Тайный дневник Макара Гусева

31 января 1982

      Дорогой Дневник!       Целый месяц я не писал тебе, всё надеялся, что смогу рассказать что-нибудь по-настоящему хорошее, но, видимо, от добра добра не ищут. Поэтому слушай уж что есть.       Во-первых, за ту неделю, что я был на сборах, Бобби мой одичал и похудел. Из-за этого я даже поругался с родителями, потому что какого хрена было бить кота мокрым полотенцем?! Ну и что, что он написал в тапки и сгрыз телефонный провод? Это же животное, у него стресс, что хозяина нет! При мне он никогда так себя не вёл, честное слово! И не гадил на ковре ни разу. И ни одной вазы не разбил! Он даже на папины документы, которые тот вечно на столе просто так оставляет, не блевал.       Ещё мать удружила. Ей с какого-то перепугу показалось, что Бобби много ест и от этого толстый. Вот скажи, Дневник, только честно, с каких это пор толщина стала для котов недостатком? Вот именно, ни с каких! Упитанный кот — красивый кот! Короче, пока меня не было, мама посадила Боба на диету (наверное, чтобы одной на ней не сидеть!), а проще говоря, урезала ему пайку. (Теперь ты понимаешь, откуда ещё эти описанные тапки, разбитые вазы и другие безобразия?) Разумеется, от такой херовой жизни (а ещё же меня нет!), Боб совсем приуныл. И на нервной почве пошёл колтунами (а ты же помнишь, какая у него шерсть? Длинная, густая!)       Колтуны мои родители решили вычесать, за это им спасибо, конечно, но, видимо, поздно спохватились — шерсть у него не распутывалась, а только выдиралась. Итого, встретил меня мой Бобби, худой, грустный и весь в маленьких лысинках. А, ну и с неврозом естественно — до сих пор, стоит мне в верхней одежде подойти к двери, как он подбегает, встаёт на задние лапы и начинает на меня карабкаться. Чтоб я не ушёл, значит, и не бросал его на произвол судьбы (то есть моих родителей).       Одно радует, я его к этому моменту хоть как-то откормил, и плешки его зарастать стали. (А кто вернёт кошачью психику?!)       Теперь во-вторых. Серёжа. С Серёжей всё плохо. То есть не с ним самим, к счастью, тьфу-тьфу-тьфу, а у нас с ним. Ты же помнишь, что случилось на Новый год? Вот и он помнит. Хотя делает вид, что всё нормально, всё окей! Ты не подумай, мы с ним не ссорились, и он мне ни разу за всё время ничего такого не сказал, но… Он меня избегает. Близко не подходит, лишний раз не заговаривает со мной, не обнимает. А я теперь и сам боюсь к нему прикоснуться — как он тогда от меня шарахнулся! Как представлю, что я его опять приобнять пытаюсь, а он уворачивается, у меня сердце кровью обливается. Да что там трогать! Серёжа теперь и в глаза мне смотреть не хочет. Сколько раз я в школе бывает обернусь на него, а он сразу отворачивается, взгляд отводит, делает вид что занят чем-то. Хотя ежу понятно, что ничем таким он не занят и совершенно точно до этого на меня смотрел. Вот так-то. И не звонит мне почти. И я ему не звоню. Последний раз позвонил на той неделе, а разговор не получился. Я тогда зачем-то рассказал ему, что «Интеграл» взял бронзу на Кубке области, Серёжа сказал: «Поздравляю!» и… и всё. Хоккей, с тех пор как он его бросил, ему совершенно не интересен. И мои успехи (а это три гола!), видимо, тоже. Как и я сам.       От этого всего мне, Дневничок, ужасно грустно. Даже выть иногда хочется, как будто я пёс какой-то.       Чтобы немного от всего отвлечься, я ударно тружусь у Боба (вот тут моё нытьё заканчивается и начинается то самое добро, про которое я вначале сказал). Не думай, что я про постель, хотя я и там стараюсь, я про другое. Я по собственной инициативе делаю Бобу чай (он его всё время пьёт, чуть ли не вёдрами), мою посуду, прибираюсь немного и вообще шуршу по хозяйству (мой отец так про мать говорит, когда её похвалить хочет). Или начинаю с Бобом какие-нибудь разговоры про его жизнь вести (он сначала не очень хотел, но потом втянулся). Или вот ещё: я купил книжку, самоучитель по массажу. Общеукрепляющему, конечно, не лечебному. И самоучусь его делать на Бобе. Общеукрепляю его, так сказать. Заканчивается, правда, массаж у нас обычно тем, что я массирую его член своей задницей, ну или наоборот — его задницу своим членом. Но если серьёзно, то кое-какие успехи у меня уже есть — я потихоньку начинаю понимать, на какие мышцы и как я воздействую. Боб говорит, что ему после моего массажа легче двигаться и усталость проходит.       