Тайный дневник Макара Гусева

13 июня 1982

      Привет, Дневничок! Как здоровье?       У меня, в принципе, неплохо. Ну, насколько может быть неплохо с собранным по кусочкам коленом. Потому что болит оно уже не особо, температуры у меня нет, только очень неудобно с этим металлическим аппаратом. Но, я надеюсь, скоро совсем к нему привыкну, потому что ходить мне так ещё долго — я, оказывается, на нервной почве всё перепутал: мне не две недели, а два месяца с ним жить! Через две недели меня только из больницы выпишут, а гипс накладывать вообще не будут, потому что открытый перелом и всё такое. Это я у дежурного врача сегодня уточнил, хорошо спросить догадался.       Мать сегодня одна пришла, что меня очень удивило. Сказала, отец неважно себя чувствует и вообще смурной какой-то второй день ходит — наверное, в субботу начальство ему здорово крови попортило, оно это умеет. Ну и просидела недолго, по её меркам недолго, разумеется: через пару часов побежала домой приглядывать за папашей. Оно и к лучшему.       Так что я перед отбоем пойду домой позвоню, ну чисто на всякий случай: сегодня-то у нас было кому к телефону подойти, если что.

~~~

13 июня 1982 (позже)

      Позвонил. Ну, что тебе сказать, Дневничок? Из «Интеграла» ни слуху ни духу. Я, мягко говоря, в полном ауте. Ладно, если я Бобу как любовнику безразличен, и что со мной, ему насрать, то как тренер-то он должен был побеспокоиться? Или… Не хочу об этом думать, но вдруг с ним самим стряслось чего, а? Он же на машине ездит…       Бля… Я же не усну сегодня. Подумал так и места себе не нахожу. Что делать-то? Ведь и узнать же не у кого.       Ладно, пойду на пост, попрошу таблеток от бессонницы, авось дадут.       Пока, Дневничок, что-то мне совсем нехорошо теперь.

~~~

14 июня 1982

      Дорогой Дневник, я в шоке.       Пишу тебе, а у самого руки дрожат и пульс, наверное, сто сорок. До сих пор успокоиться не могу. Потому что, ну… короче… От меня только что ушёл Боб!       Не, не в смысле бросил, пока, тьфу-тьфу-тьфу, нет: просто он был здесь, а сейчас поехал на вокзал, чтобы обратно к дневной тренировке успеть. Прикинь, а?! Вот и я говорю!       В общем, с утра, когда я вернулся к себе после всяких процедур (это писец полный, мало того что мне перевязки с этими спицами делают, так ещё и гайки какие-то на мне крутят!) и взялся наконец за книжку, в палату вошёл Боб. Честно, я в первый момент решил, что у меня уже глюки начались, потому что я всё время о нём думаю, а потом, когда понял, что всё правда, даже книжку свою на пол уронил.       А Боб такой спокойный, уверенный, со всеми поздоровался, всем улыбнулся (умеет же, когда хочет, людям нравиться!), прошёл ко мне и сел прямо на кровать, с того краю, где у меня здоровая нога. И, честно, я думал, что он меня прямо сразу и поцелует. Потому что, ну, у него такой вид был… И ещё я этого хотел очень. Но он не поцеловал, конечно же, и слава богу, а то не знаю что было бы: остальные-то больные почти все на месте были!       Но зато он взял меня за руку. И сказал:       — Ну, привет, болезный!       А я ничего ему не ответил, потому что у меня голос внезапно сел и горло сдавило. Только в его руку со всей дури вцепился. Я не хотел, просто оно само так получилось!       