Тайный дневник Макара Гусева

16 июня 1982

      Здравствуй, Дневничок!       Сегодня день потерь: я расстался со швами (это плюс) и проводил «на волю» Печкина (это минус). В остальном ничего интересного не произошло.       Со скуки позвонил в обеденный перерыв матери на работу, чтобы попросить принести мне чистую тетрадку (от этой уже мало осталось, и я боюсь, Дневничок, нам с тобой может не хватить). А она сказала, что раз я сам позвонил, то она тогда ко мне сегодня вообще не придёт, а пойдет с отцом к врачу — он на давление жалуется.       Плохо, конечно, что у него давление, я расстроился. И вообще у меня целый день сегодня мысли грустные. Потому что хоть я и обещал себе о будущем не думать, это всё равно не получается: думаю.       Будущее у меня начинается где-то осенью. Не знаю, первого сентября, когда я опять пойду в школу и увижу там Серёжу, или позже, когда Боб уедет в Москву.       Всё-таки мне кровь из носу придётся хорошо учиться. Чтобы поступить в московский вуз. Всё равно в какой и на какую специальность, но оказаться там, в Москве. Потому что здесь я просто сопьюсь, честно. Меня уже от родного города воротит и охота до беспамятства напиться, как только я представлю, что в нём больше нет Боба. И вообще никого для меня нет (то есть может, конечно, и есть здесь другие «голубые», но как я их найду-то? А если и найду, не факт, что они мне понравятся). А Москва большая, там никому ни до кого нет дела, полно всякого разного народу и есть специальные места для встреч, я слышал. Не хочу всю жизнь быть один. Хочу с кем-нибудь трахаться, а ещё лучше не просто трахаться, а вместе жить. Я, когда у Боба на несколько дней оставался, мне очень нравилось. Может, повезёт ещё, как думаешь, Дневничок?       А ещё я буду иногда ходить гулять в Кунцево. Это ведь не очень большой район, я по карте смотрел, его вполне можно пройти пешком. Или лучше я как-нибудь, типа из любопытства просто, спрошу у Боба его московский адрес. Тогда и по району зря шататься не придётся, буду только по нужной улице гулять. Не, я не собираюсь подходить к Бобу, если вдруг случайно его увижу, я даже вообще постараюсь не попадаться ему на глаза. Просто… Да не знаю я что просто!       Короче, мне надо в Москву.

~~~

16 июня 1982 (позже)

      Пока писал тебе это, расплакался (чё со мной вообще творится? Я реально не понимаю, ведь не был же таким хлюпиком никогда!) и, чтоб соседи по палате не заметили, пошёл таскаться по коридору. Я, кстати, очень неплохо уже навострился с костылями ходить, бегаю, можно сказать.       Когда проходил мимо поста, там сестра раскладывала таблетки больным, и я спросил, не даст ли она мне снотворного. Она сказала: «Не положено!», и я очень огорчился. Со снотворным мне не снится никаких снов, ну, или я их не помню. А без него точно всякая муть будет, от которой утром вообще жить не хочется. Сегодня вот Боб снился. Во сне я с ним жил в этом его кунцевском кооперативе (не спрашивай, откуда я знаю, как выглядит его хата!), и он меня очень любил. А ещё там вместе с нами жил Эл со своей собакой и мой Бобби, который кот. Теперь понимаешь, каково мне было, когда я проснулся, а всего этого не просто нет, но и не будет никогда? Хорошо, вскоре меня на процедуры позвали, и я отвлёкся немного.       Интересно, дома мне станет лучше?

~~~

16 июня 1982 (ещё позже)