В общем, как ты, наверное, уже понял, я как могу забочусь о единственном мужчине, кому моя забота всё-таки нужна. Нельзя сказать, что я ловлю от этого кайф, но я успокаиваюсь, что ли. Когда видишь, что твои действия приятны человеку, сразу как-то лучше себя чувствовать начинаешь. Боб, конечно, прекрасно и без меня обойтись может, тут у меня иллюзий нет, но он прямо светится от счастья, когда я для него что-то делаю! Даже ерунду! Сегодня вот я захватил из дома пакетик сушёной мяты и банку мёда (нас всем этим добром бабушка и её очередной муж из деревни регулярно снабжают), и пока Боб чего-то там правил в своих тренировочных методиках, сделал ему мятный чай с мёдом. (Он, как мы со сборов вернулись, так до сих пор то кашляет, то чихает — там такая холодрыга была!) Так Боб меня за этот несчастный чай так благодарил, как будто я ему жизнь спас, не иначе. Или золотую медаль для него выиграл.       Короче говоря, Боб теперь мной доволен. Таким я ему нравлюсь, таким он меня… Чуть не сказал «любит»! Не любит, конечно. Но, пожалуй, ценит, да. Что поделать, пунктик у него — его любовник должен быть покладистым, услужливым и во всём от него зависеть. Иначе никак. Не встанет у него, наверное.       Но самое главное, к чему я это всё говорю, с Бобом я забываю о Серёже. Вот вообще, напрочь. Потом, конечно, когда я возвращаюсь домой и, особенно, прохожу мимо его квартиры, вспоминаю, и всё опять становится грустно… Но те несколько часов, когда я с Бобом, мне хорошо. Жаль, что это только два дня всего! Но ещё больше будет жаль, если (когда!) это всё закончится.       Ну, пока, Дневничок, до следующих новостей. Всего тебе доброго, люблю-целую, твой М.Г., который практически потерял лучшего друга, у которого чуть не уморили любимого кота и у которого наконец-то есть нормальная личная жизнь.

~~~

14 февраля 1982

      С Днём всех влюблённых тебя, Дневничок, будь они (я) неладны!       По большому счёту, грустный для меня день. Уже второй год, то есть с тех пор как я вообще узнал о существовании этого буржуйского праздника. Но грущу, похоже, только я один — остальные-то понятно: у них либо причин нет, их любят, либо они вообще про эту ерунду иностранную не в курсе. (И зачем я только узнал! Жил бы себе и жил без всяких Валентинов, а теперь лишний повод вспомнить, что любовь у меня невзаимная).       Вот Боб, например. У него всё хорошо, ему на работе премию дали, и он на радостях поехал обмывать её в ресторан. Точнее мы с ним поехали, а обмывал её вообще я один — Боб за рулём, ему нельзя. Чего поехали, спросишь, а не пешком пошли? Так мы ж не можем у себя, надо обязательно в другой город ехать, чтоб никто нас с ним не увидел. Но обмыл я хорошо — и за себя, и за него. Мне даже как-то неудобно потом стало: премия-то не моя, а праздную только я. Но Бобу это почему-то нормально было, он с довольным видом уплетал закуски и говорил, что выпить он и дома может, а вот новых впечатлений дома мы не получим. Надо, типа, иногда в люди выбираться и устраивать себе маленькие праздники. Так-то я с ним даже согласен, тем более что премия куда больший праздник, чем дурацкий День всех влюблённых, и его действительно надо отмечать.       Что касается меня, то я всё-таки не удержался, и опять подарил Серёже «валентинку». На этот раз не настоящую, в виде сердечка из бумаги, а просто подарок с признанием. Решил, что раз между нами всё кончено, даже дружба, надо закончить это красиво и со смыслом. А не так нелепо, как у нас вышло.       