и кормит его обедом (про обед так обидно стало!). А потом пришёл этот красивый актёр из книжки и сказал мне: «Я сейчас тебя поцелую, и ты умрёшь!» Во сне мне было так грустно, что я даже не против был умереть, но я отказался. Сказал ему: «Я тогда попаду в Венецию. А как потом домой добираться?» Он пожал плечами и предложил: «Пускай тебя Боб на машине отвезёт!» И всё-таки поцеловал. А я умер. И сразу же проснулся, потому что когда умирал, ударился головой о косяк. В общем, пришлось встать и тащиться домой ногами. Пришёл ещё засветло. Дома я лёг уже нормально и продрых до обеда. Потом сходил в душ, а когда разбирал свои шмотки для стирки, обнаружил, что прое…л часы и папин галстук. Про Серёжу я тебе уже говорил, ему до сих пор худо. Зато, надеюсь, больше он так напиваться не захочет. А, и ещё он мне пожаловался, что сильно поцарапался вчера. Сказал, что это, наверное, в гараже — там всякого хлама полно, и даже показал свой бок. Царапина большая и уже немного воспалилась; мне было очень больно на неё смотреть. И очень стыдно. Я помог ему намазать её синтомициновой эмульсией и всю залепил бактерицидным пластырем. Хоть бы зажила поскорее! (Интересно, что он подумает, когда увидит, что рубашка-то в этом месте целая? Хотя вряд ли он так заморачиваться будет). В общем, у меня на сегодня всё, Дневничок. Пойду ещё немного фигнёй пострадаю и опять спать завалюсь: завтра тренировка с утра, а потом к Бобу. Надо, кстати, как-нибудь незаметно его хату повнимательнее поизучать на предмет следов чужого присутствия. И вообще, вдруг он там любовные письма хранит или фотографии своих любовников? Ну, пока-пока! Люблю-целую, твой М.Г., сыщик-любитель.~~~
21 июня 1981
Привет, Дневник! Мне сегодня улыбнулась удача, целых два раза! Правда, что касается первого случая, выглядел я при этом таким дураком, что даже вспоминать стыдно. Хотя, пожалуй, расскажу по порядку в чём мне повезло. Так вот, первое — я теперь опять при своих часах и папе галстук вернул. Папа, правда, очень удивлялся, почему мне такая простая идея сразу в голову не пришла. А как она могла прийти, я ж ему всю историю немного приукрасил? В общем, после тренировки я как обычно поехал к Бобу. А Боб, он как Баба Яга из сказки — сначала помоет, накормит, оттрахает (вот тут я на счёт Бабы Яги не совсем уверен) и только потом с расспросами лезет. На этот раз, естественно, он меня про выпускной спрашивал. — Хорошо, Бобби, — говорю я ему, — погуляли. — Всю ночь считай по городу шатались, только под конец у Сыроежкина в гараже приземлились. Я, как ты мне говорил, практически не пил и потом целый день отсыпался. А Серёга перебрал малость, я его домой на себе волок. — Да, Серёжа и сегодня как сонная муха был, — согласился Боб и положил мне ещё котлету, хотя я уже сытый был. Но вкусно ж, зараза! — Еле ноги двигал. А ты молодец, хорошо отработал! — Ну, я старался. Я всегда стараюсь. И на тренировках и вообще, — я решил лишний раз себя похвалить: пусть Боб меня больше ценит, чем, например, всяких там других, если они у него есть, конечно. — Только мне везёт не всегда. Вот, к примеру, на выпускном я самый трезвый был. А часы всё равно потерял. И даже галстук папин — он же специально свой одолжил, говорит, мне идёт очень. Боб даже есть перестал. Вилку на тарелку положил и на меня уставился: — Идёт, потому что он к твоим глазам подходит: тёмно-синий с серым отливом? — Ну, наверно… Но вообще, синий, да. — А часы — «Слава» с браслетом? — Да. С браслетом. Он разболтался совсем, хотя я его поджимал недавно. — Я немного напрягся: вот же память у человека — помнит марку моих часов! Боб молча встал из-за стола и пошел в комнату. Вернулся оттуда через минуту… с моими часами и галстуком. — Вот, держи, Макар. А то я собирался уже объявление писать и на дверь подъезда вешать. — А… откуда, Боб? — просипел я и похолодел: ясно ж откуда! Бобу в первую очередь. — Вчера на коврике перед входной дверью нашёл, когда утром на работу уходил, — сказал Боб и так глянул, что я поперхнулся даже. — Может, расскажешь, как они там оказались, если ты, как говоришь, всю ночь по городу с друзьями гулял, а потом с ними же в гараже сидел? Боб