Тайный дневник Макара Гусева

2 мая 1982

      Привет, Дневничок!       Ну, что сказать? Боб таки нашёл мне репетитора. Занимался я с ним уже целых два раза — в четверг и сегодня. Да, Дневничок, ты правильно понял: занятия наши проходят не где-нибудь, а у Боба на квартире. И это писец как неудобно — вместо того, чтобы нормально проводить время в кровати и ни о чём таком неприятном не думать, мне приходится целых два часа мучиться с физикой и алгеброй. И это ещё мы до химии не дошли!       А перед визитом репетитора (хрен знает, где Боб его откопал, но мужик ужасно дотошный и въедливый, да ещё профессор!) нам приходится в срочном порядке прибирать квартиру, чтобы ликвидировать все следы сам понимаешь чего. Короче, чтоб чувак этот не понял, что мы с Бобом трахаемся.       Не знаю, конечно, но если профессор и вправду такой умный, как Боб о нём говорит, то он в два счёта о нас догадаться должен был. Потому что квартира у Боба однокомнатная, и кровать там всего одна. А поскольку Боб ничего оригинальнее, чем представить меня как своего племянника не придумал, то мы вообще, как последние извращенцы, в его глазах выглядим. Дядя спит с племянником! Интересно, а в Москве Боб эту же легенду соседям толкать будет? Я не удивлюсь, если да. Ещё и дядей Борей его при людях называть заставит, с него станется!       А сегодня ещё такое позорище случилось! Профессор пошёл руки в ванную мыть, а на него из шкафчика клизма упала. Мокрая! Потому что я её после использования всегда мою тщательно, а вот вытираю не всегда (никогда не вытираю, короче). Видимо, я её впопыхах на полку неаккуратно сунул и дверцу плохо закрыл. А он задел случайно. Спросишь, как мы узнали? Так там грохот такой стоял! Эта ж груша, падая, все стаканы с пастами и щётками нафиг посшибала, а мыло вообще под ванну укатилось. Боб, естественно, побежал смотреть чего там и как, вдруг профессору плохо стало? Приходит, а он стоит и клизму в руках вертит с полным офигением в глазах. «Простите, — говорит, — я у вас тут нечаянно небольшой погром учинил. Сейчас всё обратно поставлю!» Боб: «Нет-нет, что вы, что вы! Я сам! Не утруждайтесь, вы — гость!» Ещё бы: испугался, что профессор так его запасы вазелина ненароком найдёт.       Но репетитор деликатный оказался, и ничего такого нам по этому поводу не сказал и вообще вёл себя вежливо. Я вот думаю, может у него тоже кто в семье уши клизмой продувал, и ему это нормально всё? Хотя мы с Бобом на больных ушами не особо смахиваем, конечно.       Боб потом, после ухода репетитора, сказал, что за те деньги, которые он ему платит, тот и раскиданных по всему дому использованных гандонов бы не заметил. Ну, если б мы их раскидывали, конечно. Так-то мы вообще без презиков трахаемся. Зачем они нам? Залетать-то некому. Правда, Боб мне на счёт этого какую-то теорию загонял, что типа если я с кем другим спать буду, чтоб даже и не думал без резинки. А с ним можно, он за своим здоровьем следит. Ну, я всё равно ни с кем больше не собираюсь, пока по крайней мере. Мне с Бобом хорошо.       На этом у меня сегодня всё, Дневничок, спокойной ночи! Если ещё что интересное случится, обязательно расскажу, но пока чувствую, всё будет достаточно однообразно — буду учиться, учиться и ещё раз учиться. Как Владимир Ильич завещал.       Люблю-целую, твой М.Г., которому даже потрахаться спокойно не дают, всё уроки делать заставляют!

~~~

16 мая 1982

      Не знаю, как сказать родителям про Москву. Они не поймут, мягко говоря.       Здравствуй, Дневничок!       Как видишь, я в раздумьях. Потому что это не шутки, взять и в последнем классе сорваться в другой город. Если б я в институт поступил, это, конечно, другое дело — родители только рады были бы. А так, как я им объясню?       В общем, я сказал обо всех своих сомнениях Бобу. Думал даже накроется всё, чего мне очень бы не хотелось. А Боб, прикинь, знаешь что ответил? Он сказал: «Не переживай, Макарушка, я сам с твоими договорюсь и под мою ответственность они тебя точно отпустят!» Ну, не знаю, если он действительно так… Но мне всё равно пока ссыкотно. Думаю, вот съезжу в лагерь, отмечу днюху (всё-таки отмечу, восемнадцать лет — это начало самостоятельной жизни), тогда и скажу. Ну и со школой предварительно надо договориться, чтоб меня взяли. Говорят, в Москве далеко не во всякую школу просто так попасть можно. Не знаю, короче, сложно всё это.       