Боб вдруг нахмурился, но не сердито, а так, с жалостью как бы, и полез свободной рукой себе в карман. Достал оттуда носовой платок, стал им тереть моё лицо. Мне неудобно было, что он так, и я даже подумал, что по своей криворукости, да ещё с костылём под мышкой, здорово заляпался пастой, когда зубы чистил, а сам не заметил. Но Боб сказал:       — Ну что ты, Макар, всё хорошо, не надо…       Бл… оказывается я плакал. Натурально. Лил в три ручья слёзы и этого не чувствовал. Я не знаю, что обо мне после такого думают соседи по палате, но явно ничего хорошего. Невротиком в лучшем случае считают. И Боб, наверное, тоже. Хотя… он меня всяким видел, а это ещё не самый жалкий вид у меня, бывало и хуже.       — Я не смогу играть, — сказал я. — Вообще. Никогда больше!       Громко сказал, отчётливо. Чтобы соседи все поняли, что я не из-за ерунды реву, а по серьёзному поводу. Ну и чтобы у Боба никаких ложных надежд не оставалось. Сразу, так сказать, все точки над «i» расставить. И самому чтоб тоже зря не надеяться, на наши с Бобом дальнейшие отношения, например.       — Чшш! Макар, не торопись, не надо так сразу на себе крест ставить, — Боб по привычке мои слова попросту проигнорировал. А зря.       — Боб…       От волнения я забылся и назвал его не как на людях полагается называть. Но он и на это внимания не обратил.       — Макарушка…       Боб вздохнул и тоже назвал меня так, как будто мы наедине с ним. Мне, Дневничок, от этого так хорошо стало! И немного горько. Горько, потому что скоро всё закончится. А я не хочу!       — Я говорил с твоим врачом, — ну, у Боба, как всегда, на всё своё мнение. Упёртый, чёрт! Хуже меня. — Но пойми — это слова одного специалиста, другие могут решить по-другому! Макар, мальчик мой… Мы поедем в Москву, там много хороших врачей, у меня есть знакомые в этой среде, я уверен тебе помогут полностью восстановиться…       Если б ты только знал, Дневничок, как мне тяжело было всё это слушать! Я ведь тоже спрашивал у доктора (три раза спрашивал!) почему так, почему оно не пройдёт полностью? И он мне объяснил, даже картинку нарисовал. Сказал, что если сильно и долго нагружать колено (а в хоккее без этого никак) будет больно, сустав будет быстро изнашиваться, и в конце концов может даже случиться так, что я не смогу нормально сгибать ногу. А Боб разбирается в этом лучше меня, он не может не понимать. Он просто не верит. Не хочет верить!       Я очень старался держать себя в руках и не впадать в истерику. Я и сейчас стараюсь, когда думаю об этом. Но, блин, я в отчаянии! Я ведь уже смирился со своей судьбой, а Боб пытается заставить меня надеяться опять. Зачем? Что будет, когда мы оба убедимся в том, что всё напрасно и большой спорт для меня закрыт? Хотя со мной-то понятно, но что будет делать он? Когда поймёт, что как хоккеист я кончился, что нас больше ничего не связывает, что я просто посторонний парень, который почему-то до сих пор занимает место в его квартире и в его кровати. Левый чувак, от которого нет толку, в то время как рядом столько молодых и перспективных игроков! В конце концов я стану мешать ему там, в Москве, и Бобу просто не останется ничего другого, как под каким-нибудь благовидным предлогом отправить меня обратно домой. Он будет вынужден избавиться от меня, это факт. Да, он попытается сделать это максимально для меня безболезненно, потому что Боб всё же не сволочь, да и в своих глазах выглядеть последним козлом он тоже вряд ли захочет. Только вот не получится — для меня это в любом случае будет конец. Такого расставания я не переживу. И простить его я тоже не смогу.       