Часть 17
4 мая 2023 г., 10:57
1 декабря 1981
Здравствуй, Дневник! Сыроежкин решил, что я втюрился в Кукушкину. Я, конечно, поржал над его предположением, но вынужден признать, что Серёга не на пустом месте это выдумал. Потому что весь урок я залипал на Зойку и даже не пытался это скрыть. (А чего мне скрывать? Я единственный из наших пацанов, кто не хочет её трахнуть.) Спросишь, чего я так на неё пялился? Ну так а что мне ещё делать было? Историчка заболела, а замены нет (ну не Эла же к нам ставить!), вот мы и маялись дурью весь четвёртый урок в кабинете истории. Кто бесился, кто болтал, кто спал (были и такие!), кто домашку в срочном порядке с соседа передирал. А я сидел и тупил. То есть формально общался с Серёгой и Вовкой с Витьком, а на деле просто думал о всякой херне. Парни над ухом перемыли кости девчонке, которая только что бросила Смирнова (ха, придётся ему опять дрочить на порнушку!) — это мне было неинтересно, а потом перешли на новый альбом Куин — мне это куда ближе по понятным причинам, но я его уже и так наслушался. Смотреть на Зойку Кукушкину и то было веселее. Она такая важная вся, уселась нога ногу в короткой юбке на своей первой парте и давай с подружками трындеть. И на неё на самом деле все парни глазели, не только я. Просто я в отличие от них не слюной капал, а о высоком думал. О красоте. Зойка, она ж офигительно красивая, если так посмотреть. Особенно на фоне других девчонок. Хотя и они у нас в общем-то не страшные. Но Зойка… У неё приятное, в чём-то восточное, и очень правильное, если так можно выразиться, лицо. Косички свои бубликами она давно не носит и ходит с распущенными волосами (и наглым образом их не заплетает и не стрижёт, сколько ей замечаний завуч ни делала!), и это тоже заставляет на неё смотреть. А ещё Зойка высокая, с хорошей фигурой (но опять же, у других-то девиц не сильно хуже) и прямой осанкой (на физру, кстати, так и не ходит!). Короче, с одной стороны, вроде ничего необычного, а с другой… В ней определённо что-то есть. То, чего нет в других, и что заставляет всех наших пацанов пялиться в первую очередь именно на неё. Наверное, та самая красота. Она есть у Зои, есть у Серёжи, есть у Васьки. Пожалуй, и у Боба тоже, хотя раньше я её особо не замечал. И её совершенно нет у меня. Я часто смотрю на себя в зеркало. Не могу сказать, что я совсем уж урод (хотя иногда могу, да), я… обычный. Обычный не очень красивый парень. Если б не рыжие волосы и веснушки с головы до ног, был бы абсолютно невзрачным, и никто бы меня не замечал (Боб бы точно не заметил!) И это не было бы проблемой, если бы я интересовался девчонками — уж нашёл бы чем их зацепить. Но не зря же говорят: мужчины любят глазами, я и сам такой! А какой мужчина будет любить меня? Это риторический вопрос, если что. Зойка впереди стреляла глазками в Серёжину сторону, а я вспоминал Боба. Как же всё-таки мне с ним повезло! Ведь если б не его странные наклонности, ничего бы между нами не было. Недавно я вот опять убедился, Эл прав: Боба заводит, что я от него завишу. Он тащится, когда я ему подчиняюсь и боюсь не угодить. Да, мне не очень это нравится, ну и что? Плевать! Будь Боб нормальным человеком — был бы я сейчас один. А с ним так здорово иногда бывает!.. Когда он в мудака не превращается, конечно. Вот примерно такие мысли и крутились в моей голове, когда я во время окна на истории глядел на красивую Зою. То есть думал я не столько о Кукушкиной, сколько о себе. Ну и завидовал ей, чего греха-то таить! Хорошо быть красивым!.. — Гусь, ты чё, в Колбасу втрескался?! А как же Василиса твоя? Давай, признайся уже, что ты её выдумал! — заржал мне в лицо Сыроежкин. — А