      Кажется, у меня депрессия. Весь день глаза на мокром месте и себя жалеть хочется. А ведь я так рад был, когда Боб меня навестил!       Наверное, это от одиночества. Печкина нет, родители не пришли, с остальными больными общение как-то не клеится. Я не могу быть один!       И сестра ещё таблеток не дала.

~~~

17 июня 1982

      Как же мне хреново было с утра (мне опять снилось, что я с Бобом), и как же здорово сейчас!       Привет, Дневничок!       Сейчас я сижу жду родителей и пишу тебе, а до этого целый час втыкал в книжку, делал вид что читаю (это детектив, но соседи, глядя на мою довольную и улыбающуюся рожу, наверняка подумали, что что-то смешное). А я не читал, я думал про своего сегодняшнего гостя, который ко мне приходил. Он ушёл, а у меня на тумбочке осталась сетка с апельсинами и целая майонезная баночка грецких орехов. Думаешь, это совсем немного, маленькая баночка орехов? Ха! Это охренеть как много, потому что орешки все… очищенные!       Конечно, я не из-за апельсинов и орехов так обрадовался. Из-за того, кто их принёс. Знаешь, кто это? Не угадаешь ни за что! И нет, это не Боб, он действительно не может больше приехать. Дневничок, это был… Серёжа Сыроежкин!       Да, я помню, я очень не хотел, чтобы он узнал про меня, и ещё больше не хотел, чтобы он приходил и меня видел. Но… на самом деле хотел. Понял я это, правда, только когда утром дверь в палату открылась, и на пороге появился он. Веришь, у меня сердце в груди замерло, когда я его увидел! И у Серёжи, наверное, тоже, потому что у него было такое лицо!..       Он, наверное, чего-то сильно испугался или может больничная обстановка на него такое впечатление произвела. Короче, стоит такой, глаза по пять копеек, и как будто не дышит даже. Потом увидел меня, и глаза у него ещё больше стали (хотя куда уж больше!), а брови очень смешно домиком сложились. Я, конечно, не смеялся, сам в ступоре был. Сижу, как дурачок, на него пялюсь, а он точно так же на меня. Несколько секунд так в гляделки играли!       А потом Серёжа очень странную вещь сделал. Вытянул прямо перед собой руку, в которой у него пакет был, и так пошёл с ним, как с флагом, к моей койке. Остановился рядом, хлопнул глазами и сказал:       — Здравствуй… Макар!       Я ему ответил:       — Привет.       — Я это… проведать тебя пришёл.       Сказал Сыроежкин, а сам даже не улыбнулся: как будто проведывать он меня не в больничку, а сразу на кладбище пришёл. А я, значит, там уже давно лежу и очевидных вещей не понимаю. Но я всё ещё тут и прекрасно соображаю! Хотя и медленно.       — Я вижу. Спасибо. А что это у тебя? — я посмотрел на пакет, который теперь нависал надо мной, как груз со стрелы башенного крана.       — Так это… еда.       Серёжа тряхнул головой и стал совсем нормальным. Ну, почти. А пакет на тумбочку поставил.       — Апельсины, орехи…       Я, Дневничок, не фанат апельсинов, да и мать меня тут закармливает (больничная еда, кстати, тоже вполне съедобная штука), но я, когда это услышал, решил, что весь следующий день проведу на одних Серёжиных апельсинах. С орехами! А другого ничего есть не буду, чтоб не поправиться. Потому что, ну, это он же принёс, для меня специально!       — Спасибо!.. — сказал я. Сыроежкин мне сосредоточенно кивнул. И тут я вспомнил, что орехи чем-то раскалывать надо: — Серёж, а ты щипцы не захватил случайно? А то я не знаю чем тут…       Он опять с удивлением моргнул и вместо ответа достал из пакета ту самую баночку и дал мне её в руки:       — Зачем щипцы? Я вчера всё почистил уже. Ни скорлупы, ни перегородок, можешь смело есть!       У меня, Дневничок, так челюсть и отвисла… Подумать только, он, сам, сидел и чистил для меня эти орехи!.. Как же их есть-то теперь?! Я, наверное, немножко только съем, а остальное на память сохраню… Беречь буду!       — Спасибо!..       Блин, я опять чуть слезу не пустил. Может, мне, когда выпишут, к невропатологу сходить на консультацию? Ведь ненормально же, по каждому пустяку!..       