Тайный дневник Макара Гусева

23 июля 1982

      Привет, Дневник!       Сейчас пять часов утра, а я уже встал. Сна вообще ни в одном глазу, и делать, главное, нечего. Поэтому вот сижу пишу тебе о своих планах на ближайшие выходные.       Во-первых, как мои уйдут на работу, я поеду к Бобу. Репетитора сегодня нет, но у меня есть чем там заняться. Я схожу в магазин, куплю чего-нибудь вкусное и приготовлю обед. Потому что сегодня возвращается Боб!!! Очень хочу его чем-нибудь порадовать.       Ну а во-вторых, если он не будет против, я останусь до воскресенья. Я очень по нему соскучился, надеюсь, и он тоже по мне. Хотя, конечно, в лагере Бобу явно не до скуки было — за этими мелкими только и смотри!       Родителям я как всегда скажу, что у Василисы. Они, правда, опять ворчать будут, ну да пофиг — они всегда ворчат.       А ещё я вчера был у Эла. Соседка уже давно вернулась из санатория, и он, бедный, опять переселился в свою каморку. Со страхом, говорит, ждёт первого сентября. Чтобы его немного отвлечь от грустных мыслей, я рассказал ему про Боба — как мы объяснились с ним, и как у нас всё хорошо теперь. Эл за меня порадовался и даже поздравил, а потом такую вещь сказал, что мне до сих пор немного не по себе.       Он сказал, что любовь, наверное, это очень важно для людей, но если смотреть на вещи со стороны, то из двадцати четырёх часов в сутки человек семь-восемь спит, ещё пару часов тратит на уход за собой, еду, туалет и другие мелкие бытовые дела. Около часа в день — на дорогу к месту работы и обратно. А вот на работе, включая положенные перерывы он проводит почти девять часов, и это минимум! Потому что есть всякие переработки, сверхурочные, непредвиденные обстоятельства и всё такое прочее. Итого, на любимых людей остаётся где-то часа четыре, и то, если график работы или учебы у всех полностью совпадает.       — Так что любовь и семья — это всё хорошо, конечно, Макар, — подвёл итог своим вычислениям Эл. — Но, нравится нам это или нет, а на первом месте работа.       И знаешь, дорогой Дневник, я бы очень хотел сделать вид, что не понимаю, к чему он это говорит, но, блин, я понял. И даже не стал ему возражать и спорить: вспоминать про выходные, праздники, про отпуск, про больничные наконец! Я просто перевёл разговор на другую тему: спросил, как чувствует себя Элечка. Эл расцвёл на глазах и тут же забыл и про работу, и про графики, и про семью и целый час рассказывал, как Элечка хорошо кушает, как (прости за подробности, но ё-моё, я не выдумываю!) какает, как дружит с другими собаками и как с ними враждует (если верить Элу, у псов прям интриги мадридского двора бывают).       Да, разумеется, говоря о работе, Эл в основном имел в виду себя — свой подневольный труд в школе, к которому совершенно не лежит его электронная «душа». Но намекал он на другое, точнее на другого. И по правде, мне тяжело об этом думать: тренерство в жизни Боба занимает намного больше времени, чем отношения со мной. И если его дальнейшая работа в «Интеграле» совсем не то, чего он хочет, а то, с чем он вынужден мириться, то он будет страдать. А виноват в этом буду, как ни крути, я. Кто бы мне сказал, что делать?