сам втихаря на Кукушкину дрочишь! — Дурак ты, Сыроега, и не лечишься! — я в шутку схватил его за нос, а потом заломил руку за спину и повалил на парту. Серёжа вопил «Помогите, насилуют!», но совершенно не сопротивлялся. А по его румяной физиономии можно даже было подумать, что ему всё очень нравится. — Сейчас я тебя уму-разуму-то научу! Насиловать я его, конечно, не стал (хотя хотел!), но по жопе несколько раз шлёпнул, с захватом. Я бы и больше шлёпнул, но он каждый раз, как моя рука касалась его ягодицы, так стонал и охал (как я иногда под Бобом, когда он особенно в ударе), что пришлось прекратить — у меня от его стонов банально встал. Вообще, конечно, смех смехом, но то, что Серёжа сказал, было обидно. Получается, он уверен, что никого у меня нет, никому я не нужен. А любовь себе с горя выдумал… Самое неприятное, что ведь это почти правда — нахрен я Бобу сам по себе?.. Тоже риторический вопрос, ответ я и так знаю. Так что буду и дальше продолжать играть с Бобом в его идиотские игры с шантажом и подчинением и молиться, чтобы он не нашёл себе кого-то более покладистого. Или, если найдёт, всё-таки оставил время и для меня… Пока, Дневник, пойду ложиться уже. Скоро Боб придёт и тоже ляжет, он всегда после меня сразу укладывается (а встаёт в шесть! Я теперь будильник больше не завожу — зачем? И в школу не опаздываю). Всегда твой, М.Г., очень нужный одному рыжему пушистому котяре (сам по себе!)~~~
2 декабря 1981
Привет, Дневничок! Долго я этого ждал и, если честно, не надеялся, что оно случится, но оно-таки случилось! В общем, сейчас расскажу. Сегодня, когда мы с Серегой шли утром в школу, он сказал: «Меня Майка бросила». Сказал и дальше идёт как ни в чём не бывало. Я сначала даже не поверил, что он это серьёзно. — Прикалываешься? — говорю. — Светлова же из твоей койки не вылезает! И вдруг взяла и бросила?! — Ага. Сказала, что влюбилась в кого-то там, я даже не уточнял в кого, и больше так не может. Хочет только с ним быть. — Во даёт! И ты так спокойно об этом говоришь? Даже морду её хахалю бить не собираешься?! Я малость охренел. Раньше Серёга из-за одной только Зойкиной сплетни бегал с Волобуевым разборки устраивать. А теперь… Это чё такое, вообще, происходит? — Ну… А смысл? — пожал плечами Сыроежкин. — Он взрослый парень, кто-то из тренерского состава их клуба. У мальчишек, что-ли, спортивную гимнастику ведёт. Не знаю. Мне какая разница? И что она, оттого что я ему лицо разобью, сразу его разлюбит и ко мне вернётся? Да и скорее это он мне фейс попортит, чем я — ему. Но не в этом дело, Макар. Хорошо, конечно, когда есть с кем трахаться, но Майка меня не любит. А это накладывает отпечаток, знаешь ли. Скажи, вот тебе бы в кайф было трахать человека, который как будто одолжение делает? Мне, честно говоря, не очень. А с Майкой так уже давно. — Мне?.. — и тут я всерьёз задумался. Я ведь никогда сам не трахал Боба. Каково это? Уж точно должно быть не хуже, чем когда он мне отсасывает. И ощущения, наверное, сильнее, и сам его вид, когда он стоит раком или лежит подо мной с задранными ногами… Чёрт, я хочу трахнуть Боба! Очень хочу! А если он против, то это будут его проблемы — я его силой возьму. Всё равно в итоге будет стонать и подмахивать. — Эй, Гусь, ты чего встал? Пошли! — Серёжа махнул рукой у меня перед глазами, и я немного очухался. — Представил, и не понравилось? — Ну, почему… Понравилось. Мне вообще пофиг, любит он меня или нет. Главное, что я… — Кто, «он»? Ты о чём вообще сейчас? — перебил Серёжа, а до меня наконец дошло, что же я ляпнул. — «Он», в смысле человек. Ты спросил, было бы мне в кайф трахать человека, который меня не очень