Но одному человеку я о своих планах всё-таки проболтался. И, наверное, зря — Эл очень расстроился. То есть он, конечно, за меня порадовался и пожелал удачи, чтоб, значит, всё срослось у нас с переездом, но у него такое лицо при этом было… Я себя настоящим предателем почувствовал! Потому что я его бросаю, хотя ещё недавно совсем другое обещал. Конечно, я как мог постарался его успокоить, сказал, что как только на ноги встану и жильём обзаведусь, обязательно его к себе заберу, но Эл на это только улыбнулся грустно и сказал: «Конечно, Макар!» Не поверил.       Последнее время Эл вообще грустный ходит. Я сначала подумал, что директриса с завхозом его на лето чем-то таким совсем непосильным загрузили, типа ремонта всей школы (от этих всего можно ожидать!), но, оказалось, нет. Кроме помощи в летнем лагере и хозяйственных почини-прибей-покрась мелочей ничего на него не повесили. Я спросил в чём дело, что случилось такого? Эл долго от ответа увиливал (научился всё-таки с годами!), говорил, что школа и работа с детьми — это вообще не его, что он устал морально и всё такое… Но потом сдался и сказал как есть. Короче, Дневничок, Эл наш в тоске и печали, потому что все его старые друзья последний год в школе учатся. А потом разъедутся кто куда, как в песне поётся. И даже мелкий Чижиков — он после восьмого в музыкальное училище идёт. Ну и я, как форменный ренегат, на столичные харчи сваливаю. Нет, этого он мне не сказал, конечно, но подумал — я в этом уверен.       Серёжа, кстати, как я уже говорил тебе, Эла не забывает — последнее время прям воспылал к нему дружескими чувствами. Заходит часто, общается с ним, даже с Элечкой они гуляют вместе. Я этому только рад, ты не подумай чего, но где ж он раньше-то был? Эл в своё время очень переживал, когда его позабыли все.       Короче, что там на уме у Сыроежкина, я даже и представить себе не могу. Но со слов Эла ведёт он себя странно. Приходит только в те дни, когда у меня тренировка или когда я у «Василисы». У Боба то есть. Это чтоб, значит, со мной не дай бог не пересечься. Неужели я настолько противен ему стал?       Хотя Эл говорит, Серёжа про меня каждый раз спрашивает — знает, что мы дружим близко. А больше всего его интересуют — не поверишь! — мои отношения с «Василисой». И вообще её личность интересует. И тут Элу приходится нелегко — врать-то он не может! (Лично я подозреваю, просто не хочет: Эл очень честный и порядочный). Он выкручивается кое-как, конечно, говорит, что такие вещи за глаза обсуждать неловко, и вообще, чужая личная жизнь — это не то, чем он интересуется, но сам факт… Мне кажется, Серёжа просто догадался, что Василиса — это никакая не Василиса на самом деле, и вообще не девушка. Не лицо женского пола, короче. Подозревает меня и хочет в этом убедиться. Наверное, мои чувства к нему (хотел бы я сказать, что их уже нет, но хрен там!) и то, что я целовал его, на него очень большое впечатление произвели. Травмировали, как Эл выражается. Но, блин, я не хотел его травмировать!..       Родители тоже, кстати, меня периодически достают: «Где, Макар, твоя девушка? Как у неё дела? Почему ты нам ничего про неё не рассказываешь, хотя столько времени с ней проводишь? Пригласи её в гости наконец!» И ещё куча разных таких вопросов. В основном, конечно, это матери моя личная жизнь покоя не даёт, но она и отца уже завела конкретно. Он сказал, что уже на полном серьёзе начинает подозревать, что она замужем. Каково, а? Я уже не знаю что на всё это им отвечать. Сказал только, что если бы замужем была, мы бы по воскресеньям не встречались. После этого мои успокоились немного.       Вообще, предков лучше всего нейтрализовывать школьными отметками. А у меня, что удивительно, дела в этом плане чуть-чуть лучше пошли. Может быть я даже не на одни тройки год закончу! Когда родители узнали, что это тоже благодаря Василисе (я им наврал, что мы вместе уроками занимаемся, а не только в кровати время проводим. Впрочем, не совсем даже и наврал), очень удивились. Мне кажется, если б я, к примеру, отличником стал, отец бы даже на то, что я с замужней женщиной спутался, рукой бы махнул. Хорошо, что мне не грозит ничего из этого!       В общем, Дневничок, больше мне тебе рассказать нечего, всё по-старому у меня. Люблю-целую, до новых встреч, твой М.Г., уже не совсем троечник.