~~~

26 июля 1982

      Привет, Дневник!       Не буду скромничать: я натурально зазнался и нос задрал! Ещё бы нет — Боб был так счастлив, что я его встретил! Так меня за всё благодарил!.. Хотя в первый момент испугался конечно — любой, кто живёт один, испугается, если открыв дверь в свою квартиру, поймёт, что там кто-то есть. Но зато потом заулыбался, сумки свои с чемоданом побросал и меня обнимать принялся.       А я ж не просто так, я ж старался, готовился. Во-первых, всю квартиру вылизал (это сейчас большой подвиг для меня, сам понимаешь) и всюду идеальный порядок навёл (видели бы родители: а то всё ругаются и лодырем и поросёнком называют). А во-вторых, сходил (съездил на такси, единственный раз!) на рынок и купил кучу вкусной жратвы: ветчину, сыр хороший, соленья всякие, мясо нормальное, фрукты, картошку молодую. Сделал окрошку (жара же!), салат из овощей настрогал и шницели пожарил. Сам себя превзошёл — раньше-то в моём арсенале только беляши были. Теперь вот думаю, надо не забыть в следующий раз «Книгу о вкусной и здоровой пище» от Боба забрать, а то мои мне вчера весь мозг съели, что я её из дома уволок. Это для матери большая ценность оказывается.       В общем, Боба я сразил наповал. А добили его цветы — в кухне на подоконнике букет и на письменном столе в комнате. Розы, между прочим, красные! Я не дурак, знаю, что дорогих гостей (а дорогих хозяев тем более!) полагается цветами встречать. Боб от увиденного нормальную речь забыл, только ходил, ахал и говорил: «Ну даёшь!.. Ну ты прям!.. Ты ж мой хороший!..»       И это я его ещё не голым встретил, как сначала хотел — подумал, что голый я с костылями и железом на колене всё же не очень привлекательно выгляжу, и от этой идеи отказался. А то бы, ух! Он бы меня там прямо в прихожей отымел, зуб даю!       Так что я, как цивилизованный человек, Боба сначала не в койку потащил, а культурно за стол усадил и покормил хорошо, и только потом мыться отправил. Сам-то я до этого во всех местах отдраился (чего мне это стоило! Но оно того стоило, Дневничок) и спокойно ждал его в кровати.       Не хвастаясь (хотя хвастаясь, чего уж!) скажу, что Боб за эти три недели реально так «оголодал» и жарил меня часа полтора, наверное. С перерывами, правда, но это для него всё равно рекорд — он под конец совсем употел и дышал тяжело. В отличие от меня — мне он напрягаться запретил и велел лежать и изображать из себя бревно. Ну, я и «бревном» несколько раз кончил, потому что тоже очень по нему соскучился.       Суббота с воскресеньем тоже прошли не хуже — мы валялись в кровати, доедали мой хавчик (блин, Боб меня так захвалил, что я подумываю не на повара ли мне учиться пойти?) и ещё я помогал Бобу разбирать его вещи, стирать, развешивать сушиться и всё такое прочее. А вечером он меня отвёз домой и мы долго ещё в машине целовались — на улице темно было, грех не воспользоваться.       Дома, правда, мне немножко подпортили настроение родители. Я им вообще-то от Боба несколько раз звонил, чтобы они меня не теряли, и сразу честно (ну, почти честно!) предупредил, что все выходные сижу у Василисы в квартире и ничего особенно полезного не делаю — мы с ней давно не виделись и теперь просто в постели валяемся. Ведь нормально же, да?       Но вот когда я пришёл, мать почему-то об этом вспомнила и сказала:       — Ты меня, Макар, конечно извини, но не слишком ли ты бурную половую жизнь ведёшь, ещё до конца от травмы не оправившись?       Я чуть чаем не поперхнулся, который пил. Потому что, ну, обсуждать с родителями такие подробности, это… ну, короче, это мне немного стыдно даже. Хоть я ничего плохого и не делал.       Но матери с какого-то хрена стыдно не было вообще.       — Пойми, я не лезу в твою личную жизнь, — сказала она. И ведь, похоже, искренне в это верит! — Я всего лишь беспокоюсь о твоём здоровье. У тебя серьезная травма, она ещё не прошла, а ты уже готов рисковать своим выздоровлением, ради того, чтобы удовлетворить девушку! Это опасно, подумай сам!       — Ну… я осторожно… — промямлил я. И прям почувствовал, как у меня физиономия краснеет.       — Послушай, секс дело такое, — мать как всегда пропустила мои слова мимо ушей, — так или иначе мужчине приходится напрягаться, и тут очень сложно хотя бы случайно не задействовать мышцы на ноге. Особенно, если заниматься этим три дня подряд!       — Валь, ну, я думаю, Макар бы не стал ничего делать во вред себе, — сказал вдруг отец и так скривился, будто ему вообще это обсуждать противно было. Впрочем, за солидарность ему всё равно спасибо!       — Не знаю, не знаю, — хмыкнула мама. — Вы, мужики, такие, из кожи вон готовы вылезти, чтобы на женщину впечатление произвести. Особенно в постели!       