Поэтому, Дневничок, ничего подобного я не допущу и ни в какую Москву с ним не поеду! Раз уж я так и так остаюсь с разбитым сердцем, пусть хоть воспоминания у меня о Бобе хорошие будут. Как он меня навестил здесь и предлагал свою помощь. За это я ему благодарен.       Возможно, все эти мысли как-то на мне отразились, и даже, наверное, именно так оно и было: у меня, к сожалению, всё сразу по лицу видно, не умею эмоции скрывать. Потому что Боб свои разговоры о Москве и моей реабилитации резко прекратил и просто меня обнял.       — Не будем сейчас об этом, малыш, — сказал он тихо, чтоб только я слышал. — Главное тебе сейчас поправиться, чтоб зажило всё без осложнений. А там видно будет.       — Угу, — сказал я. У меня просто спорить сил не было.       И мы действительно стали разговаривать о другом. Первым делом я спросил у Боба, откуда он узнал, что я здесь. Ведь никто из «Интеграла» с нами так и не связался. Его ответ меня здорово удивил (врать не буду, удивил приятно!) Боб сказал:       — Макар, когда я понял, что ты не приехал к автобусу, я очень забеспокоился. Да что там, прямо скажу — испугался. Поэтому, как только мы прибыли на место, я первым делом одолжил у одного парня из администрации лагеря велосипед. И поехал в посёлок звонить тебе! Три дня туда как проклятый между тренировками катался, ребят на нашего доктора оставлял. Чуть с ума не сошёл, столько ужасов всяких себе навоображал. А потом вспомнил, что у меня ведь есть номер твоего друга Сыроежкина, и может быть он что-то о тебе знает…       — Так Серёга вроде к родне куда-то уехал, — перебил я Боба. То что Серёжа не в городе я помню хорошо, потому что очень этому рад: он обо мне не знает, а значит, и это самое главное, его мать не заставит его идти сюда навещать «бывшего лучшего друга».       — Мне очень повезло, — улыбнулся Боб. — Дома оказалась его мама и вот она-то мне всё и рассказала. А я, как видишь, дождался понедельника, чтобы тут все врачи на месте были, и прямо с утра рванул к тебе! Тренировку, правда, пришлось отменить и зарядку тоже, но уж что делать… Зато отоспятся пацаны!       На прощание Боб опять крепко меня обнял, и, я готов поспорить, что почувствовал его губы у себя на шее! Хотя может и показалось, конечно… И ещё он сказал, что больше приехать навестить меня не сможет, ему и за эту отлучку влетит, если руководство узнает. Но обязательно позвонит, когда вернётся в город: у него будет пара дней перед следующей сменой. Надеется, что к тому времени я уже буду дома.       Ну, я тоже надеюсь. И если так подумать, то до конца этой второй смены, до конца июля то есть, мы с Бобом всё ещё по-любому вместе. Хотя и на расстоянии. А вот потом… А действительно, не буду думать, что будет потом! Когда случится, тогда и случится. Надо только успеть ему кое-что сказать до этого. Просто, без всяких целей, чисто для себя.       Ну, вот такие у меня дела, Дневничок. Пойду, что ли, по коридору пройдусь, а то всё время лежать вредно. Ещё увидимся сегодня, твой М.Г., почти счастливый.

