Тайный дневник Макара Гусева

2 июля 1982

      Дорогой Дневник!       Вынужден сообщить тебе, что я совсем заврался. Не тебе, конечно, заврался, а родителям. Я очень не люблю врать, особенно им, но что поделать — правды всё равно не расскажешь, а промолчать не получается. Мне очень стыдно, но завтра я опять продолжу.       Завтра суббота, мои дома, а мне надо будет уйти на весь день. Спросишь куда? К Бобу, конечно. Точнее в его квартиру — самого его я сегодня проводил в лагерь. (Представляю, как ты сейчас удивился, ведь в прошлый раз я тебя из-за своего предстоящего полного и окончательного расставания с Бобом чуть насквозь слезами не промочил. Но подожди немного, я обо всём тебе расскажу!)       Так вот, завтра будет очередная серия фантастических сказок для моих мамы и папы, чтобы объяснить им своё отсутствие (в ближайшем будущем частое и регулярное!) И очень хорошо, что у меня есть ты, Дневничок, так я всегда смогу посмотреть, что я им насочинял, если вдруг забуду. (А я иногда по мелочи что-то забываю!)       В общем, версия для родителей такая: моя Василиса летом живёт одна, а вся родня у неё далеко в деревне (только не спрашивай, что у них за работа такая, раз они на три месяца спокойно из города уехать могут. Я ещё не придумал!) И вот, значит, там в деревне заболела её любимая бабушка. А ухаживать за ней некому — родители хозяйством заняты, оно у них большое. Поэтому ухаживать за бабушкой поехала сама Василиса. На три недели. Теперь, причём тут я. Притом: мне она поручила смотреть за квартирой, больше-то некому! (Тут ты тоже вспомнил про Эла?) А в квартире у них цветы, которые надо поливать, кот, его кормить нужно и убирать за ним, и аквариум с рыбками — там вообще возни выше ушей.       В доказательство я покажу родителям ключи — они у меня реально есть, Боб специально для меня дубликат сделал. Деньги «на прокорм кота и рыбок», у меня тоже имеются, но их я показывать не буду: сумма большая, и я всё у Боба в квартире оставил, целее будут.       А теперь, Дневничок, правда — только для тебя! Слушай. Боб настоял, чтобы я продолжил заниматься с репетитором, три раза в неделю. Отсюда и приличная сумма — я должен буду сам платить ему за каждое занятие, Боб мне в этом плане доверяет (ну и профессору он потом, ясное дело, позвонит и всё проверит). Ещё Боб зачем-то приплюсовал к этим деньгам десятку на проезд (он что, правда думает, что я на такси к нему ездить стану?), четвертак на еду (тут я тоже не понял, я же завтракать и ужинать явно дома буду, у него максимум чай попью, а репетитора мы не кормим) и ещё десятку на развлечения (какие такие развлечения он имел в виду? У меня ж костыли и аппарат Илизарова, с ним даже на карусели в парк не сходишь).       Короче, я так подумал и решил, что никаких лишних денег, из тех, что Боб мне оставил, я тратить не буду. Не хочу, как этот его предыдущий мальчик быть: тянул не пойми на что бабки, а потом ещё и подставил Боба. Не, понятно, что я-то ни за что так не поступлю, просто даже в мелочах не хочу быть на этого придурка похожим. Я лучше! И Боба я люблю. Вот.       Ну, и самое главное: как же так получилось, что никакого расставания у нас не вышло, и с Бобом мы до сих пор вместе.       В среду я дождался нужного времени, привёл себя в порядок, для храбрости выпил рюмочку папиной водки (он вроде так и не заметил) и отправился к Бобу.       На адреналине достаточно бодро доковылял до остановки и стал ждать автобус. Но пока ждал, ни фига не успокоился, а ещё больше себя накрутил — дело-то серьёзное у меня, как всё пройдёт? В общем, чуть свой номер не прозевал. Ещё и едва не упал, пока по ступенькам забирался — то ли от нервов, то ли от водки, то ли с непривычки не сообразил, как костыли перехватить и чего с ногой, которая не гнётся, делать. Если бы не другие пассажиры, которые мне помогли, точно бы носом пол у автобуса пропахал, и колено бы ещё сильнее повредил. А так меня добрые люди спасли, спасибо им.       Дальше я ехал нормально, правда ногой половину салона перегородил — она ж прямая, и деть мне её некуда. Когда выходил, все свои ошибки учёл и спускался очень осторожно. В общем, больше мне так позориться не пришлось.       А вот до Боббиного дома было уже трудновато идти — это странно, мне раньше казалось, что остановка недалеко находится. Ну, добрался в итоге, и ладно. Вот на пятый этаж к нему реально еле поднялся — совсем выдохся и минут пять потом на площадке, где квартира, стоял в себя приходил, чтобы перед Бобом хорошо выглядеть.       