хочет. — А-а-а… — Ну вот, я и говорю, мне пофиг! — Ну ты, блин, Гусь, даёшь!.. — Серёжа усмехнулся и покачал головой. — Тебе вообще всё равно кого, что ли? — Нет. Совсем не всё равно. Я на самом деле тоже по любви хочу. Просто могу и так тоже. Это лучше, чем вообще ничего. Может, меня вообще никто никогда не полюбит, так что же, мне из-за этого до конца жизни не трахаться? — Ну… почему не полюбит? — Серёжа удивлённо на меня посмотрел. Конечно, он такое даже и представить себе не может! А для некоторых это суровая правда жизни. — Конечно, полюбит. Тебя нельзя не любить, мне кажется… Ты классный! «Да? А сам-то ты чего ж тогда? Раз я хороший такой!» — только я это подумал, как он добавил: — А эта, Василиса? Она тебя разве не любит? Взгляд у него такой недоверчивый был, что крупными буквами читалось: «Врешь ты всё, Гусь, нет у тебя никого! Но я сделаю вид, что поверю. Чисто по-дружески». — Не любит. И я её не люблю. — А чего ж вы тогда встречаетесь, столько времени вместе проводите? — Потому что это удобно. И ей, и мне. Я чуть зубами не скрипнул. Очень неприятно мне говорить, что Боб мной просто пользуется, а я с ним от… безысходности (прости за пафос). — И она меня тоже в любой момент послать может, — уточнил я на всякий случай. — Тогда я тебе сочувствую, Макар, — сказал Серёжа. — Хреново это, так жить, по себе знаю. — Ну, ты-то так жить не обязан. Тебе стоит пальцем поманить, толпа девчонок прибежит. — Наверно… — я поразился, с каким равнодушием он это сказал. — Но я бы лучше с той, которая мне шоколадку подарила и валентинку написала… Как думаешь, она про меня ещё помнит? А если узнает, что я теперь один, придёт? Вот так-то, Дневничок! Я, конечно, рад, что Серёга от своей мымры избавился, я всегда этого хотел, но что это лично для меня поменяло? Ведь положа руку на сердце, абсолютно ничего. Безысходность — хорошее слово в моем случае, универсальное… — Я думаю, — я приобнял Серёжу и покрепче прижал к себе. Если б не зимние пальто эти!.. — Она тебя не забыла. Она всё так же тебя любит, и думает о тебе каждый день… — И видит во сне каждую ночь? — он улыбнулся. Так нежно, что я с трудом удержался, чтобы не поцеловать его. Хотя бы в щёку, розовую от мороза и так вкусно пахнущую! — Точно! — Только… как же она узнает? Ну, что я один. — Серёжа забеспокоился, и мне стало очень жалко, и его, и себя. — Сплетни быстро разлетаются. Может быть она уже знает. — Да? — Да… Только вот, Серёж… Она не придёт. — Но почему?! Если она меня ещё любит, а я свободен! — Серёж, ты правда считаешь, что ей Майка мешала? — Ну… А ты так не считаешь? — Нет. Помнишь же, что она написала тебе? «Не рассчитываю на взаимность». Она знает, что ты её не полюбишь. Не из-за Майки, не из-за какой-то другой девчонки. Из-за неё самой. — Но я смогу, клянусь тебе, Гусь, я смогу! Да я уже её люблю! А ты… ты не можешь знать точно, что она думает. Ты ошибаешься, да! Он такой глупенький, Дневничок!.. Говорит, что любит, а сам не знает ни как её зовут, ни как она выглядит, ни где живёт, ни сколько ей лет. Глупый и очень милый… Как бы я был счастлив, если бы он согласился быть со мной!.. Пусть даже и без любви. Но нет, я буду мучиться с Бобом, пока ему не надоем, и пока он не найдет более подходящую кандидатуру для своих извращений. — А может я знаю? Может я знаю, Серёжа? Может я сам нахожусь в точно таком же положении и очень хорошо её понимаю. — Ты… кого-то любишь? У него такой взгляд был, что мне даже неловко стало. Хотя что такого-то?! Разве я не могу никого любить? — Люблю. Очень сильно люблю. И тоже никогда не подойду к своей любви и не скажу: «Я люблю тебя». Потому что у меня нет шансов. — Ты