На самом деле всё получилось незапланированно и само собой, но для меня это в каком-то смысле был знак. Вчера мы с Элом ходили на выставку народных промыслов, у нас в ДК. Я этой хренью не интересуюсь, просто ничего другого не придумал — профессор Громов опять попал в больницу, и Эл уже который день ходит сам не свой, переживает очень. Помочь он ему всё равно ничем не может — «детей» в больницу не пускают, а андроидов и подавно. Тем более, что Маша там и так практически прописалась. А я, короче, решил что Элека надо как-нибудь развлечь и из дома вытащить. Хоть куда. Вот так мы на этой выставке и оказались.       Эл на удивление в этих поделках неплохо разбирается, как выяснилось. Утварь там всякая, посуда, горшки, ложки-поварешки, игрушки и разная непонятная мне мелочёвка — это всё ему оказалось знакомо, и к какой местности что относится и для чего нужно, он определял влёт. Энциклопедические знания, ничего не попишешь. Но у одного ларёчка Эл остановился и минут пять там зависал, изучал ассортимент. Я даже решил, что он что-то из этих фенечек себе приобрести хочет. Я его так и спросил:       — Элек, хочешь, я тебе куплю что-нибудь? Я сегодня при деньгах, так что выбирай, чего душа пожелает!       Элек вздохнул и сказал:       — Мне ничего не надо. Просто тут единственный ларёк, с такими вещами. Мастер явно разбирается что делает.       — Разве? — не понял я. — Я ещё пару лавок с бусиками-серёжками видел. И с кожаными сумками и ремнями есть.       — Ты не понимаешь, Макар, — покачал головой Эл. — Только здесь представлено творчество не народов России и даже не союзных республик. Посмотри внимательно, на этих украшениях, сумках и ремнях кельтские орнаменты. И они со смыслом.       Я пригляделся. Честно скажу — не оценил. Переплетения всякие, завитушки, спиральки, ромбики. По мне всё едино, узоры как узоры. Какой вообще может быть в них смысл?       — Вот смотри, — Эл показал на широкий браслет из коричневой кожи. — Этот рисунок призван приносить своему владельцу удачу. А этот, — рядом с тем браслетом был ещё один, поуже. — А этот с любовными символами…       — Беру вот эти два браслета! — сказал я продавцу, даже Эла до конца не дослушал. Меня как торкнуло что-то, я даже цену не спросил.       — Мне не надо… — начал было возражать Эл, но по моему не совсем, наверное, нормальному взгляду быстро понял: это я себе.       Выложил я за обе фиговины целых шестнадцать рублей (продавец вообще восемнадцать хотел, я еле-еле сторговался!), подумать только! Всё что у меня было, подчистую — обратно пешком шёл, ни копья не осталось.       После выставки и моего полного и окончательного обнищания, мы пошли к Элеку. Погуляли с Элечкой, а потом я попросил его об одной услуге.       — Эл, — говорю, — мне твоя помощь нужна. Позарез как!       Эл сразу согласился, даже не спросил в чём именно. Меня это так растрогало, Дневничок, что я себе пообещал, что и я для Эла всё сделаю, лишь бы оно в моих силах было! Думаю, он для меня даже больше, чем брат, на самом деле.       — Я на одном браслете, на внутренней стороне хочу надпись сделать. Только я ж как кура лапой пишу, а мне надо красиво и симметрично.       — У меня есть пирограф, — тут же сказал Эл. — Я напишу.       — Нет, Эл… Я, понимаешь, своей рукой должен выжечь, сам. Это важно. А мне надо, чтобы ты карандашом мне написал или иголкой процарапал, а я уж поверх аккуратно обвести постараюсь.       В общем, Эл сделал всё в лучшем виде, да и я не сплоховал — на том браслете, который про удачу, на внутренней стороне появилась моя прощальная дарственная надпись. И сегодня утром, по пути на тренировку, я его положил Серёже в почтовый ящик. И знаешь, Дневничок, мне теперь даже не страшно, если Серёжа (после всего-то!) догадается, от кого подарок. И все прошлые подарки тоже. Пусть знает, что я его люблю!       На этом, дорогой Дневник, пока, до новых встреч! Всегда твой, М.Г., который, похоже, любит слишком многих людей.       