поднёс мне прямо ко рту стакан воды и чуть ли не сам напоил. Потом сел рядом, обнял за плечи и заглянул в глаза: — Ну, Макар? Честно тебе скажу, Дневничок, в такой ситуации я не умею врать. Я вообще это плохо умею делать, а тут меня словно к стенке припёрли — не отвертишься. И мне пришлось, запинаясь и путаясь, рассказать Бобу правду. И смириться с тем, каким идиотом я выгляжу (хотя почему только выгляжу?). — Ну, как бы да, так всё и было… В общем. Но не совсем. То есть да, мы гуляли, и в гараже сидели. Ночью… Вечером… Очень поздним! Долго сидели… А потом ушли. Мы с Серёжей! Потому что он напился и чуть не упал там, а я его еле поймать успел… В общем, ушли, да. Домой. Ну, почти домой. Он — домой, я его занёс, а я — нет. Я… к тебе… поехал. Пошёл, в смысле. Потому что поздно, автобусы не ходили уже… — И ты шёл сюда пешком, ночью?! — Ну… да. А что? Я ж не девочка, я не боюсь… И дорогу знаю. Я залпом допил остатки воды — так у меня в горле пересохло. Потому что если бы он тогда спросил «зачем?», я бы… не знал что сказать. «Мне потрахаться захотелось!» Да, блин, мне по сто раз на дню хочется, и ночью тоже! Но я не езжу к нему всякий раз… Только когда он сам зовёт. — Значит, ты пришёл, поднялся на мой этаж, подошёл к двери и? — И… ничего. — Ничего? Макар, я был дома. А ты не позвонил, не постучал, не крикнул… Почему? — Ну так… Дошло до меня, что поздно. Ты спишь, тебе на работу утром. Хорошо, сообразил всё-таки, не стал тебя будить. — Не хорошо. Это совсем не хорошо, Макар. Ты проделал такой путь и вместо того чтобы просто взять и позвонить в дверь… ушёл. Я уж не говорю о том, что мальчику одному небезопасно ночью ходить по городу. — Ну… вот… — теперь мне даже в глаза ему посмотреть было стыдно. Так по-дурацки всё получилось! Боб тяжело вздохнул и погладил меня по голове. Я почувствовал себя немного увереннее. — Ну, а как же часы, Макарушка?.. Наверное, с руки упали, раз говоришь, браслет разболтался. Хорошо, не разбились. А галстук как? — Они не падали, Бобби. То есть падали, но не с такой высоты. Вот я и не заметил. — То есть? — Ну, то и есть. Я тут присел просто… Устал очень. — На ступеньки? — На коврик… У тебя дверь мягкая… А галстук я снял, жарко было. Думал, в карман положил. Оказалось, мимо… Наверное и часы тогда же соскользнули. — Значит, пока я спокойно спал, ты тут, на коврике перед дверью сидел?! — У Боба вдруг такая жалостливая и одновременно виноватая физиономия сделалась (хотя в чём он виноват-то?), что мне совсем не по себе стало. И я постарался немного его успокоить: — Да я тоже спал! Нормально, кстати, выспался! Мне сны даже снились… А потом домой пошёл. С новыми силами! Боб простонал что-то малопонятное и прислонился своим лбом к моему. — Ох, Макарушка. Ты… Знаешь, ты никогда больше так не делай! Неважно сколько времени… Пришёл — звони! Я почти всегда дома, если не на работе и не в магазин вышел. Короче говоря, Дневничок, я хоть и дурак в глазах Боба, но, кажется, он мне это простил. И даже в кровать опять уложил и сделал там очень много приятного. А потом к нам, то есть к Бобу (я-то под одеялом голый сидел и их разговор только издали слышал) пришла какая-то бабка, соседка по лестничной площадке, как я понял, и попросила повесить карниз. И это была моя вторая удача за сегодняшний день. Потому что как только Боб, прихватив с собой дрель, дюбеля, шурупы и что-то ещё, умотал помогать этой женщине, я ринулся аккуратно обыскивать его квартиру. Потому как раз Боб к своим любовникам сам не ходит, значит, они посещают его тут. Но, скажу сразу, никаких любовных писем, фотографий и всего такого прочего я у него не обнаружил. Может, конечно, он их в каком укромном месте прячет, но я сомневаюсь — живёт Боб один и скрываться ему не от кого. Первое, куда я полез, это был его письменный стол. Там ничего интересного не было — сплошные рабочие бумаги. В ящике, где документы типа паспорта и диплома, вообще всякая фигня — школьный похвальный лист (ну был в третьем классе Боб отличником, сейчас-то это на что влияет?), крестик из латуни на верёвочке (даже не серебро!), пустая коробка от духов «Айвенго» (сами они в ванной на полке