ошибаешься, есть!.. Есть у тебя шансы! — воскликнул Серёжа, а я чуть не задохнулся. — Тебе кажется, что Зойка никого не замечает, потому что сохнет по мне, но если ты только поухаживаешь за ней, я уверен… — Подожди, Серёжа… Мне всё-таки пришлось остановиться. Пульс стучал в висках и в горле, перед глазами плясали цветные круги, мне нужно было перевести дыхание. Как будто я опять тест Купера пробежал! Всего лишь несколько его слов, а я чуть не умер на месте!.. Что было бы, если бы они были правдой? Впрочем, через пару секунд я пришел в себя, и мы пошли дальше. Серёжа, естественно, ни о чём не догадался, а я теперь думаю: действительно, что было бы, если бы я на самом деле признался ему? А вдруг… Ладно, Дневничок, пойду кормить Боба и спать. Главное не мечтать ни о чём таком, а то как дальше-то жить? Пока-пока, до новых встреч! Твой М.Г., мечтатель хренов.~~~
3 декабря 1981
Привет, Дневничок! Рано я радовался Серёгиному расставанию с Майкой. Сейчас вот позвонил ему, и он мне всё объяснил. Но первый кто мне рассказал, был Боб! Так что слушай (ну или читай?) что было. Пришёл я сегодня как обычно к Бобу, он меня по-быстренькому трахнул (тут мне уже стоило бы насторожиться — Боб в таких делах торопиться не любит!), потом буквально сразу потащил обедать (а поваляться, а потупить?), а потом и говорит: — Что-то ты, Макарушка, в последнее время мало при мне уроками занимаешься. Ведь вряд ли ж дома всё успеваешь. — Ну… просто не хочется время на всякую ерунду тратить… когда ты рядом! Знатно я ему подлизал? Оказалось, нифига! — Нет уж, когда я рядом, надо как раз домашние задания по максимуму делать. Я же тебе, если что, помочь с ними могу. У тебя тройки по основным предметам вырисовываются, а до конца четверти меньше месяца. Я офигел. — А откуда ты знаешь, Бобби? Он вздохнул и закатил глаза. — Я, малыш, всё про тебя знаю. Уж поверь, есть где справки навести. Я так челюстью и стукнул. Вот же помешанный на контроле человек! — И я меньше всего хочу, чтобы из-за наших встреч или ещё из-за чего-то у тебя были проблемы с учёбой. А то получится, как с твоим Сыроежкиным. — А что… с Серёжей? Прикинь, как я испугался?! — Так он же из-за школы как раз хоккей и бросил! — Что?.. Меня как будто ножом в спину ударили, вот честно! Бросил! Хоккей! И даже мне не сказал! А ведь я ради него всё это!.. Только ради Серёжи, чтоб его не выгнали, с Бобом связался! Я же сначала не хотел этих идиотских отношений, Боб мне и даром не нужен был. Я заставлял себя под него ложиться! А вот потом уже привык, привязался… Да так, что уже и не могу по-другому. Без секса, без разговоров этих в кровати… без обедов в конце концов! Без Боба. А Боб не может со мной на равных. И вот теперь на один (самый существенный!) повод для моего шантажа и принуждения с его стороны стало меньше. А Бобу нужен этот контроль (вон он даже за моими школьными оценками следит!), ему иначе неинтересно… Да, это ненормально и это извращение, но что уж поделать? Вот такой мне мужик достался. И тут такое!.. — Эй, Макар! — Боб слегка похлопал меня по щеке. Мне не понравилось, каким мрачным он вдруг стал: взгляд тяжёлый, голос строгий… Видимо, подумал о том же, о чём и я. — Ты не знал, что ли? — Нет… — сказал я с трудом. — Серёжа мне ничего не говорил. — Хм. Ну, значит, так он тебе доверяет! Вчера после тренировки он подошёл ко мне и сказал, что уходит из «Интеграла». Не может совмещать хоккей с учёбой, у него полный завал. А подтянуть успеваемость надо, на следующий год поступление… — Он… сказал, чтобы я не ждал его, и мы с Васькой ушли… Я не думал, что у него так плохо всё. Он же примерно как я учится, ну, может чуть