~~~

20 мая 1982

      Ну это ж надо было так облажаться!       Ох, Дневничок!       Короче, у меня от этой физики уже конкретно так голова пухнет. Притом что школьная физика в этом году — всё, в смысле что ничего нового мы не проходим, только контрольную написать осталось. А вот та, которая у Боба, идёт полным ходом! И профессор этот меня дрючит не хуже самого Боба, когда он в ударе бывает. К счастью, в переносном смысле только. Скорей бы на сборы уже, отдохну хоть! А перед этим ещё и к бабке в деревню на недельку напрошусь, типа по хозяйству помочь. И до июля никакой учебы и никаких репетиторов!       А, с чего я начал-то. В общем, привёз меня как обычно Боб домой, распрощались мы, и он обратно к себе поехал. А я стою перед дверью своей квартиры и думаю: чего-то я не сделал! А что — не понимаю, потому что после всех этих формул и законов соображаю совсем плохо. В общем, забил на это дело. Сели мы ужинать. Сидим едим, а мать на меня внимательно так смотрит. Я думал, я перепачкался чем. Спрашиваю:       — На мне что-то есть?       А она мне пальцем в шею, прямо туда, где ямочка, тычет и говорит так, прищурившись:       — Откуда это у тебя, Макар? Это же золото, а цепочка явно не моя, я свои все знаю. Да и к побрякушкам ты всегда равнодушен был!       Тут и отец заинтересовался, есть перестал и к шее моей потянулся, рассматривать.       Вот тогда-то и дошло до меня, что я сегодня такое важное не сделал — цепочку перед приходом домой не снял! Я, когда от Боба возвращаюсь, всегда её в подъезде снимаю и в сумку за молнию прячу, чтоб вопросов лишних не было. А тут с учебой этой дурацкой совсем из головы вылетело!       В первый момент, как родители на меня оба насели, у меня одно желание было — цепочку эту злосчастную прикрыть и от них подальше отодвинуться, желательно в другую комнату (или лучше в другой город сразу!) Но я кое-как себя в руки взял и говорю:       — Нравится? — важно так, с гордостью. Чтоб не подумали, что я её украл у кого или ещё каким нехорошим способом получил. — Это подарок.       — От кого? — в один голос спросили меня родители. Причём мать с удивлением, а отец с угрозой. А чего угрожать-то?       — От Василисы! Ей самой подарили, но она сказала, что такое никогда носить не будет — у этой цепочки плетение мужское, ну и отдала мне, — сочинил я прямо на ходу.       Наверное, тут моя уверенность роль сыграла, а я очень старался! Потому что в итоге мои мне поверили и стали уже отчитывать каждый за своё: мать — за то, что я такие дорогие вещи от девушки принимаю, отец — за то что я сам ей подарков не делаю: книжка и беляши это не очень солидно всё.       А перед сном отец пришёл ко мне в комнату и опять спросил:       — Макар, ну а если серьёзно? С чего это твоя Василиса так расщедрилась? У тебя ведь до Дня рождения три месяца ещё!       — Просто она меня очень любит, — сказал я и на секунду представил, что так оно и есть.       И знаешь, Дневничок, мне от этого так хорошо стало!.. А потом сразу плохо. Потому что это, конечно же, не так, а для фетишиста Боба, видимо, цепочка не такой уж и ценный подарок. Но как было бы здорово!..       — И ещё я в постели хорошо стараюсь. Целый год! Заслужил, — честно признался я.       Отец от моей откровенности фыркнул: «От шельмец!» и почему-то многозначительно посмотрел на мать, которая тоже подошла послушать о чём мы тут секретничаем. Мать в ответ сделала большие глаза и сказала: «Мы вообще-то на юг съездить хотели!» Причём тут юг я вообще не понял.       Короче, раз все всё теперь знают, я эту цепочку снимать вообще не буду. Чего мне прятаться? Красивая вещь, в конце концов! И мне идёт.       Вот и все мои приключения на сегодня, пойду спать, Дневничок! Твой М.Г., признанный ударник постельного труда.