Хотя, конечно, «хорошо выглядеть» — это сейчас вообще не про меня. Я выгляжу плохо (кто с костылями и железками в ноге хорошо выглядеть будет?) И одежда на мне нелепая — футболка и спортивные трусы. Я, блин, такой спортсмен сейчас! Просто на ногу ничего другое не налезает. Хорошо, лето, а то даже боюсь представить, что бы я делал, если б холодно было.       Итак, я, значит, в этих своих дурацких «шёлковых» трусах, майке с длинным рукавом (из футболок она самая приличная у меня) и японских кроссовках, которые я научился надевать не завязывая. И, наверняка, с красной мордой — я прямо чувствовал, как она у меня горит.       Я позвонил в дверь.       Боб открыл не сразу, видимо, на самом деле был занят, и я ещё с минуту где-то с колотящимся сердцем стоял на лестнице и прислушивался к шагам.       Наконец он мне открыл, и, как всегда в самый важный момент, я забыл все слова. Только его имя не забыл:       — Бобби… — с трудом выдавил я.       Боб, словно привидение увидел: рот открыл, глаза на лоб. И, почему-то шёпотом, сказал:       — Макарушка!..       Потом посторонился, чтобы я мог войти, и стал меня как бы отчитывать:       — Ну что же ты, сам!.. Ты бы позвонил, я бы за тобой приехал! А ты в автобус, на костылях! А если бы случилось что? Если бы ты упал?!       И так это у него жалобно получилось, да ещё и лицо он такое сделал, что мне на секунду и правда показалось, что я что-то очень страшное и очень глупое совершил. А я всего лишь к нему приехал!       — Боб… Бобби, мне надо поговорить… С тобой, — я всё-таки не дал сбить себя с мысли и приступил к тому, зачем пришёл. — Мне надо кое-что тебе сказать…       — Конечно, Макарушка! Проходи! Ты сядешь, и мы с тобой поговорим!..       Боб потянул меня в комнату, но я эти его попытки сразу пресёк: мне идти садиться, а потом опять вставать — лишние неудобства. Тем более что разговора на пять минут всего. А смелости у меня не так чтобы много было: я боялся, что вот он сейчас меня обнимет, и всё — я размякну и ничего не смогу ему сказать из того, что хотел.       — Боб, это очень важно, послушай! Для меня важно… И это совсем немного времени займёт. Я знаю, что я не вовремя пришёл, и я не собираюсь тебе мешать…       — Макар, ты мне совсем не мешаешь, наоборот, я очень рад…       — Боб! — я даже прикрикнул на него.       — Да?..       — Боб, пожалуйста, просто выслушай. Даже если тебе это не нужно и не интересно, и вообще… Просто я хочу сказать… Хочу, чтобы ты знал, ты ведь имеешь право, любой человек имеет на это право — знать… Вот. Бобби, просто знай, что… я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю, Бобби!       Меня опять подвёл голос, но тут, дорогой Дневник, думаю, ты меня простишь: я первый раз в жизни объяснялся человеку в любви, глядя ему прямо в глаза. Я это сделал!       Но это было не всё. Мне, Дневничок, предстояла ещё вторая, гораздо более трудная часть разговора: сказать, что я благодарен Бобу за всё (да, именно за всё!), что между нами было, и что теперь — по разным причинам, типа моей травмы и ухода из хоккея и его возвращения в Москву — всё закончилось. Что я не поеду с ним и не буду пытаться проходить реабилитацию у московских врачей. Что я останусь здесь и просто буду помнить… О нём. Всю свою оставшуюся жизнь.       И ещё я должен был сказать, что мы больше не встретимся — сегодня последний раз, когда мы друг друга видим. Потому что в нашем дальнейшем общении нет никакого смысла, и сил у меня на него тоже нет.       В общем, много чего я должен был сказать, и уже собирался с духом, чтобы начать, как Боб сделал то, что полностью выбило меня из колеи.       Как только я сказал, что люблю его, он обнял, нет, прижал меня к себе с такой силой, что я какое-то время даже вздохнуть нормально не мог. Одной рукой он держал меня за талию, а другой с силой прислонял мою голову к своему плечу. И… молчал. Просто молчал, только дышал при этом тяжело и как-то равно. И, кажется, немного дрожал. А у меня же костыли, я его даже не обнял нормально в ответ…       Но потом мне стало совсем не по себе. Боб ослабил объятия, но не отпустил меня, он… я не знаю, как сказать даже… Он «сполз» по мне на пол и встал на колени. Представляешь, Боб на коленях передо мной!.. И это не во время секса, не потому что он вдруг захотел отсосать мне, нет! Это было что-то другое, такое, чего я никогда раньше не видел и даже представить себе не мог, тем более от него! Он так и обнимал меня, стоя на коленях, держась теперь уже за бедра, как раз там где заканчиваются мои железки, а лицом прижимался к низу моего живота, так что я через одежду чувствовал тепло от его дыхания. И ещё его всего трясло: теперь мне уже это не казалось, я видел, как дёргаются его плечи, и всё чувствовал своим телом сам. Мне стало страшно.       — Бобби?..       Он поднял голову. Животу почему-то сразу сделалось холодно. Я, как загипнотизированный, смотрел на Боба и не мог поверить своим глазам: у него были плотно сжаты губы, подбородок мелко дрожал, а лицо… Оно было абсолютно мокрым. Дорогой Дневник, я никогда не видел, чтобы он плакал. По-настоящему, так, что несмотря на все усилия, не получается сдержаться, и слёзы сами ручьями текут по щекам.       — Прости меня!.. — Боб всхлипнул, а потом неожиданно улыбнулся. — Прости, любимый!.. Я просто… Я не думал, что такое возможно. Что такое вообще может случиться в моей жизни!       Боб смеялся и плакал одновременно, и я скажу тебе честно — хоть я и испугался, это было самым приятным потрясением в моей жизни. Ведь он назвал меня «любимый».       А потом Боб поднялся с пола, и мы стали целоваться. Целовались мы долго, так что я забылся, обнял его, и мои костыли упали на пол. Я на это просто наплевал! Потому что Боб меня держал гораздо лучше, чем эти деревяшки, и я даже не заметил, как мы оказались с ним в комнате на кровати.       Я вообще тогда перестал нормально соображать, как будто пьяный был. Боб снял с меня футболку, спустил трусы и буквально всего зацеловал и вылизал: я уже только от этого чуть не кончил — так по нему соскучился. Но главное, что посреди этого безумия я опять несколько раз услышал «любимый мой». И ещё, кажется, «счастье моё» и даже «мальчик мой ненаглядный». От этого завёлся так, что спустил сразу, как мой член у Боба во рту оказался. И потом ещё минут пять бревном лежал, в себя приходил. Боб-то меня любит, оказывается… Подумать только!       Он вообще, Дневничок, изменился, что ли. Или не он, а я — потому что я теперь на всякие мелочи, которым раньше значения не придавал, внимание обращать стал. Как он смотрит на меня, как говорит, как прикасается… Ласково, нежно… С любовью?       И по квартире он меня чуть ли не на себе таскал всю дорогу. Блин, поверить не могу, но в моей травме есть свои плюсы!       В общем, Дневничок, если говорить кратко, то после этого мы с Бобом объяснились, уже нормально, без соплей и слёз и всяких недоговорок. И не в прихожей, а в комнате на кровати, как люди. Я сказал, что очень-очень люблю его и, наверное, уже давно, просто сам не понимал этого. А Боб сказал, что влюбился в меня ещё раньше — когда по приглашению Ростика пришёл в нашу школу на Электроника, который тогда Сыроежкиным был, смотреть. С первого взгляда — сам от себя, говорит, не ожидал, и ничего подобного с ним раньше никогда не случалось.       Если так подумать, Бобу туго пришлось — опять наступил на старые грабли и снова втрескался в пацана. Очень переживал и ругал себя за это, думал даже к психиатру лечиться пойти — пацан-то, то есть я, совсем мелкий был. Правда, когда Боб узнал, что я на два года старше своих одноклассников, и мне уже шестнадцатый идёт, немного успокоился — всё ж не ребёнок. Но сильно легче ему от этого не стало: разница между нами огромная (ну, это по его мнению огромная, мне так в самый раз), и кроме того он видел, что я влюблён в Сыроежкина. (Блин, ну как он догадался, как?!) То есть теоретически я бы мог быть с Бобом, и это давало ему какую-то надежду, но на практике никаких шансов на это он не видел.       Короче, так почти два года длилось, и Боб реально начал впадать в отчаяние. И даже пить. А под конец чуть, говорит, совсем с катушек не съехал — смотрел на меня и еле себя в руках держал, чтобы приставать и трогать не начать. Вместо этого на мне же срывался. (Я помню, я всё помню, Бобби! Но не обижаюсь, чего уж теперь!) Один раз напился вдрызг и на ночь глядя позвонил по телефону мне домой (всё-таки это он был, я правильно догадался!), говорил, как меня любит и не может без меня жить (блин, но он реально вдрызг был, я тогда ни слова, кроме своего имени не разобрал).       Что было дальше, ты знаешь, я тебе рассказывал в тот раз, когда Боб мне впервые в Москву переехать предложил и признался, что с шантажом это он блефовал просто. Сейчас я всё это уже совсем по-другому вижу, но не знаю, правда, как теперь ко всему относиться. С одной стороны, врать не буду: мне лестно и даже немного гордость распирает — человек так запал на меня, что буквально голову от любви потерял и творил чёрт знает что. А с другой… Ну, мне его жалко. Я знаю, как это погано, мучиться от неразделённой любви. Даже в какой-то степени виноватым себя чувствую, потому что это он из-за меня так.       