P.S. Ты, наверное, хочешь знать, что я там такого написал на браслете? Отвечаю: «Пусть удача не оставляет тебя всю твою жизнь. Как и моя любовь к тебе». Возможно, это слишком пафосно и самонадеянно (вдруг я разлюблю со временем?), но сейчас я так чувствую. И ещё мне почему-то кажется, что до конца я Серёжу ни забыть, ни разлюбить не смогу. Увы.       Эл, кстати, подумал, что второй браслет, про любовь который, я для Боба припас, и даже предложил помочь сочинить послание. Ага, щазз! У Боба в любви и так всё хорошо, ему эта любовь-морковь на одно место не упала! И вообще, у него я есть. Второй браслет, он для человека, которому больше всех нужно, чтобы по жизни одному не остаться, и чтобы его тоже хоть кто-нибудь когда-нибудь полюбил. Для меня то есть. И ничего на нём писать не надо, всё что я себе хочу пожелать, я и так знаю. На руке я, правда, этот браслет носить не буду, не люблю украшения, я его в надёжном месте спрятал. Как, кстати, тебе твоя новая закладка, а, Дневничок?

~~~

15 февраля 1982

      Здравствуй, Дневник.       Серёжа пришёл в школу весь дёрганый и с красными глазами. Я его спросил, всё ли хорошо у него, и не заболел ли он чем, а он сказал: «Да, ерунда, Макар, не выспался просто. Книжка интересная попалась, читал всю ночь». При этом нервно улыбался и глазищами своими по сторонам зыркал. На меня чтоб не смотреть, значит. Ну и книжка, да — уже смешно: Сыроежкин книжек не читает, только то, что по литературе задают. И ещё я у него теперь «Макар» всё время. Хочу опять «Гусём» быть! Раньше меня бесило, когда он так называл, а теперь думаю, нет, это по-дружески было, интимно, что ли. А «Макар» — это официально, как к чужому. Мне вообще уже кажется, что будь его воля он бы «Макар Степанович» говорил. И на «вы». «Макар Степанович, не стойте так близко, вы заходите в моё личное пространство! И не обращайтесь ко мне по пустякам, вы отнимаете у меня время!» Как-то так, короче.       В общем, пора уже признать: Серёжа всё про меня понял. Не сказал мне этого прямо, чтоб ещё больше отношения между нами не портить, но понял. И ему это не понравилось. Врать не буду — меня это убивает, и я сегодня даже после разговора с ним пошёл в туалет, закрылся там и плакал (только не говори никому, позорище такое!), на урок опоздал. Таратару наврал, что простыл — ему морда моя опухшая не понравилась и то, что я носом хлюпал.       Но с другой стороны, Дневничок (ты, наверное, удивишься!), мне стало легче. Такое ощущение, что гора с плеч свалилась. То есть все эти надежды на взаимность, которые, что бы я там себе ни говорил, всё равно у меня были, они ушли. А пока они были, это отнимало до фига сил и нервов. И я всё время думал: как бы сделать так, чтобы Серёжа ответил на мои чувства? Сейчас смотрю, ведь реально, я, как ненормальный какой-то был! Теперь этого нет, и мне сильно проще жить стало. Потому что я знаю: не ответит. Ну и ладно.       Да, вот так просто. Раньше мне казалось, если я признаюсь ему, и он меня отвергнет, это будет всё, конец света. Как дальше жить? А вот оно случилось: он знает, он меня отверг, и даже дружбу его я потерял. И ничего, живу, не умер. Свет не закончился. Даже напиться не хочется. Но это, конечно, не потому что я такой крутой, тут я себя не обманываю. Я более-менее в порядке только из-за Боба. Ты опять удивишься, но на этот раз не из-за кота. Из-за Бориса Борисовича Васильева, да, того самого — тренера юношеской команды хоккейного клуба «Интеграл». Если б не наши с ним не очень здоровые отношения, я даже подумать боюсь, что бы сейчас со мной было. А так мне есть с кем спать, о ком позаботиться, если что (честно, никогда не думал, что у меня такая потребность появится!) и даже с кем поговорить не только о ерунде. И всё это в лице одного человека! Ты, Дневничок, даже не представляешь, как я за всё это Бобу благодарен!.. Лишь бы не надоесть ему слишком быстро. Потому что вот тогда действительно будет всё.       На этом пока, Дневничок, спокойной ночи! Люблю-целую, твой М.Г., у которого, кажется, начинается новая жизнь.