~~~

14 июня 1982 (позже)

      Из смешного. Художник (его, кстати, Игорь Иванович зовут, а фамилия — ты только не смейся. Хотя смейся, чего уж! — Печкин!) полдня мялся и всё на меня искоса поглядывал. (Я уж по своей испорченной натуре чего не того про него подумать успел!) И всё время у себя в тетрадке чего-то чирикал, ну, он всегда чирикает. А потом он подошёл и спросил шёпотом:       — Макар, а кто это к тебе сегодня приходил? Такой мужчина представительный!..       Ой, не могу! Любопытный какой, ну точно Печкин! Но, вообще-то, его можно понять — из всех больных он единственный, кого за всё время что я тут, никто ни разу не навестил. Он даже и говорил как-то, что дети его на Дальнем Востоке и, соответственно, к нему только в отпуск прилетают. А так он один живёт, с котом и собакой (да, я знаю, что ты сейчас подумал, Дневничок!), за которым сейчас соседка приглядывает. В общем, я на него не в обиде за такие вопросы. Поэтому я сказал:       — Тренер мой. Бывший уже, получается.       — Тренер, вот те на! Вот это я понимаю, Макар, человек! С большой буквы, Человечище! — Печкин этому факту так смешно удивился, что я сам чуть не заржал, хотя мне и не очень-то весело было. — Это же надо, как о своём игроке переживает! Не каждый родственник так будет. Мои вот даже и не знают, что я здесь. Ну, я и не сообщал, правда. Всё равно ж не прилетят.       — Я тоже не говорил, — сказал я с дуру, только потом сообразил, что ему, наверное, обидно такое слышать. Но Печкин совсем не обиделся:       — Неужто сам узнал?       — Ага! Я ж накануне, как мы в спортивный лагерь ехать должны были, в больницу попал. Вот и представьте, — говорю, — Игорь Иванович, все в сборе, пора на автобус садиться, а меня нет. Конечно, он стал выяснять куда я пропал. А когда выяснил, приехал… сюда.       — Из лагеря?!       — Ну да…       Печкин замолчал и с восхищением уставился на потолок. Я даже на минуту усомнился: действительно ли мы Боба обсуждаем, а не какого-то Героя Советского союза, который большой подвиг совершил, и теперь его портрет у нас в палате на потолке повесили.       — Да!.. — сказал наконец Печкин. — Повезло тебе с тренером! Всей вашей команде повезло. Жаль с таким расставаться.       — Жаль, — вздохнул я.       Мне даже и не передать, Дневничок, насколько жаль, но постороннему человеку такое не объяснишь.       И тут Печкин сделал то, от чего я до сих пор немного в шоке! Он встал, доковылял до тумбочки, порылся в своих многочисленных тетрадках, вытащил пару листочков и вручил их мне.       — Держи, Макар, на память тебе будет!       Дневничок, Игорь Иванович Печкин действительно художник, самый настоящий! На одном из этих листиков в клетку был портрет Боба! Один-в-один! Обычной синей шариковой ручкой нарисованный, но прямо как настоящая картина! Даже лучше, чем Эл когда-то нашу училку по ИЗО рисовал. И главное, у Боба на этом портрете взгляд такой… Я не знаю, может быть это мне только кажется, но он так на меня в постели смотрит. Ну, раньше смотрел. Когда он уже кончил и я тоже, но мы всё ещё вместе и он меня целует, а в перерывах вот так вот смотрит. Не знаю, как Печкин так угадал? Талант, видимо.       В общем, я этот рисунок, когда дома буду, к тебе, Дневничок, подклею. Будешь его хранить, как самое ценное! А я буду иногда открывать его и любоваться. Ну и плакать, когда никто не видит, конечно. Потому что всё это уже будет историей и воспоминаниями…       Ты, наверное, хочешь спросить, что на втором листке? Ну… там моя физиономия. Она, в отличие от Боббиной, красотой не блещет и вид имеет ужасно растерянный и глупый. Но я на Печкина за такой подгон не обижаюсь — я ж именно так и выгляжу обычно, я себя много раз в зеркало видел. (Что вообще Боб мог во мне найти?) А художник, если он, конечно, настоящий художник, должен быть правдив, это я на всю жизнь запомнил.       А Игорь Иванович, как он сам мне потом рассказал, уже всех здесь нарисовал. И врачей, и медсестёр и даже нянечку, которая у нас убирается. Он им перед своей выпиской рисунки отдаст. Больных он тоже рисует, но тут ему почему-то неудобно им своё творчество показывать. А мне вот исключение сделал, потому что мы с ним вроде как подружились. Ну и Боб ещё на него большое впечатление произвёл.       Ну, в общем, я тебе всё рассказал, теперь буду родителей ждать, они обычно после работы заходят. Пока-пока!