Кстати, о Москве. Как бы я не радовался, что мои чувства взаимны, а обстоятельства есть обстоятельства. Поэтому с горем пополам я всё же сказал Бобу, что без него мне будет очень больно и трудно, но жизнь жестокая штука: наши отношения подходят к концу. В Москве он быстро меня забудет, а мне с ним ехать — только зря себя обманывать. Перспектив вернуться в спорт у меня нет.       И знаешь, я честно ждал, что Боб начнёт меня уговаривать, убеждать как-то, рассказывать, почему мне обязательно надо ехать с ним… А он вместо этого только вздохнул и сказал:       — Мне без тебя, Макар, в Москве делать нечего. Нет так нет, будем здесь жить. Ты для меня важнее, чем работа в спортивной школе. Да и «Интеграл» не самый плохой клуб.       И вот вроде мне обрадоваться надо, что он так своё решение изменил, и мы с ним и дальше вместе будем, а я не могу. Как будто я его заставил от своей мечты отказаться. Скажи, разве с любимым человеком так поступают? Вот и мне кажется, что нет.       Такие вот у меня, или лучше сказать, у нас с Бобом дела, Дневничок. Сложности, конечно, есть, но я всё равно счастлив. Очень хочу, чтобы и дальше так продолжалось, и уже заранее боюсь, что когда-нибудь Боб меня разлюбит и бросит. Что сделать, чтобы этого не произошло?       А домой я тогда так и не пошёл — Боб меня уговорил остаться до его отъезда (конечно же, я сразу согласился!), и вернулся я только сегодня утром: меня Боб на такси подбросил, а сам к месту сбора поехал. Но в среду вечером я позвонил от него родителям — предупредить, чтобы до пятницы меня не ждали. Странно, но они почему-то были резко против, особенно отец. Он, кстати, до сих пор на меня волком смотрит и почти не разговаривает. Не знаю, чего с ним? Раньше мои ночёвки у «Василисы» его не напрягали.       Зато, скажу тебе, я за эти два дня натрахался так, что аж болит все! Не, ты не подумай чего плохого, не задница, а именно всё — столько физической нагрузки после трёх недель лежания и ничего не делания, ещё не так заболит.       Самое смешное, что Боб поначалу вообще не хотел меня трахать — боялся, что из-за ноги мне будет больно и неудобно, поэтому первым делом залез на меня сам. И это, я тебе скажу, был такой кайф!.. Я лежал на спине, как морская звезда, а Боб наяривал сверху, мне даже подмахивать запретил, чтобы я случайно на ногу не опёрся. Но я всё равно старался, как мог — мне его чуть не насквозь проткнуть хотелось, до того он был горячий и узкий и желанный. И я потом ещё долго ему слезть с себя не давал, хотя мы оба уже давно кончили. С ним (в нём!) очень хорошо, Дневничок!       Стыдно сказать, но я до самого вечера и ещё половину ночи не давал Бобу заниматься делами и спать. Заставлял (ну, как заставлял, просил, конечно. Как я могу его заставить? Просто он мне ни разу не отказал) его изображать на мне наездника, даже когда он уже и кончить не мог. Так хотел, что сил никаких остановиться не было!       Но утром у меня всё-таки проснулась совесть, и я как мог стал помогать Бобу собираться. Складывал в чемоданы бельё и одежду, проверял по списку не забыли ли мы чего, и даже делал ему чай и резал бутерброды.       Боб посмотрел, как я вожусь на кухне (а я быстро наловчился: костыль под мышку и вперёд!) и сказал:       — Схожу-ка я нормальной еды куплю. Чтобы ты здесь не голодал и не жевал всухомятку, пока меня не будет.       И действительно пошёл за продуктами. А когда вернулся (с полными сумками! Я теперь волнуюсь, чтоб оно не пропало всё), стал мне объяснять, что очень хочет, чтобы я почаще бывал здесь и занимался учёбой — он с репетитором договорится: тот только рад подзаработать в отпуске. Потом Боб ему прямо при мне позвонил и с ходу подрядил профессора приходить к нам три раза в неделю. Я, скажу честно, выпал в осадок. Но, в общем-то, я рад! Завтра первое занятие у меня.       Вечером я с большим трудом уговорил Боба меня трахнуть. Он опять пытался отнекиваться, хотя по глазам видно было: хочет, ещё как! Но вся эта подготовка, промывания, туда-сюда, с больной ногой это на самом деле не так просто, как может показаться, и Боб это тоже понимал. Потому что колено не сгибается, места проколов мочить нельзя, в ванну залезть целое дело, а на унитазе вообще приходится сидеть боком и с открытой дверью.       