~~~

1 марта 1982

      Привет, Дневничок!       Знаешь, какой сегодня день? Сегодня охренеть какой важный день, оказывается. Наверное, именно поэтому вместо того, чтобы спать, я пишу тебе это на тетрадном листочке без пятнадцати двенадцать. Завтра приду домой и всё аккуратно подклею, так что ты не переживай.       Спросишь, где я тогда, если не дома? Ха, угадай с трёх раз! У Боба я. Ага, он как сурок вырубился полчаса назад и спокойно теперь храпит мне в бок, а мне не спится. Я включил ночник, достал свою тетрадь для черновиков и сижу в кровати, пишу тебе свои впечатления. Потому что в отличие от Боба на меня алкоголь так действует, что мне чем-то себя занять надо. Ну и выпил я всё же меньше, чем он.       Теперь главное — чего это мы с ним пьём в начале рабочей недели. А того! У нас большое событие сегодня, называется «годовщина». Узнал я об этом, правда, всего несколько часов назад и здорово офигел. Но мог бы, конечно, и раньше догадаться. Например, когда Боб вчера вечером, отвозя меня домой, сказал:       — Макар, ты мальчик уже совсем взрослый, скажи родителям, что завтра домой ночевать не придёшь. Тебя твоя Василиса в гости с ночёвкой ждёт. Очень по тебе соскучилась.       — Так я ж, вроде, сегодня у неё, — не понял я. — Чего ей скучать-то?       — Неважно. Раз я говорю, что соскучилась, значит соскучилась! Завтра вечером после тренажёрки ты должен быть у неё. Всё понял?       — Да… А если не отпустят, родители-то?       — Макарушка, тебе через полгода восемнадцать стукнет! Ты уже сам можешь решать где и с кем тебе ночевать! Так что просто предупреди их, ладно?       Ясное дело, мне пришлось согласиться. Боб это ещё таким тоном всё говорил, что фиг возразишь. Типа, я сам решаю — ага, как же! Это он за меня всё решил и пытается представить, как будто это я. В общем, родители, когда услышали, что я в понедельник домой не приду, а приду только во вторник, рады не были: сказали, что я так со своей любовью из школы вылечу, потому что уроки в кровати не делают. Я им ответил, что это уж моё дело — сам со школой разберусь. И вообще, это они меня в девятый класс запихали, а я после восьмого уйти хотел. Короче, мы чуть не поругались, и только когда я пообещал, что во вторник не получу ни одной двойки, они махнули на меня рукой, мол, поступай как знаешь, если что, тебе же хуже будет.       В общем, сегодня после тренировки я взмыленный и как чёрт уставший, со школьной сумкой и одеждой на завтра потащился к «моей Василисе». То бишь к Васильеву. Пока ехал, чуть не заснул по дороге. Приехал и сразу в ванную заполз — отмываться и приличный вид принимать, потому что Боб с какого-то перепоя встретил меня в парадной рубашке и брюках.       А дальше, когда я чистый и свежий явился, что называется, пред его очи, с меня мигом весь сон слетел: в комнате был накрыт стол. С шампанским, закусками и, ты не поверишь, свечами! С теми которые горят, а не которыми лечатся. Теперь ты представляешь степень моего охренения?!       Я, когда это всё увидел, закономерно все слова разом и забыл. Даже, что за стол садиться положено, тоже забыл — Боб меня сам усадил, шампанского налил и салат в тарелку положил. Тут я окончательно в себя пришёл, бокал поднял и говорю:       — Поздравляю тебя, Бобби!       