Не ну… я, конечно, всегда хочу Боба до полуобморока затрахать, или чтобы он на мне выдохся полностью, но это в теории всё. На практике мы уже вполне приспособились, чтобы всё без вреда для здоровья было. И он реально меня бережёт, и когда сверху сидит, и когда сам меня… А впечатление я на него по-другому произвёл.       — Я не только в постели могу… впечатление! — да, я обиделся! — Я цветы купил, прибрал всё!.. Я даже на рынок на такси съездил и обед сварил!       К чёрту скромность! Я решил не скрывать своих заслуг. И заодно, чтобы родители видели — не такой уж я лентяй безрукий. Всё могу, когда надо!       — Обед?! Ты ж не умеешь!.. — не поверила мать. — Тебя даже посуду дома помыть не заставить.       — Я умею! Если инструкция есть, — сказал я. И с дуру вспомнил про книгу: — Я «Книгу о вкусной и здоровой пище» взял и всё сделал так, как там написано.       — Образцовая домохозяйка!.. — простонал отец и с чего-то схватился за голову. Я не понял, это вообще упрёк был или похвала? И на всякий случай его поправил:       — Домохозяин.       — Ну да, точно. — Он кисло улыбнулся, а потом сказал, по-моему вообще не в тему: — Надо было больше тебя к ремонту привлекать, столярничать-слесарничать учить…       Я хотел возразить и напомнить ему, что кое-что из этого я всё-таки тоже умею — кран починить, например, могу. И с Серёгиным мопедом раньше, когда мы ещё дружили, сколько возился! А уж у бабки на даче чего только не делал!.. Хотя… Если вспомнить, чем моя последняя тамошняя «мужская работа» закончилась, может быть не так уж он и не прав. И я заткнулся.       Зато мать прорвало — как так, я без разрешения взял её любимую книгу, которую так сложно было достать, и отнёс чёрт знает куда! Я, конечно, малость офигел от такого наезда, но это было куда лучше, чем мою половую жизнь обсуждать. И оценивать насколько хороший домохозяин из меня получился. (Хороший, блин! Бобу понравилось!)       На этом, дорогой Дневник, у меня пока всё. Завтра придёт репетитор, и я сейчас сяду физику повторять.       Пока-пока, люблю-целую, твой М.Г., хороший домохозяин.

~~~

27 июля 1982

      Привет, Дневник!       У меня новости. Утром, сразу как мои на работу отчалили, позвонил Боб и сказал, что с понедельника у него отпуск. Я его с этим делом поздравил и слегка напрягся — в отпуск люди обычно куда-нибудь отдыхать ездят, а это значит, что я его ещё месяц не увижу. Поэтому я так и спросил:       — Куда собираешься, Бобби? Какие планы?       Боб задумался и сказал:       — Планы?.. Возить одного болезного по врачам, следить, чтобы он прилежно занимался с репетитором, выезжать с ним за город дышать свежим воздухом, ну и трахать его, конечно. Последнее — много и регулярно. Так понятно? — А потом ещё добавил: — Ещё я взял три дня за свой счёт, так что с завтрашнего дня, считай, я уже отдыхаю. Поэтому, Макарушка, собирай вещи — все, которые тебе на ближайшие четыре недели понадобятся: медицинские бумаги, учебники, одежду, в общем всё. И пиши родителям подробную записку, что остаток лета ты проведёшь у своей Василисы. С обещанием звонить им каждый день и рассказывать как у тебя дела. К четырём часам я за тобой заеду.       После такого, как ты догадываешься, я бросился собираться и на радостях так быстро управился, что теперь сижу с вымытой шеей и жду четырёх. Записку своим написал, тебе всё сообщил, чем ещё заняться не знаю.       Ну, и я немного волнуюсь. Я ж теперь целый месяц совсем как взрослый буду жить — вдвоём с любимым человеком. Как настоящая семья! А все говорят (не про двух мужиков, конечно, а про обычные семьи), что самые проблемы как раз после свадьбы начинаются. Ну, понятно, что свадьба — это вообще не ко мне, но сам факт… Стоит, значит, людям съехаться и побольше вместе пожить, как они начинают ссориться и скандалить. Я очень этого не хочу! Раньше, когда мы по-настоящему вместе не были, то есть только по договору, мы всё же с Бобом несколько раз ругались. И это, я тебе скажу, писец какой кошмар был — мне прям жить не хотелось! А теперь, случись что, тем более не переживу: не прощу себе, если его любовь потеряю. Так что придётся вдвойне стараться, чтобы мой Бобби всегда мной доволен был. Взрослая жизнь — это, бл… не шутка!       Такие дела, Дневничок. Жаль, конечно, что я кота с собой взять не могу, он по мне скучать будет. Но я родителям подробную инструкцию написал, как с ним обращаться, чтобы как в прошлый раз не было. Надеюсь, в этот раз всё хорошо пройдёт — Боб тут давно себя полноправным хозяином чувствует и даже к моим привязался: днём на их кровати дрыхнет.       Тебя, дорогой Дневник, я с собой тоже не беру, не обижайся. Потому что если Боб случайно прочитает… Это будет даже хуже, чем если бы мои прочитали: я ж такое про него писал раньше! Называл по-всякому нехорошо!..       В общем, жди меня, и я вернусь, как говорится. Не скучай и пожелай мне удачи! Всегда твой М.Г., на чемоданах.       P.S. Может быть иногда буду писать на листочках, так что жди новостей!