Но Боб есть Боб, он ко всему подходит очень ответственно. И секс тут не исключение. Ради этого дела он достал свой новый дождевик и очень аккуратно обмотал им моё колено, закрепив всё пластырем — в результате ни одна капля куда не надо не попала. А потом (эх, стыдно об этом говорить, тем более что, блин… мне понравилось!) Боб сам поставил мне клизму и вымыл меня везде тоже сам. (Я под конец так завёлся, что уже буквально умолял его поскорее мне вставить!) Только вот удобную позу мы нашли не сразу — я ж ни раком встать не могу, ни сесть на него, и вообще ногу напрягать больно. Так что пришлось мне опять изображать из себя морскую звезду, на этот раз лицом в подушку. Боб лёг на меня сверху и… чёрт, как же классно это было! Особенно, когда он только входил, да и потом тоже. Я ж умру, ещё целых три недели без этого жить. Чувствую себя конченым извращенцем, и ты, наверное, тоже меня таким считаешь, но это просто улётное чувство — ощущать внутри его член, и то как он двигается, и одновременно его руки на своих плечах и его губы у себя на шее. Всего его. Я даже кончил, ни разу себя не потрогав, а это очень редко бывает. Боб в конце совсем на меня лёг, крепко обнял и так и лежал, дышал мне в затылок. Я под ним чуть не уснул, настолько было хорошо.       С Бобом вообще всё хорошо, не только трахаться (наверное в нашем случае действительно можно говорить «заниматься любовью», мы же друг друга любим). Поэтому, Дневничок, если ты подумал, что меня только его член или его задница интересуют, то это совершенно не так. Мне и просто смотреть на Боба нравится, и голос его слушать (даже если он не очень интересные вещи говорит), и прикасаться к нему… Ты только не смейся, но он и пахнет классно, без всякого одеколона! И на вкус тоже особенный… Мне очень нравится. И я даже больше тебе скажу: когда он просто рядом и занимается своими делами, мне тоже хорошо.       Вот такая у меня любовь, Дневничок, на этот раз взаимная! Повезло, что тут ещё скажешь? Но рассказать о своём счастье я могу только тебе и Элу — от всех остальных мы скрываемся. Сам понимаешь, что будет, если другие узнают. Родители мои меня точно на месте прибьют, ещё и Боба попытаются, но уже не в переносном смысле. А я без него в любом случае жить не смогу. То есть буквально — если с ним что-нибудь случится, меня тоже не будет. Я не шучу, просто не хочу себя (и тебя тоже) обманывать. А если не про Боба, если они вообще, ну, поймут что я педик, я просто на следующий день из дома уйду, навсегда. Боб мне как-то рассказывал, что его родители про него ещё в школе догадались, и потом несколько лет, пока он не вырос и не стал совсем самостоятельным, натурально не давали ему жизни — всё исправить пытались и даже лечить (в психушке, прикинь!) Когда смог, он от них съехал, но отношения были испорчены окончательно, и расстались они чуть ли не врагами. Я так не хочу, я своих папу и маму люблю, поэтому пусть у нас хотя бы воспоминания друг о друге хорошими останутся. Но я надеюсь до этого не дойдёт всё-таки, и всё у всех будет хорошо.       Чего-то я расписался сегодня, целый вечер сижу и пишу. А мне же ещё к завтрашнему дню подготовиться надо: вспомнить, где у меня тетрадки с учебниками лежат хотя бы.       Так что пока-пока, Дневничок, пошёл я тоже делами заниматься, хватит уже дурака валять. Как всегда твой М.Г., деловой и счастливый!       P.S. Смешно, но получается, Боб мне всю дорогу заливал про значение хоккея для наших отношений. И то, что я игрок, а он мой тренер, тоже не так уж важно оказалось. Просто он так пытался меня убедить быть с ним, доказать, что это удобно для меня. Он совсем не верил, что я тоже могу его любить…

~~~

3 июля 1982

      Голова пухнет!       Здравствуй, Дневник!       Я за последний месяц совсем отупел, половину формул по физике забыл. Профессор, естественно, сразу это просёк и давай меня как вшивого по бане гонять по всему пройденному материалу. И чего я радовался, что снова заниматься буду? Временное помутнение рассудка на меня нашло, по-другому не объяснить.       А он же ещё и домашку задал! Чёрт, я не хочу в десятый класс, не хочу в институт, мне бы попроще чего-нибудь, а?       Но с другой стороны, Боб-то умный и образованный, ему с дураком вроде меня быстро надоест шуры-муры крутить. Так что надо учиться.       Родителям, кстати, я свою легенду прямо с утра озвучил, перед самым выходом. Поверили оба. Но матери всё естественно не понравилось: «А вдруг там что-нибудь пропадёт, когда хозяев нет? Ведь на тебя же подумают!» Ну, что у Боба пропасть может? Если только профессор какую-нибудь книжку втихаря стырит. Но, вообще, это исключено — я за ним очень внимательно слежу, да и не похож он на вора. Хотя кто знает, конечно. А отец вот нормально отнёсся, сказал: «Ну, езжай, раз договорились. Ты уже взрослый, справишься. Всяко лучше, чем целыми днями дома киснуть».       