Серёжа, правда, тоже как не в себе был: серьёзный весь, сосредоточенный и в то же время, как будто, извини за сравнение, по голове стукнутый. Ещё и краснел чуть что. А потом бледнел резко. Мне его очень жалко было: наверное, он из тех людей, которым в больнице морально тяжело находиться.       — Тебе тёть Надя про меня сказала? — я это, естественно, и так понимал, но мне очень надо было хоть о чём-нибудь говорить, чтобы носом шмыгать не начать.       Серёжа опять кивнул (блин, он всё кивал, а я всё спасибо ему говорил — как будто нормально общаться разучились!) и замолчал. Только покраснел опять. А потом его как прорвало!..       — Знаешь, я ж сейчас у двоюродной тётки гощу, в Боровичах, это не так далеко отсюда, а мать мне через день звонит, пасёт меня типа. Ну, а я её про тебя иногда спрашиваю… То есть каждый раз спрашиваю… И сейчас спросил, хотя и не хотел сначала — ты ж в лагере должен быть. Но вот спросил чего-то… И вот как она сказала, что с тобой беда, я в тот же день на вокзал пошёл расписание узнавать, чтобы к тебе ехать. Только у меня денег карманных мало было, и я не смог билет сразу купить. А родня без материного разрешения меня отпускать не хотела и денег давать тоже не хотела, пришлось домой звонить и договариваться. Ну, в общем, мама разрешила, и я приехал. Только сразу к тебе не пошёл, потому что в больницу с пустыми руками не ходят, я точно знаю. Я на рынок пошёл, а там чего только нет! Но я ж не знал, что тебе можно, а что нет, и что вообще при переломах полезно, поэтому вот апельсины ешь и орешки тоже. Ты же не аллергик, нет? И запоров от них не будет, в больнице, говорят, это проблема, когда лежишь всё время…       — Я… хожу… — сказал я, точнее просипел: у меня от нервов (точно к доктору надо!) куда-то голос делся. И показал на костыли. — Бегаю вот!..       — Макар, а как же ты в хоккей теперь играть будешь? У нас, у вас, в смысле, на колени нагрузки большие… — ужаснулся Серёжа. Ну, ожидаемо, в принципе.       — Не буду… играть.       Я, Дневничок, уже совсем привык к этой мысли и теперь говорю об этом почти спокойно.       — Не будешь?! — Серёжа так и плюхнулся на мою койку, я еле ногу подальше отодвинуть успел. — Бедный ты!.. Как тебе не повезло! И что же теперь делать? Неужели совсем ничего сделать нельзя?       Я посмотрел на свою ногу, она явно была на месте, и даже неплохо смотрелась, хоть и с этим аппаратом, но Серёга так причитал, как будто её вообще там не было.       — Она сгибаться будет, и я на самом деле бегать смогу и во дворе в хоккей тоже, если очень захочется — мне врач сказал! Только профессионально не получится…       Ага, это не Сыроежкин меня, а я его успокаивал, прикинь!       — Но из «Интеграла» ты ведь уйдешь!       — Да и пофиг! — я совсем расхрабрился. — Ты ведь ушёл и ничего.       — Сравнил, блин! — Серёжа даже руками всплеснул. — Мне этот хоккей никогда особо не нужен был, я там вообще только из-за тебя торчал…       — Из-за Майки, — поправил я, а то он до того допсиховался, что совсем заговариваться начал. Это ж надо, меня со Светловой перепутать!       — А… ну да… Точно. Из-за Майки… — Серёжа очень забавно сменил цвет с розового на малиновый, а потом сразу на белый.       — Да ты не переживай… — мне захотелось его успокоить, и я потянулся к его руке, но вовремя опомнился: после всего что у нас было трогать его дурацкая идея, сам понимаешь. — Со мной всё в порядке будет, правда.       Серёжа расслабился и наконец-то заулыбался. А я смотрел на него и только об одном жалел: что художника Печкина выписали. Уж он бы его точно нарисовал! И мне этот портрет подарил. Серёга красивущий был!.. Ну, он всегда такой, но когда улыбается, особенно так, глаз отвести невозможно.       