похуже… А потом я подумал про то, что Боб сказал, что Серёжа мне не доверяет, и мне стало совсем обидно. И зачем-то стал доказывать обратное: — Только ты ошибаешься, Боб! Серёжа доверяет мне! Полностью! Просто… Понимаешь, он испугался? Этому есть объяснение! Я же всегда давил на него с хоккеем, говорил, что ему обязательно надо спортом заниматься, чтобы он даже не думал бросать!.. — я немного преувеличил: на мозги я не сильно Сыроежкину капал, но думал именно так. — Зачем, Макар? — спросил Боб и как-то странно на меня посмотрел. — Спорт разный бывает. А хоккей действительно отнимает много времени и сил. Почему ты пытался заставить Серёжу играть именно в хоккей? «Да из-за тебя, придурка! Чтобы ты думал, что я на большую жертву ради друга иду, когда сплю с тобой!» — я едва не сорвался. Но вовремя взял себя в руки и сказал то, что было правдой когда-то давно, ещё в шестом классе: — Хотел, чтобы мы вместе занимались. Мне нравится хоккей. А вдвоём веселее. Особенно с ним. Больше меня Боб вопросами не мучил и про Серёжу не вспоминал (как и про постель!) Вместо этого он погнал меня за свой письменный стол делать домашку. И всё время следил, чтобы я ни на что не отвлекался, только учил, учил и учил!.. А потом ещё и проверил всё, не только письменное, но и устное. (Бл…ть! Я снова в первом классе!) До самого вечера я занимался не поднимая головы. Когда уже пришло время собираться домой, я не выдержал и пристал к нему сам: — Бобби, обними меня, пожалуйста!.. Он обнял, очень крепко и одновременно ласково, как я люблю, поцеловал в висок и в шею. Я почувствовал, что он снова готов, и полез ему в брюки. Он мою руку перехватил: — Не успеем, Макарушка. Поздно уже! Сейчас отвезу тебя, а то родители волноваться начнут. Да и спать скоро пора — завтра тяжелый день: семь уроков, тренировка. Пойдём! Мы сели в машину, и я всю дорогу думал, что и расписание моё Боб тоже выучил наизусть. Он действительно знает обо мне почти всё. Дорогой Дневник! Я тебе честно скажу, меня с детства бесил постоянный контроль со стороны родителей, эти их вечные указания, что надо и что не надо делать, обязанность отчитываться о каждом своем шаге и оправдываться за каждую двойку или замечание в дневник. Для отца, например, в порядке вещей было дать мне ремня за любую провинность, а мать так и вовсе переставала со мной разговаривать, если я косячил по-крупному (и это было куда хуже любого ремня!) Но вот я вырос, и пороть меня перестали. Теперь я максимум слышу призывы к моей совести и лишнее напоминание, что я уже большой и сам отвечаю за свою жизнь и последствия своих действий. Это в общем-то здорово (по крайней мере жопа от ремня не болит, и последним говном я тоже себя больше не чувствую), это свобода и всё такое. И я знаю, что вполне могу сам отвечать за себя (и может быть даже за кого-нибудь ещё!)… Но вот появился Боб со своими нездоровыми наклонностями, и я понял, что в каком-то смысле скучал по тому времени, когда от меня требовалось строгое подчинение, и когда всё решалось за меня. Иногда и в небольших количествах мне нужна передышка, мне нужно, чтобы обо мне так заботились. Я не хочу, чтоб это ушло из моей жизни насовсем. Особенно потом, когда я окончательно стану взрослым. — Бобби, я очень хочу остаться в «Интеграле», — сказал я, когда мы почти уже были на месте. — Мне нравится играть в хоккей. С Серёжей было классно, и мне жалко, что он ушёл. Но это ничего не меняет для меня. Я в любом случае не собираюсь бросать. Я сказал это, как гипнотизёр, глядя ему прямо в глаза. Не знаю, получилось или нет, но я изо всех сил старался внушить Бобу: между нами всё должно быть как раньше! Серёжин