Он прав: я не хочу дома киснуть. Киснуть лучше у Боба. Мне в его квартире, очень понравилось одному. Репетитор ушёл, а я почти до вечера там проторчал: во все углы свой нос сунул и всё изучил. У Боба очень уютно, везде его вещи, всё о нём напоминает. Как будто он сам рядом. Я даже лёг в его кровать и часик поспал (хочешь верь, хочешь нет, но на постельном белье до сих пор его запах остался!)       И ещё на тренажёрах позанимался немного — я ж теперь со спортом всё, а тело нужно иметь тренированное: чтобы Бобу нравиться. Так что я кое-что для рук поделал и чутка пресс покачал — всё остальное пока никак, надо ждать, когда нога зарастёт окончательно.       На меня от этих упражнений даже ностальгия напала — вспомнил времена, когда я играл в хоккей, и по понедельникам у нас была качалка… Эх!.. Хоккей теперь для меня история.       От нечего делать я решил эту историю освежить в памяти: посмотреть старые фотографии «Интеграла». У Боба их полно, я даже знаю где: лежат в подаренной мной «Смерти в Венеции». Я взял с полки книгу и стал листать: все фотографии оказались на месте. И моя, та которая с матча с «Альбатросами», тоже. Блин, мне кажется, я за эти два года даже не сильно изменился, такой же лопух. И чёрт же меня дёрнул, Дневничок, эту карточку перевернуть!       Клянусь тебе, раньше, когда я её видел, на обороте ничего не было, но тут!.. Я раз пять перечитал, всё поверить не мог, что это правда, а не привиделось мне. Даже наизусть эти строчки выучил (хотя такое и с первого раза не забудешь!). Там было написано:       «Любимый мой, сладкий мой мальчик, моё рыжее солнышко! Сегодня ты сделал меня самым счастливым человеком на свете. Ты дал мне силы жить дальше».       Как тебе? У меня так слёзы на глаза навернулись. Знаешь, Боб бывает очень ласковым и часто говорит мне приятные вещи, но такого он мне ещё не говорил. И если откровенно, то я не думаю, что заслуживаю этих слов. Сам подумай, ну, что я из себя представляю? Ни кожи ни рожи, ни ума ни таланта. Только люблю его — вот и все мои достоинства.       Вот, написал тебе, а у самого опять в груди защемило — так хочется, чтобы Боб был рядом! А всего ведь день с его отъезда прошёл. Как же я скучаю…

~~~

11 июля 1982

      Здравствуй, Дневничок!       У материной подруги День рождения, и она по такому поводу пригласила моих к себе, на дачу. Конечно, я бы тебе не стал об этом писать, но родители решили, что они не имеют морального права ехать развлекаться за город, в то время как их больной сын тухнет (видимо, это следующий этап после скисания) в «каменном мешке». Это, по их словам, разумеется, а не я так думаю. Мне и тут зашибись!       В общем, потянули они меня с утра пораньше на электричку к этим своим друзьям. Хорошо, что я за последнюю неделю наловчился в транспорте ездить и вообще много двигаюсь — мне несложно было. Но дело не в этом.       На даче ж шашлычок, коньячок и все прелести жизни. Народ соответственно весёлый и без комплексов (то есть про приличия и всякое такое забыли напрочь). Один я не пил, потому что с пьяну на костылях навернуться ничего не стоит. И папа чисто символически пару рюмок опрокинул (вот на него вообще не похоже!) А остальные давай пить, плясать, языками чесать, особенно женщины.       А у друзей у этих дочка, моя ровесница. Чувствуешь, к чему клоню? То-то же. В общем, девица эта всю дорогу на меня пялилась, чуть дыру во мне не прожгла. Зачем? Хрен разберёт — я ни с какой стороны завидным женихом не являюсь, особенно сейчас, когда я инвалид почти.       А она ещё сидела рядом со мной и всё норовила то плечом, то бедром ко мне прижаться. Раздражало — ужасно! Но ведь не скажешь же ей: отодвинься, хотя бы на десять сантиметров! Невежливо как-то, дочка хозяев всё же. Я героически терпел и делал вид, что ничего такого не замечаю. А потом терпелка лопнула — отошёл в сортир, а когда вернулся специально на другое место сел: между папой и дядей Женей, мужем маминой подруги. И наконец-то спокойно поел. Ещё подумал, что хорошо, что у меня нога — а то бы эта Таня меня как пить дать танцевать потащила.       