~~~

29 мая 1982

      Привет, Дневничок!       Итак, можешь меня поздравить — год закончился, и у меня всего три тройки: алгебра, физика и химия. Остальные четвёрки, а по литературе даже пять — я так настрополился писать тебе рассказы о своей жизни, что сочинения для меня теперь плёвое дело (хотя и скучное).       Ещё из приятного — сегодня вечером Боб сам позвонил мне, чтобы узнать как у меня дела с учёбой. Когда узнал, поздравил и сказал: «Мальчик мой, я всегда верил, что у тебя всё получится! Особенно под моим руководством!» Ну да, Боб не Боб был бы, если б не приписал в итоге заслугу себе. Хотя я не против: это же он меня заниматься заставил и репетитора взял. Сам бы я не осилил.       Ты, наверное, удивляешься, чего это я так троякам радуюсь? А всё просто, Дневничок: они у меня теперь честные, а не Таратаром нарисованные. То есть эти предметы я действительно знаю не ниже, чем на три — профессор так задолбал меня своими занятиями, что я немного, но начал разбираться в точных науках.       Завтра я, кстати, к Бобу не пойду — уезжаю в деревню. Как я и хотел, напросился сам под предлогом помочь дедам по хозяйству. Отдохну хоть от этой физики с математикой, а то Боб собирался меня до самого лагеря припахать учиться. Но раз родственники заставляют в деревню ехать (ага, это официальная версия для Боба, не говорить же ему, что я сам слинять хочу — не поймёт!), то он типа относится с пониманием. Долг перед семьёй — это святое, по его же словам.       Ну а девятого июня, Дневничок, мы с тобой опять встретимся — я как раз вернусь из деревни, чтобы десятого уже отчалить на сборы. Так что не скучай, может и черкну тебе пару слов, если, конечно, в деревне что интересное случится. Правда, там обычно не так чтобы весело бывает.       Пока-пока, люблю-целую, твой М.Г., на чемоданах.       P.S. Серёжа тоже неплохо год окончил, но как-то радости в его глазах не видно. Наверное, это усталость накопилась — небось сидел, как и я: последний месяц головы от учебников не поднимал. Эл сказал, что родители крепко за его успеваемость взялись, пользуются тем, что девушки у Серёжи опять нет, и времени, соответственно, прибавилось. Про девушку я, честно говоря, не понял — была же недавно? Эл тоже не знает, но с Серёжиных слов нет, говорит. В общем, странно это, а напрямую я спросить не могу: не те отношения у нас с ним теперь.       А ещё Серёжа подошёл сегодня и сказал: «Поздравляю, Макар, отмучились! Теперь один год пережить осталось, и всё — свобода!» И при этом так посмотрел на меня, что у меня внутри всё сжалось, настолько сильно захотелось обнять его, как раньше, прижать к себе крепко-крепко и поцеловать, хотя бы в щёку. Всё-таки люблю я его, чего себя обманывать? Не так, как Боба, но ведь люблю же! И мне очень будет его не хватать. Как я это вынесу? Я сказал ему: «Это точно! До первого сентября, Серёга!», а про себя добавил: «Прощай, любимый! Кто знает, может это последний раз, когда я вижу тебя…»       P.P.S. Думаю, зря я, наверное, завтра ехать собрался, можно же и в понедельник с утра… А завтра с Бобом целый день провести!.. Но завтра электричка очень удобная, а ехать долго. И от станции ещё час пешком топать. А в понедельник перерыв большой, и на утреннюю я не встану просто. Да и с Бобом мы скоро и так и так в лагере увидимся — десять дней не так много! А вперёд на всю жизнь натрахаться всё равно не получится. Так что нафиг — поеду с комфортом, и народу мало будет. И высплюсь как следует.