Я поймал себя на мысли, что я зачем-то тоже стараюсь выглядеть лучше. Перед ним. Волосы поправил… которые неделю уже не мыл. Поленился, дурак!.. И футболка на мне старая и плохо пахнет уже, наверное. Мне так неловко стало, что я почувствовал, что сам краснею не хуже, чем Серёга перед этим. И он на меня посмотрел очень странно: заметил значит. Ну, делать нечего, пришлось лишний раз напомнить себе, что как парень я ему всё равно не нравлюсь, и тут даже чистые волосы и свежая футболка не помогли бы. Се ля ви, как французы говорят.       А Серёжа вдруг спросил:       — А где эта твоя? Приходила? — строго так, как будто я ему отчитываться должен.       — Кто? — я сделал вид, что не понял.       — Ну, эта, Василиса. У тебя ж с ней любовь-морковь, или уже нет?       — А. Не, не приходила… Я не говорил ей. Она думает, что я в лагере, — соврал я.       — Ну и что? Я тоже думал, что ты в лагере. И вообще, если одному человеку на другого не наплевать, он сам узнает и придёт. Даже если ехать придётся и все свои дела бросить! — он ещё с таким вызовом это сказал, что я себя виноватым почувствовал. Хотя с чего я-то виноватый?       Но я не обиделся, совсем наоборот: всё ж таки я не совсем идиот, понимаю, что Серёжа на самом деле имел в виду. Это он так сказал, что всё ещё помнит меня, и ему не всё равно, что со мной происходит. Он всё ещё мой друг.       Жаль, конечно, что дружить как раньше нам мешают мои чувства к нему и, самое главное, то, что Серёжа теперь о них знает. Но, если честно, так даже лучше — я хотя бы не мучаюсь от бесполезных надежд на взаимность. А был бы я посмелее, давно бы ему признался, прямым текстом. Потому что он имеет право знать, что его любят, всегда имел. И неважно, как бы он к этому отнёсся.       — Предлагаешь мне бросить её, раз она так? — я решил немного поиграть в эту игру. Конечно, я бы ни за что не бросил Боба, если бы он не приехал и даже не позвонил!       Но Серёжа неожиданно растерялся.       — Не знаю… Зачем бросать?.. Бросить легко, а вот как потом? А ты её правда любишь?       — Правда люблю.       Я, честно скажу, и сам себе удивляюсь. И ты, Дневничок, мне тоже, наверное, не до конца веришь, потому что у Серёжи на лице прям крупными буквами было написано: хватит заливать, Гусь! Но я действительно не знаю, как так получается. У меня всё внутри сжимается, когда я просто смотрю на Серёжу или хотя бы думаю о нём. Это восторг и что-то ещё, очень нежное… Разве это не любовь? А стоит хотя бы на минуту представить, что мы с Бобом уже не вместе, и я его, возможно, вообще больше никогда не увижу, мне не хочется жить. И что это, если тоже не любовь?       Так что, «любовь» — это дурацкое слово, никогда не понимаешь до конца, что под ним надо подразумевать. И что другие понимают, когда ты им его говоришь. Я вон маму с папой люблю, и кота своего тоже, и Эла. И даже яичницу с колбасой! И когда балду пинать можно, тоже люблю. А уж Серёжу с Бобом как! Очень люблю, но по-разному. Ну, сами-то они разные, как их одинаково-то любить? А вот говорить приходится одинаково.       В общем, Серёжа на мои слова только криво усмехнулся и рукой махнул. Сказал:       — Ну, если тебе нравится так думать, дело твоё, конечно. Ты слишком серьёзный, Макар. Я вот для себя решил, что я себя обманывать не буду: я никого не люблю. Зато там, у родни, подцепил сразу двух девчонок! И теперь вообще не парюсь с кем время провести. И даже если они меня вдруг обе пошлют, не расстроюсь, новых найду. Делов-то!       Потом мы ещё немного поговорили, к счастью, не про любовь и не про девок, а просто о всякой ерунде, и Серёжа засобирался домой — у него, оказывается, уже обратные билеты на вечер куплены. На прощание пожелал мне поскорее поправляться и не скучать и даже пожал руку…       А я вот лежу и думаю: то, что он никого не любит, это хорошо или плохо? С одной стороны хорошо — я рад, что он не влюбляется в этих девиц, которые на него гроздьями вешаются. А с другой… Никого — это же ведь значит, и меня тоже. Мда… Впрочем, чего я ждал?..       Пока, Дневничок, пойду на ужин, и вообще рука устала — столько писать! До скорого, всегда твой М.Г., который в отличие от Сыроежкина любит многих, но самого его — никто.