В общем, стыдно сказать, но я целый день, как маленький, за папиной спиной прятался. А то чего доброго меня бы прямо там изнасиловали! Шучу. Самое интересное, что папа меня защищал — и от девчонки этой и от матери, потому что она при каждом удобном случае на меня шикала: чего это я, мол, букой хожу и с девушкой даже поговорить нормально не могу, она же такая красивая! Мне с того, что она красивая? Или у меня от её красоты автоматом должен словесный понос открываться? Тем более, что на все её вопросы я как мог ответил — и где учусь, и чем занимаюсь, и какую музыку слушаю. К счастью, папа на материны наезды прямо сказал: «Валя! У Макара же Василиса есть. А ты его заставляешь к другой подкатывать!» Ну, мама на это сказала что-то про жену, которой у меня нет, и почему-то про стенку и, слава богу, отстала.       Так что я папе за сегодня очень благодарен. Правда, он тоже немного странный был — чуть с хозяином, дядей Женей, не подрался. Хотя трезвый был! В некотором смысле, кстати, это по моей вине произошло.       Дело было так. Мы уже все в дом перебрались, обе мамаши, к моей большой радости, взяли в оборот Татьяну и о чём-то своём судачили, отец шашлык доедал, а дядя Женя на улицу покурить вышел. А я опять до сортира собрался. И вот на обратном пути я, видать, какую-то кочку не приметил: костыль за неё зацепился, здоровая нога подвернулась, и я рухнул на землю. Чудом успел костыли отбросить и на бок упасть, чтоб больную ногу спасти. Сам в шоке, естественно, лежу думаю как вставать буду. И тут ко мне дядя Женя подлетает. Я и опомниться не успел, как он меня с земли поднял и на руки подхватил (он мужчина крупный, в полтора раза меня больше по всем измерениям) и так к дому двинул. А он же пьяненький, идёт шатается, я, соответственно, ещё больше очкую. То есть я ему, конечно, очень благодарен был за помощь, но вдвоём упасть — это же кранты будут! И костыли мои всё дальше от меня становятся. Беда, короче. Я ему: «Дядя Женя, поставьте меня! Поставьте меня, пожалуйста! Мне костыли нужны, я на них дойду нормально». Он на меня мутными глазами посмотрел и говорит: «Да? Так ты ж опять свалишься!» И тут его как качнёт! Хорошо, я в туалете уже был только что. Но на землю меня всё-таки поставил. Стоит, двумя руками меня за талию держит, наверное, чтоб самому уже не свалиться. Я его за шею со всей силы обнимаю — держу, чтоб не рухнул. Потому что, если он упадёт, он же меня за собой потянет! Хреновая ситуация, в общем.       И вот стоим мы так посреди огорода обнимаемся, я пытаюсь ему объяснить, что если он меня отпустит и просто костыли принесёт, то я сам дойду; он говорит, что меня отпускать нельзя, я тут же обратно свалюсь. Причём он мне это почему-то на ухо всё говорил и всего перегаром обдышал, я там сам чуть не окосел от его выхлопов.       Короче, наши переговоры зашли в тупик. Я ему про костыли и про то, что я вполне на одной ноге несколько секунд простою, пока он за ними ходит, он мне:       — Маленький! Я теперь никуда тебя не отпущу! Ты без меня не сможешь!       И в этот момент между нами вдруг вклинивается мой папа. Берёт меня одной рукой под мышку, а другой со всей силы толкает дядю Женю. Бедняга машет руками в воздухе и всей своей массой садится на грядку с морковкой. Это как назло видят моя мама, дяди Женина жена и Таня, они как раз на крыльцо вышли. Неудобно получилось.       Итого, весь остаток вечера отец извинялся перед несчастным дядей Женей, который в трудную минуту самоотверженно пришёл мне на помощь и потом сам же за это и пострадал, его женой, дочкой и даже моей мамой — за то, что ей пришлось за него краснеть. Я считаю, это несправедливо — он ни в чём не виноват: дядя Женя реально с трудом понимал, что происходит, и нам должен был кто-то помочь.       Дома мама опять вспомнила про Таню, дочку своей подруги:       — Такая хорошая девочка, Макар, из приличной семьи! Глаз с тебя не спускала! А ты с ней даже не поговорил нормально. И только не говори, что у тебя Василиса! Видно же, что у вас не серьёзно всё.       Я не понял:       — Почему это не серьёзно? Всё серьёзно, — говорю.       — Было бы серьёзно, ты бы её давно с нами познакомил! — сказала как отрезала. Я стал думать, что возразить. В итоге ничего нового не придумал:       — Она не хочет. Стесняется!       — А я знаю, почему она не хочет, — сказала мама. — Она просто не собирается связывать с тобой свою жизнь. Ты для неё временный вариант!       