~~~

9 июня 1982

      Ты не пугайся, что я опять пишу тебе на листочке в клеточку — как только буду дома, обязательно аккуратно всё подклею, обещаю. Просто, когда сосед по палате спросил, не надо ли мне чего, чтобы отвлечься (даже боюсь представить как я выгляжу, раз посторонние люди помощь предлагают), я сказал, что хотелось бы лист бумаги и ручку. И он дал мне целую тетрадку в восемнадцать листов — мужик художник, и со скуки рисует здесь сутки напролёт, у него этих тетрадок много.       Поэтому, Дневничок, я буду тебе писать прямо отсюда, из Отделения травматологии Первой городской больницы. Иначе просто сойду с ума или в окно выйду. Хотя нет, не выйду: тут от таких умных везде решётки на окнах стоят.       Утром мне сделали операцию и обкололи обезболивающим, оно ещё действует, поэтому я сейчас более-менее соображаю, а не на стенку от боли лезу. Ну и строчу тебе как ненормальный — соседи, вон, а их тут ещё пять человек, кроме меня, переломанных, в мою сторону поглядывают с недоверием: боятся, наверное, что я опять сопли распущу. Это зрелище не для слабонервных, тут я их понимаю.       Мне очень стыдно, но я, честно, ничего не мог с собой поделать. Когда после операции ко мне пришёл врач рассказать что со мной и как, и я понял, что это всё — конец всей моей прежней жизни, я просто разрыдался, как маленький. Доктор тогда очень удивился такой моей реакции: сказал, что ничего страшного он не видит — нога-то на месте! И даже сгибаться будет. И ещё раз повторил, что месяца через три, при должной реабилитации я вполне смогу нормально ходить и даже бегать. Потом опять назвал какие-то медицинские термины и диагнозы, в которых я не разбираюсь, сказал про сильно повреждённый мениск и осколки, которые им удалось с большим трудом собрать, снова напомнил, что я скорее всего даже хромать не буду, и всё, что мне грозит — это ограничение длительных физических нагрузок на колено. Но это, мол, не страшно, ведь всё могло закончиться куда хуже. Если со всей дури по колену-то топором рубануть.       Дневничок, я всего лишь хотел перед отъездом наколоть дров для бабушки! Я всегда их колю, когда бываю в деревне. Как так получилось, что я промахнулся, и попал себе по ноге? Я не знаю… Наверное, это судьба… быть рукожопым безголовом.       Я в первые секунды даже не понял что случилось, откуда столько крови, и почему я лежу на земле. От шока даже боль не сразу почувствовал. А потом чуть сознание не потерял. Дополз кое-как до дома, там бабушка была… Хорошо, она не растерялась, промыла рану и помогла замотать ногу, чтобы остановить кровь. И к дощечке её привязала. Дед сразу к соседям побежал — у них машина, а он сказал, что нужно как можно скорее попасть на станцию.       В общем, до станции меня доставили, а пока ехали, машинист поезда по экстренной связи передал вызов в скорую. Как я эти два часа продержался, даже вспоминать не хочу. Бабушка говорит, отключался периодически. Прямо на платформе меня встретила бригада скорой помощи, сразу же погрузила на носилки и запихала в машину. Потом больница, осмотр в приемном покое, во время которого я от боли сам чуть доктору руку не сломал и… долгожданный наркоз. Очнулся уже в палате. Рядом была бабушка, вполне бодрая и боевая, сказала, что доктор сказал, что со мной всё в порядке, ходить буду, только время на восстановление нужно. И ушла — у неё хозяйство и дед, их одних надолго оставлять нельзя.       