~~~

17 июня 1982 (позже)

      После ужина приходили родители, что удивительно, оба. Отец в общем-то даже и не плохо выглядит, лучше, чем в прошлый раз точно. Сказал, что это мать его к врачу погнала, сам он не собирался. И по мнению доктора с ним тоже всё в порядке.       Ну и славно.       Я им рассказал про Серёжу — всё-таки в моей теперешней скучной жизни это значительное событие. Да и вообще тоже повод для радости, Серёжа же! В общем, похвастался.       Хотя по правде это мать первая спросила, откуда апельсины (они ж у меня так на тумбочке и лежали), и я так и так бы ей всё выложил. Мама мне сначала не поверила: как так, Сыроежкин за почти сто километров поехал, чтобы только меня увидеть и апельсины передать! Но очень быстро с этим смирилась и принялась Серёжу нахваливать: какой он хороший друг, познался, так сказать, в беде, не то что всякие там! Ну и себя, конечно, тоже похвалить не забыла — это ж благодаря её дальновидности и предусмотрительности он всё узнал! Кто бы сомневался, короче.       Отец Серёжиным «подвигом» чего-то не особо восхитился, даже мрачный какой-то стал, когда услышал, что он тут был. Я тогда для убедительности, ну, чтобы папа уж совсем в Серёжиных достоинствах не сомневался, достал из тумбочки банку с орешками.       — Вот, — говорю, — смотрите! Серёга вчера специально на рынок ходил и потом весь вечер их колол и чистил! — ну, это я немного преувеличил про весь вечер, минут пятнадцать, наверное, но не в этом же дело!       У отца аж лицо вытянулось и глаза на лоб полезли. Видимо, подействовало на него. Ещё бы не подействовать!       Я, разумеется, орехи родителям предложил, чтоб угостились. Мама съела парочку, а папа банку даже в руки брать отказался. Я думаю, побоялся случайно разбить, раз это такая ценность для меня. Я тогда сам их ему отсыпал. Правда, смотрю, орешки эти так до сих пор на моей тумбочке и лежат с краю. Странно, аллергия у папы, что ли, появилась или несварение? Всегда ж любил…       В общем, день сегодня прошёл хорошо, жаль от тетрадки, в которой я тебе сейчас пишу, всего пара страниц осталась — я ведь не экономил и через клетку писал.

~~~

18 июня 1982

      Привет, Дневник!       Я здесь уже десятый день, и мне всё обрыдло. Нога, вроде, нормально (ну, по больничным меркам нормально, так-то трындец, конечно), и врач сегодня мне сказал, что на той неделе мне сделают рентген и во вторник или в среду (если на снимке всё хорошо будет) скорее всего выпишут домой. То есть в поликлинику, я там теперь долечиваться буду. Правда, через месяц опять надо сюда прийти будет: аппарат снимать придётся в больнице и под наркозом, а до этого его ещё раскручивать начнут — фиг знает зачем, я не понял, но раз надо так надо. Про гипс тоже потом решат, но если повезёт, то совершеннолетие я своё встречу практически здоровым человеком, и даже дырки эти от спиц зарастут, мне доктор обещал!       В общем, как ты, Дневничок, наверное, понял, мыслями я уже дома. Буду хернёй страдать, читать книжки и смотреть телек (что там днём вообще показывают?) А на тридцатое число у меня одно важное дело запланировано. Какое, я пока не скажу, боюсь сглазить. Но не бойся, ты всё вовремя узнаешь.       А чистую тетрадку я решил ни у кого не просить — больших событий у меня тут всё равно не предвидится. И новых мыслей никаких нет, я всё время об одном и том же думаю, ты уже знаешь о чём. О ком.       Так что я лучше почитаю, а то у меня на тумбочке целая библиотека благодаря маминым стараниям образовалась. Назад мама ничего не берёт, при выписке говорит всё возьмём. Ну и апельсины же ещё съесть надо, а то испортятся! Орехи вкусные, кстати, я полбанки съел, остальное не буду.       Ну, пока-пока, Дневничок! Люблю-целую, твой М.Г., читатель книг.