Потому что явно ж у человека праздник какой-то, наверное премия опять. Большая. Или его главным тренером клуба сделали.       А он со мной чокнулся и говорит:       — А с чем, Макарушка, ты меня поздравляешь?       — Ну, с премией, наверное? Тебе снова большую премию дали, так же?       Боб усмехнулся, шампанское своё залпом выдул и на меня так хитро уставился:       — Можно и так сказать. Дали. Год назад. И, надеюсь, обратно не заберут! С годовщиной тебя, малыш! — и полез целоваться.       И вот только тогда до меня дошло, что это за годовщина такая, и почему Боб с ней меня поздравляет! Первого марта, ровно год назад он меня вые…ал! Прикинь, а? Честно тебе скажу, я не знал, и до сих пор не знаю, как на такое реагировать. Я после этого своего первого раза, на который Боб меня фактически шантажом и угрозами вынудил, несколько дней нормально сидеть не мог и с перепугу не жрал ничего, до обморока. А теперь мы, значит, за это пьём.       Откровенно говоря, я думал, что после таких заявлений, мне надо сразу в койку идти, чтобы на деле, так сказать, памятную дату отметить, но Боб меня опять удивил. Сказал: «Ещё успеем!» и вытащил из ящика своего стола маленькую длинную коробочку. Я такие только в кино видел, в жизни ни разу — в них женщинам их хахали всякие украшения презентовали. Но я-то не баба, мне золото-бриллианты не положены как-то (да и жирно будет, никаких премий Боббиных на такое не хватит!).       Короче, Дневничок, что хочешь думай, а в коробочке этой именно золото и было. Тоненькая такая цепочка, но золотая — там на бирке проба указана. И Боб мне эту цепочку на шею надел. Посмотрел на мою физиономию (где я и где золото?!), рассмеялся и сказал:       — Не делай такое лицо, Макар! Это мужское плетение. Носи, не стесняйся, мне будет приятно видеть её у тебя на шее.       Честно, Дневничок, я не знал, что цепочки по половому признаку различаются. А ты знал? Чего только на свете не бывает! А мне же теперь её надо беречь и не потерять — чтобы к Бобу ходить в ней, а дома снимать. Потому что фиг я родителям объясню, откуда у меня такая штука! Они ж в жизни не поверят, что это девушка за просто так подарила. Короче, геморрой ещё тот.       Потом мы наконец-то пошли в кровать, и, похоже Бобу реально понравилось трахать меня в этой цепочке, его аж трясло от возбуждения. Наверное, очередное извращение такое, или, как Эл по-умному называет, фетиш. Может, потом ещё чего на меня нацепить придумает, кто его знает?       Но, вообще, Боб сегодня счастливый был — улыбался всё время, мне всякие приятные вещи говорил, трахнуть себя позволил и полбутылки коньяка (это после шампанского-то!) за моё здоровье выпил (хотя я и так не болею вроде). А потом просто взял и вырубился. Перед этим, правда, меня к себе сграбастал и сказал, что ему очень нравится со мной спать. Ну, мне тоже нравится с ним, и я сейчас тебе допишу и тоже спать буду. Со стола я прибрал, посуду помыл, тебе всё рассказал и в принципе что мне ещё делать, как не спать? Тем более с Бобом-то!       Так что пока-пока, Дневничок, сладких снов! Люблю-целую, твой М.Г., теперь по жизни на цепи. У Боба.