А я смотрю на себя и тихо охреневаю. На левой ноге какая-то жуткого вида металлическая конструкция, на которую моё колено, как шашлык нанизано, разве что вместо одного шампура, куча спиц. И всё, что я сейчас пока могу делать, это лежать, не знаю даже когда в туалет теперь самому нормально сходить получится. Но это ладно, пройдёт в конце концов. А вот пожизненное ограничение длительных нагрузок на колено в перспективе, уже не шутки. Это уже совсем не смешно, плакать хочется.       Художник, который дал мне тетрадку, тоже не понял, чего я так убиваюсь — ведь легко же отделался! Повезло, можно сказать! «Ну, ты чего? — сказал. — Доктор же обещал: бегать будешь!» А я ему: «Я в хоккей играл…» Он сперва опять не сообразил, видимо думал, что я зимой, во дворе просто… ну, как все. Сказал: «Так и в хоккей потом, наверное, сможешь…» И мне пришлось рассказать ему про «Интеграл», про планы перебраться в Москву и попытать удачи в большом спорте… Он тогда в лице переменился. Доковылял на своих костылях до моей кровати, похлопал меня по плечу и сказал: «Держись, парень! В жизни не только хоккей есть».       И знаешь, Дневничок, он прав: в моей жизни был не только хоккей! В ней… был ещё Боб. Боб… Мой тренер. А теперь кто мы с ним друг другу? Нас связал хоккей, мы неплохо ладили, потому что у нас одно дело, общие интересы… Были. И чёртов договор, который больше не имеет смысла. Для Боба всегда было важно, что я зависел от него, он чуть ли не дрочил на свой статус тренера по отношению ко мне! Тренер и его игрок — вот что в первую очередь имело для него значение. Только благодаря этому наши отношения продержались так долго, и я не наскучил ему.       Теперь Боб вернётся в Москву, найдёт там себе нового мальчика (надеюсь, на этот раз всё обойдется без скандала, и этот новый мальчик будет его хотя бы немного любить) и в лучшем случае будет лишь иногда вспоминать обо мне. А я останусь здесь, может быть закончу десятый класс, а может плюну на всё и уйду в путягу. Буду дружить с Элом, издали вздыхать по Серёже и изо всех сил стараться не думать про Боба. Про то, что между нами было и могло быть дальше. Потому что если у меня это не получится, не думать обо всём этом, я просто не выдержу — свихнусь или что-нибудь с собой сделаю.       Чёрт, почему я не зашёл к нему перед отъездом! Это был бы ещё один раз, когда я мог быть с любимым человеком. Последний.       Завтра я должен был ехать в лагерь…       Я знаю, Дневничок, себя нельзя жалеть, но у меня совсем нет сил… Вся моя жизнь изменилась. В ней больше нет спорта, нет секса, нет человека, которого я люблю. Остался только кот и Эл…

~~~

9 июня 1982 (позже)

      Приходили родители, оба ужасно напуганные, правда, после разговора с врачом немного успокоились. Пытались меня подбодрить, я делал вид, что держу хвост пистолетом. Они почему-то не поверили…       Попросил их никому не говорить, что я в больнице — ни Элу, ни Серёже: не хочу, чтоб ещё и они меня жалели, я с этим делом сам прекрасно справляюсь. А если позвонят из «Интеграла» и спросят, почему я не поехал на сборы, сказать, что сломал ногу. Просто, без подробностей. Так, Дневничок, я ещё целых три недели минимум смогу жить в иллюзии, что мы с Бобом вместе, и всё у нас по-прежнему. Спортсмены ведь иногда ломают ноги, дело житейское.