~~~

18 июня 1982 (позже)

      Ой, блин, какой я популярный, оказывается! Даж самому не верится!       Дневничок, ты будешь смеяться, но ко мне сегодня опять приходили!       Нет, это, естественно, не Боб и не Серёжа и даже не родители (они сюда таскаться каждый день устали и придут только в воскресенье. Но заставили звонить каждый вечер!) У меня сегодня был Элек Громов, мой Эл!       Я не знаю, как уж он умудрился пройти, потому что детям без сопровождения взрослых в больницу вроде как нельзя, а андроидам тем более, но он пришёл! Да ещё с цветами! (Они стоят теперь на моей тумбочке, и я их нюхаю!)       В общем, Эл меня увидел и сразу обнимать бросился. А потом расплакался от чувств и принялся жалеть не хуже Сыроежкина. От этого я опять почувствовал себя беспомощным инвалидом, и чтобы уже прекратить этот дурдом, демонстративно встал, взял костыли и сказал:       — Пойдём прогуляемся, Эл, мне лежать надоело!       Эл вытер нос и, глядя на моё железное сооружение на ноге, задумчиво сказал:       — А знаешь, Макар, с этим аппаратом для остеосинтеза, — не спрашивай, Дневничок, что это, но слово, согласись, красивое! Я его поэтому и запомнил, — мы с тобой даже в чём-то стали ближе, как родственники. Сейчас твоему телу для нормального функционирования нужны металлические конструкции, а в моём этих конструкций просто больше. То есть, ничего кроме них и нет. Ну и непосредственно металла тоже немного.       — Я тоже киборг, Эл! — обрадовался я. Хотя чему радоваться, если подумать?       — Хотел бы я быть хотя бы киборгом, — вздохнул Эл. Но потом подумал и добавил: — Или не хотел бы. Биологические ткани такие хрупкие!       Ну, я не стал уточнять, что многие из них вполне себе сами восстанавливаются, а вот Эла, случись что, нужно будет серьёзно ремонтировать. И далеко не факт, что при этом не пострадает то, что делает его живым. Мне на самом деле даже нравится, что он не так уж и рвётся теперь стать человеком: лучше пусть принимает свой организм каким есть — другого-то всё равно не будет. И мы пошли гулять по коридору.       Жалеть и сокрушаться по поводу моей травмы Эл быстро перестал, потому что я спросил его, как он проводит лето. А Элу было что рассказать!       — Макар, у меня отпуск! Первый раз в жизни!       Сказал Эл и весь просиял от восторга. Только, конечно, настоящего отпуска андроиду никто, понятное дело, не дал, это я из его слов очень быстро понял. А отпуском Эл называет совсем другое.       В общем, хозяйка Элековой псины опять поехала в санаторий. А Эла попросила (его и просить-то не надо!) не просто позаботиться о собачке, но ещё и за квартирой присмотреть. Оставила ему ключи, деньги на прокорм Эльвиры и даже своей электроэнергией пользоваться разрешила без всяких ограничений. Вот так она Элу доверяет.       Ну а Эл, весь в счастье, собрал сумку и уже на следующий день перебазировался из школьной кладовки в квартиру своей бывшей соседки.       — Представляешь, Макар, я теперь целых три недели буду жить как нормальный человек! Большие окна, солнечный свет, занавески, цветы на подоконнике, мебель мягкая! И даже картины на стенах. Пусть репродукции, но это Репин и Айвазовский! И спать буду на диване, с постельным бельём!       Ой, Дневничок, у Эла такая умильная мордаха, когда он улыбается!.. Если б не костыли эти дурацкие, я б его затискал прям там, в больничном коридоре.       Конечно же, завхоз с директрисой (непосредственное начальство Элека) его по-прежнему заставляют присутствовать на рабочем месте, то есть в школе, каждый день, кроме воскресенья. Но Эл, по его же собственным словам, нагло халявит и в школе появляется максимум на несколько часов. По-моему, он совсем очеловечился.       В общем, поговорив с Элом, я ещё раз убедился, что мне во что бы то ни стало нужно обзаводиться своим жильём — чтобы цветочки, занавесочки и всё такое прочее. И картину Репина над диваном повесить.       А так, Дневничок, у меня на сегодня всё. Да и у тебя тоже — полстранички всего осталось. Так что до встречи дома!       Люблю-целую, твой М.Г., идущий (бегущий! на одной ноге и с костылями) на поправку.

~~~

23 июня 1982

      Твою ж мать, Дневничок, я дома-а-а!!!