стоят), обёртка от шоколада «Бабаевский» (во, даёт! Такой аккуратный весь, а в ящике с важными документами — мусор! И вообще, Боб же сладкое не ест, врал, получается?) и открытка, которую мы ему в октябре на День учителя дарили. В которой я вместо подписи фигню написал. Если уж такой сентиментальный и открытку от игроков хранит, чего мою бумажку назад не приклеил? Я ж видел, она у него на работе в столе валяется. Дальше я книжный шкаф стал смотреть. Ну, Боб не Надежда Дмитриевна, конечно, но библиотека у него вполне себе. И на немецком есть. А моя книжка про Тода, тьфу, то есть про смерть в Венеции, даже не корешком, как все, а обложкой наружу за стеклом стоит. Наверное ему этот актёр очень понравился (я не осуждаю, он реально такой, что глаз не отвести). Эту книжку я с полки взял, чисто чтоб на парня ещё раз поближе полюбоваться и посмотреть, нет ли там иллюстраций с его фото. Иллюстраций не было — один текст сплошняком. Даже абзацев мало, а диалогов вообще не увидел. Сразу понятно — скукотища! Зато, в ней фотографии лежали. Нет, не любовников Боба, а «Интеграла». Наша команда на льду и в зале (я помню, Боб сам снимал). В общем, я немного разочаровался — Боб, получается, её не читает, а в склад для старых фото превратил. Как будто ни альбома, ни конверта для наших снимков не нашлось! Ну, и по правде фотографии тоже так себе. У меня большая часть дома есть, и я их никогда не смотрю — хреново я там выгляжу. Особенно на той, где наш с Серёгой первый матч с «Альбатросами», и где ещё Эл вместо него играл. На этой фотографии, я даже помню этот момент, я кричу Элу, чтоб он в угол бил, и рожа у меня там… ну, не фонтан, скажем. Одно достоинство — сам снимок цветной. Короче, я его обратно вложил, книжку закрыл и на место поставил. Потом дошла очередь до шкафа с одеждой и комода с бельём. Я честно всё осмотрел, так чтоб порядка не нарушить, но ничего, кроме вещей самого Боба не нашёл. Никаких там трусов, носков и рубашек не по размеру. И вроде бы я всё на Бобе видел. Чашек в кухне с дарственными надписями типа «Любимому Боре от N.» тоже нет (хотя посуды у него много, и она красивая). Зато пол-буфета занимают два сервиза, чайный и кофейный. Вот они с надписями: «Бориса Борисовича Васильева с 30-летием от хоккейного клуба «Интеграл» — чайный и «Самому перспективному тренеру СДЮСШОР N2 г. Москвы» кофейный. Наверное, с прошлой работы его. Мне вообще показалось, что подарки Бобу либо только на работе дарят, либо это какие-то совсем уж крупные и дорогие подарки, и мне их не опознать. Телевизор там или стиральная машина, или даже на вид дорогущий костюм тройка, в котором Боб на все официальные мероприятия ходит. Ну или всё же я ошибся, и он человек совсем не сентиментальный и разную дурацкую мелочёвку от любовников не хранит. Только от игроков, потому что по работе. Для всяких медалей и кубков у него даже отдельный маленький шкаф есть. Боб своими воспитанниками, когда они, конечно, что-то завоёвывают, ужасно гордится. Короче, то, что ему по-настоящему дорого, то на виду. В общем, не знаю. С одной стороны я, конечно, успокоился — улик, указывающих на наличие у Боба любовников, вроде бы нет. С другой, какая-то тоскливая картина вырисовывается: а что вообще есть в жизни у Боба, кроме его работы? Семья, друзья — где они все? Я улёгся обратно в постель и всё никак не мог выбросить это из головы — Боб или чересчур скрытный и никого даже случайно не посвящает в свою частную жизнь, или… просто одинокий. Впрочем, долго об этом я не думал — вскоре вернулся Боб, и я решил, что раз у нас есть ещё немного времени, надо его потратить с пользой. Для Боба. Потому что не исключено, что на данный момент я у него единственное развлечение в жизни. Потом Боб отвёз меня домой, и я вернул папе галстук. Сказал, что, оказывается, я его после выпускного у Василисы вместе с часами забыл. Он удивился, почему я сразу не позвонил ей и не спросил, а вместо этого страдал тут полдня и гадал, где я своё добро посеять мог. В общем, такие дела, Дневничок. Моё сегодняшнее расследование зашло в тупик, ну да и хрен с ним! Люблю-целую, до новых встреч! Твой М.Г., опять со своими часами!