~~~

9 июня 1982 (ещё позже)

      Нога опять разболелась, и мне дали какие-то таблетки. Сказали, через полчаса станет лучше. И снотворное ещё дали, так что я сейчас вырублюсь наверное.       Чёрт, никак не могу перестать думать о Бобе. Он будет беспокоиться завтра, когда увидит, что меня нет? Я бы ему позвонил, тут наверняка автомат где-то есть, но мне ж не дойти!.. Наверное, надо было мать попросить позвонить ему из дома, а я не догадался… Идиот.       Ладно, глаза закрываются, и свет в палате выключили. До завтра, Дневничок, надо как-то пережить этот день.

~~~

10 июня 1982

      Спросил врача на обходе сколько мне здесь ещё лежать. Он сказал недели две минимум, если всё хорошо заживать будет. Потом гипс наложат, и можно будет дома долечиваться. Нога, кстати, болит уже меньше.       Наши, судя по часам, уже отъезжают… Интересно, Боб будет звонить сегодня?

~~~

10 июня 1982 (позже)

      Похоже, я так этого и не узнаю, про Боба в смысле. Потому что днём у нас никого нет дома, а вечером папа с мамой опять ко мне пришли, в полном составе. Принесли еды и книжек. Я ни есть, ни читать не хочу… А чего хочу? Вернуться на два дня назад и никогда не брать в свои кривые руки грёбаный топор. А может даже отмотать ещё раньше и вообще не ездить в деревню. Ходить каждый день к Бобу, заниматься с ним любовью, а с репетитором — физикой и химией… Теперь-то уж всё, никаких занятий — в ПТУ меня и так возьмут. Никогда не думал, что буду скучать по этому занудному профессору и его задачкам!

~~~

11 июня 1982

      Здравствуй, дорогой Дневник!       День прошёл быстро, потому что я почти всё время спал.       Что случилось из хорошего: мне дали костыли, и я сам доковылял с ними до туалета! Завтра может быть сподоблюсь ещё и зубы почистить.       Из не очень хорошего: у нас опять целый день никого нет дома. Родители решили, что я очень скучаю, и проторчали у меня до самого вечера. Куда смотрит администрация больницы? Официальные посещения до семи! Но тут, похоже, всем пофиг — чем больше родственники ухаживают за больными, тем персоналу легче.       Короче, я сказал своим, что мне уже сильно лучше, и всё у меня есть, поэтому завтра они могут не утруждаться и не тащиться сюда в свой выходной с полными сумками. А я отсыпаться весь день буду. Толсто так намекнул, чтоб не приходили. И знаешь, Дневничок, что мать мне на это заявила? Что к своему ребенку она будет ходить когда и сколько захочет, и никто ей не указ! Особенно этот самый ребёнок не указ. И всё бы ничего, но ведь она и отца с собой потащит!.. А Боб будет звонить.       Проблема, дорогой Дневник, в том, что лагерь, который для сборов арендует «Интеграл», находится на отшибе, и ближайший телефон там либо в почтовом отделении, которое работает до шести, либо автомат там же. А до посёлка час ходу. Не находишься, в общем.       Ещё мать проговорилась, что встретила Надежду Дмитриевну утром, Серёгину мамашу в смысле. Я, естественно, уточнил: не сказала ли она ей случайно про меня? Мать сразу замялась и как-то очень обтекаемо выразилась, что ничего лишнего ей не говорила. Чувствую, уже вся семья Сыроежкиных в курсе моей травмы со всеми подробностями. Теперь Серёжа точно будет считать меня последним неудачником и дебилом! По заслугам, конечно, но мне с того не легче. Чёрт, ну что за жизнь-то такая?!       С горя начал читать книжку, которую мне родители принесли. Книжка про шпионов и, наверное, интересная, но я так и не смог въехать в чём там суть — всё время думал о Бобе. Как он отреагирует, когда наконец узнает, что я больше не смогу играть? Наверное сначала попытается меня поддержать и сделает вид, что между нами всё остаётся по-старому — ведь так сразу бросать человека, которому и так плохо, было бы жестоко. А Боб не жестокий, он даже добрый в каком-то смысле… Он же столько хорошего мне сделал! Обедами кормил, с уроками помогал (один репетитор чего стоит!) А рестораны, а подарки?       Ох, Дневничок! Сейчас написал тебе и понял, чего мне так не хватает, когда Боба нет рядом. Цепочка и кроссовки. Кроссовки я берегу, поэтому в деревню их не взял, они дома. Да и обувь — это не самая важная для меня вещь сейчас, сам понимаешь. А вот цепочку я бы надел! (И думал бы, что так Боб как будто бы рядом…) Перед отъездом я её в стол к себе спрятал, она в футляре рядом с дневником лежит (рядом с тобой, Дневничок, ха-ха! Ты её хорошо охраняешь? Я в тебе не сомневался)       Короче, сейчас соберусь с духом и попрыгаю к телефону-автомату, он тут в холле, я узнавал. Позвоню домой и попрошу папу найти у меня в ящике эту цепочку и завтра мне привезти. Ну, раз уж они всё равно придут. А чего, спросишь, не маму? Тут я тебе прямо скажу — я маму, конечно, очень люблю, но я ей не доверяю. Одно то, что она мою просьбу не сообщать ничего Серёже торжественно похерила, чего стоит. А тут она полезет в ящик, где ты лежишь! Представляешь, что будет? Да я десять раз пожалею, что не по шее себе топором заехал! А папа, он не такой любопытный: если я ему скажу, чтоб больше ничего не трогал там, он и не будет. К тому же, в отличие от матери он не читает совсем, ну, кроме бумаг своих рабочих. Ему мой дневник уж точно нафиг не сдался.       Так что пока-пока, Дневничок, до скорого! Я поскакал. Твой М.Г., временно на трёх ногах.