~~~

27 марта 1982

      Здравствуй, Дневник! Долгих тебе, и мне, и Бобу, и родителям моим, и Серёже Сыроежкину, и вообще всем, лет жизни.       Потому что она, сука, штука короткая и непредсказуемая. Спросишь, чего я о таких вещах заговорил? Ну, слушай. А заодно отругай меня — я такой эгоист оказался, до сих пор самому от себя противно.       Говорят же, что люди в счастье эгоистичны? Ну, на самом деле они не только в счастье, в любом состоянии такие. Но в счастье особенно. И я, к сожалению, не исключение тут.       Вот уже почти целый месяц я хожу и радуюсь жизни и даже совсем отошёл от своей неудачи с Серёжей (хотя врать не буду — чувства у меня к нему всё равно есть, просто я от них не мучаюсь, как раньше), и ничего толком вокруг не замечаю. И даже Элу последний раз звонил две недели назад: хотел рассказать как у меня всё хорошо теперь стало, но толком ничего не рассказал — Эл усталый был и грустный: профессору снова хуже.       И я, как самый распоследний идиот и придурок, не придумал ничего лучше, чем Эла лишний раз не беспокоить и не раздражать его своей довольной физиономией. В школе привет-привет, пока-пока с ним. И всё. И даже не заметил, что в последнюю неделю в школе-то его и не было. Хотя обычно мы с Элом чуть ли не каждый день либо в столовке, либо на этажах пересекаемся.       В общем, иду я сегодня утром в школу, вижу — Эл. В одной руке у него чемодан здоровенный, в другой огромная дорожная сумка. Тоже, значит, к школе идёт. А ведь сегодня по идее у него уроков нет — мелкие не учатся.       Ну, я, естественно, тут же к нему: «Здорово, Эл! — говорю. — Чего с вещами? Уезжаешь куда-то?» Он остановился, вздохнул, головой помотал из стороны в сторону и на меня так отрешённо смотрит: «Приехал, Макар, приехал. Тут теперь мой дом. Или парковочное место, если уж вещи своими именами называть».       Я так и встал на месте, будто это я робот, а не он, и меня кто-то выключил. Потому что сначала не понял ничего — в голове у меня его слова не укладывались. А потом как понял! И мне совсем худо стало. Представляешь, каково Элу было?       В общем, как ты, мой дорогой Дневник, уже наверное догадался, на урок я не пошёл. Я вообще сегодня ни на один урок не ходил, хотя проторчал весь день в школе. Я был с Элом.       Завхоз выделил Элу каморку на втором этаже рядом с кабинетом музыки и выходом на балкон актового зала, который у нас же и столовка. Ну, как выделил — сказал взять на вахте от неё ключ и там обустраиваться. И вот мы с Элом сегодня целый день этим и занимались — разгребали эту комнату от всякого хлама, который там хранился, пристраивали этот хлам в другие помещения (это отдельная песня, потому что их ещё найти надо было и получить разрешение от завхоза, чтобы запихать туда барахло). Потом мыли всё и прибирали, потом ходили ко мне домой за раскладушкой, потому что в чёртовой, сука, каморке не было кровати (какая, бл… нах…й, кровать! Там, бл… нет даже окна! Окна нет!) и раскладывали вещи Эла в украденный мной из кабинета химии стеллаж (он всё равно там в углу только пылился зря и подставкой для цветов служил). Цветы, кстати, я тоже утащить хотел, хоть парочку горшков, но Эл не дал — сказал, что без дневного света они загнутся. Только к вечеру управились, короче.       Вообще, конечно, Эл бы и сам прекрасно со всем справился: в конце концов он в своё время у Серёги за полдня ремонт в гараже сделал! Но я его просто не мог сегодня одного оставить. На Эла даже смотреть больно было. Хотя он не заплакал ни разу и ни на что не пожаловался. Просто сказал: «Такова жизнь, Макар. Рано или поздно всё имеет свойство заканчиваться. И плохое, и хорошее». Я с ним согласен, конечно, только на деле это «заканчиваться» бывает очень сложно пережить. И не только человеку, роботу тоже. А какой, впрочем, Эл робот!       