~~~

23 июня 1982 (позже)

      Фух! Можешь меня поздравить, все важные дела на сегодня я сделал: тетрадку тебе подклеил, рисунки вложил и, самое главное, я помылся! И не только голову (там уже реально сосульки рыжие висели), целиком. Извёл все имеющиеся в доме полиэтиленовые пакеты, чтобы замотать ногу, но зато полностью залез под душ и отскрёб от себя всю больничную грязь. Как же мне хорошо!..       А тридцатого числа заканчивается смена в лагере и возвращается Боб. К этому времени мне тоже надо будет привести себя в порядок, потому что я не собираюсь ждать, когда он мне позвонит. Может, вообще не позвонит: у Боба всего два дня до следующей смены и куча дел дома, чтобы собраться. А может даже забудет про меня или просто не захочет разговаривать, кто его знает?       Но я тебе, дорогой Дневник, так скажу: меня это не волнует. Я приду к нему без предупреждения и скажу то, что я давно хочу сказать. И после этого сразу уйду. Потому что я не за ответом или за какой-то его реакцией приду, а просто потому, что считаю это правильным. Вот, собственно, и всё, такое у меня важное дело запланировано. За неделю, думаю, я морально к нему подготовлюсь.       Пока-пока, до новых встреч, Дневничок. Как всё выйдет, расскажу тебе позже, если силы будут и я опять в депрессию не впаду. Всегда твой М.Г., который на этот раз надеется закончить свои отношения как нормальный человек, а не как придурок.

~~~

29 июня 1982

      Здравствуй, Дневник!       Как ты помнишь, я завтра собираюсь к Бобу. Ненадолго, но для меня это непростое дело. Во-первых, надо будет как-то с костылями залезать в автобус, а потом выходить из него. И так же подниматься на пятый этаж, у Боба лифта нет. А потом спускаться! Но это не самое страшное даже, ещё есть и во-вторых: мой разговор с Бобом.       Я не знаю, как всё пройдёт, но знаю точно, что я приду не вовремя, Боб меня не ждёт. Он вернётся из лагеря усталый, а до второго числа, когда у него начинается следующая смена с мелкими, ему нужно успеть переделать кучу дел, типа, помыться, постираться, собраться и всё такое прочее. А тут я со своими прощальными словами.       Да, Дневничок, ты всё правильно понял — я хочу с ним попрощаться. Навсегда. Это очень тяжело для меня, и я полночи не спал сегодня, а следующую, наверное, вообще не буду, но что же делать?       Я много думал и сначала не хотел так поступать, но в итоге понял — не смогу больше тянуть и откладывать неизбежное. Пусть уж лучше оно побыстрее случится, потому что для меня это вообще не жизнь сейчас: ждать конца. Ещё три недели я не выдержу, что уж говорить о нескольких месяцах, до того момента, когда Боб уедет в Москву?       Я решил: попрощаюсь с ним по-человечески, скажу что давно хотел сказать, и пойду домой, раны зализывать. Думаю, на всё про всё пятнадцать минут мне должно хватить, так что сильно я Боба не отвлеку.       Вот такие дела, пойду завтракать, мои только что на работу ушли, и чайник ещё горячий. А потом в ванну опять надо — не хочу, чтобы Боб меня запомнил грязным и вонючим. Да и неубедительно это как-то, говорить важные вещи, когда голова немытая, а от самого потом несёт.