~~~

14 июня 1982 (ещё позже)

      Была одна мать. Отец, сказала, хандрит, хотя на работу ходит. Идти к врачу наотрез отказывается, с ней почти не разговаривает и всё время хмурый. Она подозревает, что это у него не болезнь, а неприятности на работе так сказываются. Которые он от неё тщательно скрывает! В общем, мама в своём духе: грозилась пойти к директору завода (ага, так её к нему и пустили!) разбираться и написать жалобу в профком и парторгу. Но, сказала, конкретики пока нет, а как появится, так она сразу!       И ещё папа её просил, кроме моего самочувствия, узнать не приходила ли ко мне Василиса. Потому что, по его словам, любит тебя человек по-настоящему или нет, можно только в трудные времена узнать. А всякие там побрякушки (видимо, на мою цепочку был намёк) — это ерунда одна.       Фиг знает, чего это он вдруг моей личной жизнью так заинтересовался, но мама тоже сказала:       — Видишь, сынок, как она к тебе относится-то! Ни разу не пришла и даже нам не позвонила!       Я к такому наезду готов не был, поэтому сказал что первое в голову пришло:       — Она не знает. А я не хочу ей говорить, и чтоб она меня жалела тоже не хочу!       Гордого из себя, значит, состроил. Потому что на самом деле мне очень даже хочется, чтобы Боб меня жалел. И хорошо, что он не девушка: так мне не надо с ним постоянно крутого и сильного изображать! А потом я вспомнил:       — Василиса ж думает, что я в лагере, вот и не звонит! Или что, мне надо самому позвонить ей и сказать: «Василиса, я ногу сломал, приходи ко мне в больницу навестить, пожалей меня!» Так, что ли?!       — Нет, ну… — мать даже растерялась, что с ней вообще редко бывает. — Но всё же как-то дать о себе знать, если она действительно близкий тебе человек… Я бы на твоём месте сообщила. Наверное.       — Мам, ну ты что, не понимаешь? — я, можно сказать, вошёл в роль. — Я не хочу в таком виде перед девушкой… Я тут практически беспомощный, мне стыдно. К тому же ещё и по собственной глупости тут оказался…       Мама тяжело вздохнула и кивнула в ответ, вроде как согласилась со мной. Но тут уж я так заигрался, что на самом деле себя последним чмом, которое нафиг никому, кроме родителей, не нужно, почувствовал. А ведь это не правда! И я решил немного оправдаться в своих глазах, ну, и перед мамой тоже:       — Ко мне сегодня Боб приезжал.       — Кто?       — Борис Борисович Васильев, тренер наш! Из «Интеграла». Забыла, что ли? — повторил я с вызовом. Она-то Боба хорошо помнит, столько он нам названивал в своё время.       — Как?.. Но… Он же в лагере сейчас. И вообще не в курсе. Нам же никто так и не позвонил… — ох, Дневничок, видел бы ты мамино лицо в тот момент!       — Вот он из лагеря и приезжал, утром.       — Как же он узнал, что ты здесь? Ничего не понимаю!       — Да ну? — я только посмеялся. — А кто, мам, тёте Наде Сыроежкиной всё про меня выложил, во всех подробностях?       — Причём тут Надя вообще?       — Притом. Боб так и не смог нам дозвониться и решил в итоге позвонить Серёже, потому что мы типа дружим… дружили с ним. И он может знать что со мной. А подошла его мать…       — Ах, вот оно что! — всплеснула руками мама. — Видишь, Макар, как хорошо, что я дружу с соседями и всё Наде рассказала! А ты: «Не говори никому, не говори никому!..» Правильно, что я тебя не послушала!       Ну, мама как всегда — что бы она ни сделала, это всё верно и правильно, и другого мнения быть не может! Хотя, пожалуй, в этот раз она действительно права: не зря сказала.       В общем, ушла она от меня очень собой довольная и, по-моему, тоже гордая — наверное в её понимании Боб мне своим визитом большую честь оказал: не к каждому игроку тренер со сборов в больничку помчится проведывать.       Тем более что и игрок-то уже бывший…       Так, всё. Если я сейчас опять об этом думать начну, снова расплачусь. А это уже ни в какие ворота!..       Пока, Дневничок, ложусь спать, скоро всё равно свет выключат. Пусть мне ничего не приснится, даже хорошего. А то тяжело просыпаться будет. Всегда твой, М.Г., в последнее время совсем расклеившийся.