уход не повод думать, что я меньше дорожу своим местом в команде, у Боба всё ещё остаётся тот рычаг, которым он может мной управлять. Наш договор ещё в силе! — Конечно, малыш. — Боб наклонился и поцеловал меня в губы. — Не волнуйся, всё будет хорошо. Ты, главное, учись и не ленись вовремя уроки делать. И если что, обращайся, вместе разберёмся. Когда я пришёл домой, то сразу же позвонил Сыроежкину. И спросил, ничего ли он не хочет мне рассказать. Серёга жалостливо охнул в трубку, виновато поинтересовался: «Ты уже знаешь, да?» и выложил как есть (ну, я надеюсь, что не соврал!). В общем, предки его конкретно так наехали на него за двойки, а тут ещё и Майка ручкой помахала, и Серёжа подумал-подумал и решил, что, пожалуй, нафиг его, этот хоккей. Изображать из себя чемпиона больше не для кого, а учеба и правда важнее. Ему, конечно, очень нравилось с клюшкой по льду бегать, а со мной вместе тем более, но… Но не настолько, чтоб из трусов выпрыгивать, совмещая тренировки и школу. Ему, мол, не дано. Я бы с этим, конечно, поспорил, но Серёжа сказал, что он большое облегчение почувствовал, когда поговорил с Бобом и объявил ему о своем уходе. Боб его, кстати, пытался отговорить от этого шага, но в конце концов согласился и пожелал удачи. А мне он, Серёжа в смысле, просто побоялся сообщить о своём решении: «Гусь, ты не Боб! Если бы я тебе сказал, что хочу бросить, ты бы мне просто не позволил уйти. Я тебя знаю! А мне очень надо было!..» Потом он долго извинялся, говорил, что никак не хотел меня обидеть и обязательно бы всё рассказал, но позже… И я тоже в итоге сдался: «Ладно, Серёга, — говорю, — тебе виднее. Жаль, конечно, что ты так, с тобой было круто играть. Но, действительно, удачи!» Я взял себе Боба (своего Боба, пушистого!), сел на кровать и задумался. Если бы я заранее знал, что не пройдёт и года, как Серёжа сам уйдёт из «Интеграла», повёлся бы я на шантаж? Нет, не повёлся бы. Ушёл бы сам и послал бы Васильева нахер. Получается, хорошо, что не знал? Или наоборот, плохо? А потом я сделал странную вещь, Дневничок. Даже сейчас не знаю, как её объяснить. Но ты меня точно не поймёшь и не одобришь: я сам этого не понимаю. И не одобряю тоже. Но я позвонил Бобу. У меня совсем не было что ему сказать, я вообще понял что звоню, когда Боб уже поднял трубку, и я услышал его «Алё!» в телефоне. Поэтому я промолчал. Он опять сказал «Алё!» и «Я слушаю вас!», а я опять промолчал. Стыдно в этом признаваться, но я так и продолжал молча слушать его голос, как какой-то малолетний телефонный хулиган, которому нечего делать. «Я вас не слышу, — сказал Боб. — Наверное, что-то со связью. А вы меня слышите?» От звука его голоса у меня что-то больно сжалось внутри, и я слишком шумно вдохнул. Так вдруг захотелось, чтобы он был рядом! Чтобы обнял, чтобы я мог дотронуться до него… Даже передать трудно, как сильно в тот момент я хотел быть с ним. И сказать ему об этом. Но я струсил. Да и как такое скажешь? Мы только что расстались, у меня родители дома, у него тоже свои дела какие-нибудь… Ни он ко мне среди ночи не поедет (что естественно!), ни я к нему (так он меня и позвал, и так меня родители и отпустили!) Безвыходная ситуация, в общем. Но мне так хотелось!.. «Вы слышите меня?» — повторил Боб. Потом замолчал на несколько секунд и сказал, совсем тихо: «Макар?» И я повесил трубку. Вот такие у меня дела, Дневничок. Час ночи уже, а я всё сижу, как пыльным мешком стукнутый, не могу понять что со мной. Ладно, пойду лягу, вон уже и Бобби мой на своём месте устроился, меня ждёт. Спокойной ночи, Дневничок! Люблю-целую, твой, М.Г., дурак, который умудрился помешаться на собственном тренере.