Блин, ну, Боб правда никогда не говорил, что хочет познакомиться с моими. Хотя они и так знакомы, в общем-то. Заочно. Но как бы я его родителям представил? «Мама, папа, это Борис Борисович Васильев, тренер хоккейного клуба «Интеграл», по совместительству мой любовник. Прошу любить и жаловать!» Или Боб сам бы им позвонил: «Валентина Ивановна, это Борис Васильев вас беспокоит, бывший тренер Макара. Мы уже больше года с вашим сыном трахаемся, поэтому, думаю, настало время нам с Вами и со Степаном Тимофеевичем познакомиться поближе! Жду вас на обед в ближайшее воскресенье». Не, бред, конечно, так и так бред! Но… логика в маминых словах всё же есть. Нельзя рассчитывать на долгие отношения и при этом полностью игнорировать семью любимого человека.       — Ну… может вы и познакомитесь… как-нибудь, — сказал я, а сам про себя подумал: если бы! Ведь никогда ж такого не будет.       Тут нашим разговором вдруг заинтересовался папа, хотя до этого преспокойно читал программу телепередач:       — Да ну, Макар? Прости, но я не верю, что ты сподобишься наконец нам её представить.       — Просто… А если она вам не понравится? Совсем не понравится? Тогда что? — вот тут я был максимально честен.       — Она нам уже не нравится, Макар, — папа нахмурился, отложил в сторону свою газету и уставился прямо на меня. А дальше сказал такое, чего я от него совсем не ожидал: — Но если я увижу, что она тебя действительно любит, я это как-нибудь переживу.       Вот и как мне это понимать, Дневничок? Я тоже не знаю.       — Ой, Стёпа, как ты это узнаешь: действительно ли Василиса его любит или нет? — мама недоверчиво фыркнула. — Говорить всё что угодно можно. Но пока что никаких доказательств её любви мы что-то не наблюдаем. Подарки не в счёт — видимо, для её семьи они ничего не стоят. Зато этой девочке хватило ума и совести заставить человека, который сам еле ходит, мотаться через день в её квартиру ухаживать за котом и рыбками. Вот уж любовь так любовь, действительно!       — Ну… мы можем многого не знать, Валь. Всех деталей, — отец в который раз встал на мою сторону — я в шоке, честно! — И насколько я понял, Макара никто не заставлял, он сам согласился.       Я так обрадовался папиной поддержке, что даже рискнул и выдал один свой маленький секрет:       — Да! И, мам, она мне деньги на такси оставила! Чтобы я не на автобусе и не пешком! Просто я сам не трачу — не лишние у них, эти деньги-то…       — И ты не сочиняешь? — не поверила мать.       Денег, чтобы предъявить их как доказательство у меня не было, и я промолчал. Зато сказал отец:       — Думаю, Макар нас не обманывает. Она в любом случае должна была оставить какие-то деньги. Проезд, корм, ну и так, на еду. Макар же там сутками торчит, ему тоже надо чем-то питаться.       — Ага. Так и есть. — Ну а что ещё мне оставалось сказать?       — Ну женись на ней, раз она такая хорошая! — Мама даже не подумала сарказм скрыть, а мне это как серпом по одну месту было: я, может, хочу на Бобе жениться. То есть замуж за него. Не официально, естественно, это невозможно, а так, для себя чисто. Надел бы ему кольцо на палец и сказал, что он теперь мой муж и мы с ним вместе, пока смерть не разлучит нас. Ну, как в иностранных фильмах священники молодожёнам говорят. Это романтичнее, чем в ЗАГСе у нас принято.       И, чтобы уж раз и навсегда прекратить все эти разговоры о женитьбе, я сказал:       — Я никогда ни на ком не женюсь.       — Это ещё что за новости?! — воскликнула мать. — А семья, а дети? Бобылём до старости будешь?       — Валь, ну что ты к нему пристала со своей женитьбой, — папа снова за меня заступился. — Он сам ещё ребёнок почти. Вырастет, выучится, поживёт в своё удовольствие какое-то время, а там видно будет. Он же не девушка, у него «часики не тикают», чтоб родить успеть.       Но как бы мне это приятно не было, я всё-таки решил прояснить ситуацию. Чтобы потом уже к ней не возвращаться.       — Я не говорю, что один хочу быть. Не хочу. И не буду! Надеюсь… Просто официальный брак, все эти штампы в паспорте… Ну, не для меня это. А дети… Не у всех же дети бывают.       Не знаю, поняли меня родители или нет, но мать в итоге сдалась: «Ладно, бог с тобой, Макар, вырастешь, поумнеешь, тогда и поговорим. Сейчас, вижу, бесполезно!» А отец сказал: «Ты, главное, учись, сынок. Физику с математикой повтори, что ли. Раз всё равно делать нечего. А то одной любовью сыт не будешь».       Вот такие вот у нас дома дела, Дневничок. Я опять просидел до ночи, пока всё тебе рассказал. Уже глаза закрываются, а завтра мы с профессором договорились химию повторять — надо выспаться. Отец ещё, слышу, туда-сюда по квартире ходит, у него, наверное, тоже бессонница.       Пока-пока, люблю-целую, твой М.Г., в своих фантазиях законный муж Бориса Васильева.