~~~

15 июня 1982

      Я здесь уже шестой день, и завтра мне снимают швы. Нога заживает хорошо, а я скучаю и не знаю чем себя занять. Пробую читать книжки, но идёт плохо — всё время отвлекаюсь на мысли о Бобе. И иногда о Серёже.       Когда-то, мне кажется в прошлой жизни, из-за Серёжи я связался с Бобом. Но Серёже хоккей уже давно нафиг не сдался, а теперь и я не игрок. И если рассуждать логически, моя жертва (а тогда это была именно жертва) была напрасной. Но смешнее всего то, что сейчас мне уже почти плевать на хоккей (да, я окончательно смирился), мне нужен Боб. Которого я раньше так не хотел. И который через некоторое время тоже меня бросит. Как ни крути, Дневничок, а в жизни у меня одни сплошные потери, что бы я ни делал. Это, наверное, и есть настоящая ирония судьбы, а не та, которую в Новый год показывают.       Ещё и Печкин сказал, что завтра его выписывают, следовательно, мне здесь совсем хреново будет, с ним хоть поболтать иногда можно было… Тоска.

~~~

15 июня 1982 (позже)

      Мои приходили, на этот раз оба. Мама как всегда с кутулями с едой (я половину точно раздам, а то так и поправиться недолго), новыми книгами (а я ей старые все назад сбагрил!) и кучей вопросов про моё здоровье и тутошний быт. Хотя быт со вчерашнего дня ни капли не изменился, а про здоровье им только что врач всё рассказал, он в нём лучше меня разбирается.       А отец действительно, какой-то угрюмый. Пока мать болтала, сидел молчал, на меня только иногда исподлобья смотрел. Я даже подумал, что я, лёжа в больнице, каким-то образом умудрился в чём-то налажать и его расстроить. Глупость, конечно, я знаю, что к его проблемам отношения не имею, но выглядело всё именно так. А потом он ни с того ни сего спросил:       — Так значит, Макар, к тебе вчера твой тренер приходил?       — Ну да. Я ж маме всё рассказал.       Но папа как будто и не услышал:       — И что же, он прямо из лагеря к тебе? Это… безответственно. Я считаю. Там же другие ребята, а он их бросил, получается.       Блин, я не знаю, чего папе за дело вдруг до Боба и его рабочих обязанностей стало, но обвинять его в безответственности — это уж слишком! Боб, когда речь о работе, какой угодно, но только не безответственный.       — Он не бросил! Ты что? Там же ещё спортивный врач с нами постоянно, он вполне может за народом приглядеть. Не детсадовцы же! Да и полдня-то всего. Тем более, что зарядку и утреннюю тренировку Боб отменил, а к дневной он по-любому успеть должен был.       — Боб?..       Ты тоже охренел, Дневничок? Но это всё, что папа из моей пламенной речи в защиту Боба услышал.       — Да, Боб. Мы его так за глаза называем, — мне пришлось ему ещё и это объяснять. — Сокращение от Борис Борисович. Серёга Сыроежкин придумал, давно ещё.       — Так а чего же он сам-то примчался? Мама сказала, он по телефону от Нади всё узнал, — сказал тогда отец, а я немножко офигел. Потому как это для меня нормально (хотя очень неожиданно и приятно!), что Боб меня здесь навестил, а со стороны оно, конечно, странно выглядит.       — Э… Ну…       — Потому что он очень ценит нашего Макара! — пришла вдруг на помощь мать, и я за эту мысль сразу ухватился:       — Да. Я очень ценный игрок для «Интеграла»!       Отец, несмотря на весь свой хмурый и серьезный вид, хрюкнул в кулак, видимо, чтоб во весь голос не заржать: я, конечно, не на самом плохом счету в команде был, но не настолько же! И он это прекрасно знает.       — Ладно. Допустим, — сказал он, сам еле смех сдерживал. Впрочем, я даже рад был, что он повеселел. — Но, Макар, ты же ведь больше не сможешь играть… Надя по телефону ему так и сказала…       — Чего?..       Я посмотрел на мать, она с отсутствующим видом отвернулась к окну, типа пейзаж рассматривать.       — Мама! Ну вот нафига было?.. Это вообще не тёть Надино дело!       — Ну а что такого? — мама как ни в чём не бывало пожала плечами. — Я просто сказала, что с хоккеем, видимо, придётся завязать. Только и всего.       Да, как я и предполагал, все семья Сыроежкиных в курсе всех моих диагнозов со всеми подробностями. И Серёжа тоже. Потому что его мать болтушка почище моей.       — То есть, — продолжил свой допрос отец, — тренер «Интеграла», рискуя поиметь неприятности от начальства, бросил всё и поехал проведывать уже бывшего игрока. Так?       Вот что ему за дело, а? Раньше он моей спортивной жизнью не очень-то интересовался!       — Ну, он с врачом поговорить ещё хотел. Как раз на эту тему, — сказал я. — Чего такого-то? Ну, типа, чтоб знать, можно на меня потом рассчитывать или я всё уже.       — А подождать до окончания смены и узнать это уже у тебя самого он, конечно же не мог? — съязвил папа. Вот же пристал!       — Ну…       — Ладно, скажи лучше, чем все эти разговоры ваши кончились? Борис Борисович понял, что из спорта ты уходишь, пожелал тебе скорейшего выздоровления и всего хорошего, и вы на этом распрощались, так?       — Ну… пока не совсем.       — Как не совсем?!       Вот кто меня за язык тянул, скажи, Дневничок? Я тоже не знаю. Наверное, это подсознание: выдал желаемое за действительное и ляпнул. Потому что по сути мы конечно уже распрощались с Бобом, хотя и не сказали друг другу этого.       Однако мне надо было объясниться.       — Боб хочет, чтобы меня другие врачи посмотрели. Может быть они, типа, решат по-другому, и я ещё смогу играть. Говорит, в Москве есть хорошие специалисты…       — В Москве?!       — Ну да… Столица всё-таки. И у Боба там среди них знакомства какие-то, он сам говорил…       — Макар, ты что в Москву собрался?!       Я даже испугался, так он это сказал. Как будто я не в Москву, а через границу нелегально из Союза удрать собираюсь! И тут же мама как назло вклинилась:       — А может и стоит, Стёпа, почему нет? Надо использовать любую возможность. Если Борис Борисович…       — Валя!.. — гаркнул папа так, что на нас вся палата уставилась.       — Нет-нет, вы чего? Никуда я не поеду! — Дневничок, я уже десять раз пожалел, что про Москву ляпнул! Чуть не разругались все. — Мало ли, что Боб там себе напридумывал? Мне врач чётко всё объяснил, даже нарисовал для наглядности. Профессионально в хоккей или в другое что играть не получится. Разве плавать только… И я Бобу так прямо и сказал: не поеду с ним и даже пробовать не буду!       Отец заметно успокоился, а мать разочарованно вздохнула.       — Я рад, что твой… тренер всё понял и больше не будет беспокоить тебя… подобными предложениями, — сказал в итоге папа.       Мне оставалось только молча согласиться, хотя я в отличие от него совершенно этому не радуюсь, даже наоборот.       Такие дела, Дневничок. Пора топать чистить зубы и спать. Завтра, может, голову сподоблюсь помыть. Если не лень будет.       Пока-пока, до скорого! Твой М.Г., с грязной головой и без всяких перспектив в жизни.