Теперь о том, что же, собственно, произошло, и почему Эл вынужден переехать из дома к месту своей приписки, то есть в нашу школу. Умер профессор Громов. Да, он был очень немолод, долго болел, и в принципе его близкие, и Эл, разумеется, тоже, понимали к чему всё идёт. Но они оказались не готовы. Ни Маша, ни Эл.       Неделю назад, когда всё случилось, Эл, по его же собственным словам, сам чуть не умер: была у него мысль спалить свой центральный процессор. Но испугался. Проплакал два дня подряд, а потом кое-как взял себя в руки и успокоился: кончина профессора всё же вещь естественная, и было бы странно, если бы Эл его не пережил. Так что с горем пополам он даже Машу смог поддержать и на похоронах выглядеть достойно — лучшее изобретение Громова как-никак. А потом пришла беда откуда не ждали. Вернее Эл не ждал, Маша-то в курсе была, просто ей не до того было.       В общем, как выяснилось, шикарная квартира, в которой жил профессор с Машей и Элом, была служебная. То есть пока Громов занимал в своём институте должность, он мог в ней жить, и, собственно, после его кончины семью профессора тоже бы никто сразу на мороз не выставил, дали бы возможность спокойно найти себе новое жильё. Семью. Если бы она у него была! Да только вот по всем документам Виктор Иванович последние сорок лет был абсолютно одинок. Потому что свои отношения они с Машей так и не зарегистрировали.       В итоге, Институт попросил Марию Петровну в течение ближайшей недели-двух освободить помещение, потому как новому директору, которого им министерство аж из самой Москвы присылает, тоже надо со всем своим семейством где-то жить. И бедная Маша, не отойдя ещё толком после похорон, как белка в колесе металась, чтобы куда-то перевезти всю мебель и весь антиквариат и прочие ценности, которые ей завещал Громов. А потом собрала свои вещи, поплакала напоследок и отчалила к дочке с зятем, где и была прописана всё это время. Такие дела.       Что касается Эла, то взять его с собой у Маши никакой возможности не было — в двушке, где кроме неё, ещё дочка, зять и внук, Эл бы просто не поместился. Да и семья Машина делить жилплощадь с андроидом, видимо, желанием не горела.       Вот так бедняга Электроник и переехал на ПМЖ в школьную подсобку без окон и с голыми стенами. А я кое-как помог ему на новом месте обустроиться. Скажу сразу — вышло плохо. Эл, если ты, дорогой Дневник, помнишь, даром что робот, по жизни не аскет совершенно. Мне вообще кажется, для него даже больше, чем для людей это важно — находиться среди всяких утончённых или, как говорят, изысканных штук, пользоваться красивыми вещами и всё такое прочее. Думаю, это из-за того, что органов чувств у него всего два — зрение и слух. Ну и интеллект ещё, если его сюда отнести можно. Короче, он так ограниченность восприятий своего тела компенсирует. И ещё он цветы очень любит и животных. Вообще всякую биологию — сам-то железный!       Так что, Дневничок, я сегодня и уроки прогулял, и домой поздно вернулся — всё Элу обживаться помогал и пытался его как-нибудь подбодрить. Мне так его жалко стало, что перед уходом я пообещал ему одну вещь. (Клянусь, я обязательно это исполню!) Я сказал, что как только закончу учиться, нафиг заберу его из этой школы! Сниму где-нибудь комнату, и мы будем вдвоём с ним там жить. С картинами на стенах, цветочками на подоконнике, занавесками и фарфоровым сервизом, которым будем пользоваться каждый день. И с котом и собакой! Эл будет счастлив, и я с ума от одиночества не сойду (потому что как бы мне сейчас круто с Бобом не было, а всю жизнь так продолжаться не может, чего себя обманывать!)       На этом всё, Дневничок, я — спать. Устал как собака, а завтра тренировка с утра. А потом — Боб. Люблю-целую, твой М.Г., у которого теперь есть цель в жизни.       P.S. А Эл же ещё и на ночь глядя по своему старому адресу пошёл — его Элечка ждёт! Зная его, он так и будет по три раза на дню к ней мотаться. Железный малый, я б так не смог.