~~~

12 июня 1982

      В субботу в больнице совсем скучно.       Привет, Дневничок!       На заводе, где мои работают, что-то случилось, а у них план горит и прочая фигня. В общем, мать заскочила ко мне только утром на полчаса и побежала на работу. Отца, сказала, тоже вызвали, он ещё раньше ушёл. Очень была этим недовольна, потому что, говорит, он сам плохо спал всю ночь и ей мешал. Даже корвалол пить на кухню бегал (а может и не только корвалол!) В общем, не дали людям в свой законный выходной нормально выспаться.       Но жратву, очередную порцию книжек (зачем мне столько?!) и, главное, цепочку, мама мне принесла. Так что я сейчас сижу с этой цепочкой на шее, и она меня реально греет. Не в буквальном смысле, тут и так жарко, а образно. Мне от неё на душе теплее становится. И ещё я её всё время трогаю, это даже сосед-художник заметил. Подошёл, посмотрел и сказал: «Красивая вещь! И вкус у тебя хороший. Не в каждом ювелирном магазине такую купишь». Ну, он разбирается, видимо. А потом почему-то спросил про крестик. До меня не сразу дошло, но потом я понял — в больнице ради украшательства золотую цепь носить глупо. Вот с крестиком — другое дело! Поэтому я сказал, что цепочка — это типа талисман такой. Любимая девушка подарила. Тогда художник очень удивился и сказал: «А где ж она сама-то, девушка твоя? Так тебя любит и до сих пор не навестила!»       Ну, что мне было делать? Сочинять очередную ерунду, что «девушка» ещё не знает и вообще занята и в отъезде? Так-то оно, конечно, так, но… Но если уж совсем откровенно, настоящая причина в другом. Я сказал ему: «Бывшая девушка. Просто я всё ещё её люблю».       Такие дела, Дневничок. Можно сказать, что день в целом прошёл неплохо, и у меня теперь при себе есть материальное доказательство того, как я был когда-то счастлив. Грустно, конечно, что это всё в прошедшем времени уже, но когда я трогаю цепочку, я как бы переношусь назад — вспоминаю (да почти чувствую!), как Боб целовал меня прямо через неё, как мы занимались любовью и как нам (ну ладно, мне!) было хорошо вместе. И потом, когда он уедет, я тоже буду об этом помнить… Потому что я всё-таки был неправ: забыть обо всём не лучший выход. Ведь что хорошего тогда в моей жизни останется?       Пока, Дневничок, пора спать уже. Завтра, наверное, мои опять придут и будут целый день здесь сидеть. Тут большой сад при больнице, скамейки, беседки, так что можно неплохо время провести. А ещё буфет, говорят, шикарный. В общем, для желающих полноценный такой отдых, особенно для людей, которые шесть дней подряд на родном заводе проторчали.       Так что до завтра! Всегда твой М.Г., который наконец понял, как же хорошо он ещё совсем недавно жил!