~~~

29 июня 1982 (позже)

      Ничего не предвещало, а у меня опять всё через одно место!       Я пошёл вечером прогуляться, то есть посидеть на лавочке (она к этому времени как раз от пенсионеров освобождается), подумать о своей неудавшейся жизни и немного воздухом подышать. Мои в это время ужином занимались. В смысле, мать готовила, а отец телевизор смотрел. И всё вроде нормально было.       Я вернулся, мы сели ужинать, и папа вдруг ни с того ни с сего спрашивает:       — Чем завтра заниматься думаешь, Макар?       Ну, я немного растерялся, от неожиданности: мои ж никогда не интересовались, что я в будние дни делаю. Их-то всё равно дома нет, они на работе. И я сказал:       — Гулять пойду.       — А куда? — сразу мать уши навострила. — Ты же дальше подъезда и детской площадки не ходишь.       И тут мне как-то стыдно стало: что я, совсем как старый дед, на скамейке перед домом сидеть?! Или маленький ребёнок — на площадке торчать?! Просто, ну, где ещё мне сидеть — парк далеко, а на площадке зелено и лавочки…       — К Василисе, что ли, собрался? — сказал отец, и я даже вилку от неожиданности выронил, и она на пол укатилась, вместе с куском жареной колбасы. Обидно.       — Да! — собрался с духом и гордо ответил я. — К Василисе. Проведаю её. Давно не виделись мы.       Папа как-то странно хмыкнул, а мать прямо взвилась, когда услышала, что я к «ней»:       — Как, к Василисе?! Этого ещё не хватало! На костылях! Через весь город!       — Не через весь, полчаса на автобусе всего… — чего я оправдываться стал? Сам не понимаю…       — Нечего тебе у неё делать, она к тебе ни разу не пришла и не позвонила! А ты к ней потащишься больной! Я запрещаю: сиди дома и не вздумай идти унижаться перед этой девчонкой!..       Ну… сказать, что я оху…л — ничего не сказать.       — Мам, она не знает, я только завтра из лагеря должен был бы вернуться… — я попытался достучаться до её здравого смысла, но когда это работало?!       — Вот и пусть сама тебе звонит, узнаёт, как ты себя чувствуешь, и сама к тебе приходит проведать. А мы с отцом на неё посмотрим!       На маму мои аргументы впечатления не произвели абсолютно.       — Вы всё равно её не увидите, вы на работе будете…       — Неважно. Сиди дома. Я сказала!       И вот тут я оху…л ещё больше. Потому что отец сказал:       — Валь, а пусть действительно съездит.       — Стёпа?!. — мать чуть тарелку вилкой не разбила.       — Я не думаю, что это так уж опасно для Макара, — сказал папа. — Он взрослый парень и уже неплохо себя чувствует. Что ж ему, всё время, как пенсионеру, на лавочке сидеть? Пусть разомнётся. Автобусная остановка у нас рядом, народу днём немного…       — Ну и зачем ему в таком виде… перед ней?!       Мама всё не унималась, а отец, удивительное дело, занял мою сторону. Ты чего-нибудь понимаешь, Дневничок? Вот я тоже не понял.       — Макар уже взрослый, Валя, ему восемнадцать через два месяца. Пусть сам решает, что ему, как, в каком виде и перед кем, — сказал он ей, но посмотрел почему-то на меня. — Я уверен, он поступит правильно.       Потом ко мне лично обратился:       — Сынок, если вдруг по дороге тебе станет нехорошо, нога разболится или ещё что-то, позвони из автомата мне или маме на работу. Мы что-нибудь придумаем, приедем за тобой в конце концов!       Блин, я не знаю, что со мной может быть плохо — вчера мне в поликлинике на перевязке сказали, что всё замечательно, и нога меня действительно не беспокоит. Я к этой штуковине можно сказать совсем привык. Разве что после общения с Бобом, то есть после нашего окончательного расставания, меня накрыть может. Но тут уж я сам как-нибудь справлюсь. Или нет. Но в любом случае звонить родителям на работу и плакать в трубку: «Мама, папа, я с любовником расстался, помогите мне!» я не буду. Хотя если б они реально могли помочь…       В общем, дурацкий был разговор за ужином и закончился он ничем. Только я психую до сих пор. Вот далась им эта Василиса? А потом же ещё и доставать меня будут, зачем я с ней расстался. Придётся сказать, что она в Москву переезжает на постоянное место жительства.       И буду я один… Мда.       Ладно, Дневничок, попробую всё-таки заснуть. Вряд ли получится, конечно… Всё же завтра заканчивается моя относительно счастливая жизнь, а такое не каждый день случается. Я волнуюсь. Пожелай мне удачи, а?       Всегда твой М.Г., уже несчастный.