~~~

1 августа 1982

      Пять дней — полёт нормальный!       Привет, Дневник!       Пока всё хорошо у нас (тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить). Боб возил меня к врачу в пятницу, там мне подраскрутили мой аппарат и сказали, что можно уже ходить осторожно наступая на ногу, с одним костылём, а лучше с палкой. Я хожу, но пока больновато — мышцы без нагрузки атрофировались. Боб мне достал где-то лакированную трость, и я усиленно изображаю из себя английского джентльмена (а не хромого деда, на которого я, конечно, смахиваю куда больше). А через десять дней опять в больничку — наконец-то с меня снимут эту хренотень! На рентгене, врач сказал, всё за…бись (ну, не дословно, но смысл такой), и никакой гипс, скорее всего мне не понадобится.       С репетитором тоже занимаюсь — и Боб не соврал, он теперь следит, как я выполняю его домашние задания. Даже проверяет меня — сидит с умным видом изучает, чего я там понаписал. Я, правда, думаю, это он выпендривается так, а на самом деле всё забыл давно и теперь лихорадочно вспоминает школьный курс. Хочет умнее меня выглядеть! Но, блин, он и так умнее, если по жизни-то…       Ещё мы купаться на карьеры ездили. Купался, естественно, один Боб, а я загорал: там такой песок белый-белый и мелкий, как манная крупа! Кайфово очень, я заснул даже. Ну и обгорел с непривычки. Боб меня дома сметаной намазал, но по-моему только зря продукт перевёл, толку от неё никакого — я теперь облезлый и кожа болит и чешется.       В общем, отпуск проходит хорошо, надеюсь и дальше будет не хуже. С любовью, твой М.Г., в процессе линьки.       P.S. Совсем забыл, я ж хотел тебе ещё про родителей рассказать! Короче, стоило мне им позвонить, во вторник ещё, как они развопились так, что я думал, у меня телефонная трубка расплавится. В основном, конечно, мать вопила: как так, на целый месяц из дому неизвестно куда, а они даже телефона позвонить не знают! И вообще, мне надо о здоровье думать и к врачу регулярно ходить, а не с девушкой в кровати днями напролёт лежать. Я, типа, со своей любовью всё забуду, и нога у меня так и не заживет никогда, и буду я хромой до конца жизни (и тогда уж точно Василиса меня бросит, а никакая другая не подберёт — да, так и сказала!) Потом ещё хуже — про деньги вспомнила: кто меня, типа, кормить всё это время будет? Потому что я ж у них денег не просил, а попросил бы — мне б всё равно не дали. «Или тебя твоя Василиса за постельные труды обедами кормит?!» — сказала под конец мать, да так громко, что это услышал Боб. И не придумал ничего лучше как подойти ко мне сзади, обнять и прижаться так, чтобы я его стояк чувствовал. А я от этого забыл, что ответить собирался, и вместо достойного отпора что-то промычал в телефон. Боба это почему-то развеселило, и он стал очень щекотно смеяться мне в шею, а потом целовать. А вот мать разозлилась, крикнула: «Стёпа! Поговори с ним! Может, он хоть тебя послушает!» и передала трубку отцу. Отец, к счастью, орать не стал, он нормально говорил, но тоже очень недовольно. Но вот что именно, я не разобрал. Потому что Боб залез мне в трусы и стал дрочить. А потом вообще спустил их, засунул свой член мне между бёдрами, велел прижать друг к другу ноги и так вот об меня тёрся. Или даже трахал? Не знаю, в общем, но мне понравилось, его головка пихала меня сзади по яйцам, ну и дрочить он мне тоже не прекращал. Так что, что там папа мне говорил, я не понял. Но он меня точно о чём-то спрашивал, а я только и думал, чтобы не охать в трубку и не дышать слишком тяжело. Я в ответ только «да» говорил и «угу», больше ничего не мог. В конце он сказал: «Макар, ты меня, вообще, слушаешь?» — я это понял только потому, что уже кончил, и мог нормально соображать. Прохрипел ему: «Конечно, папа!» и почувствовал, как кончает Боб — у меня по ногам его сперма потекла. Вот так и поговорили.       На следующий день, когда позвонил домой, я на всякий случай сразу попросил к телефону отца — вдруг он от меня что-то важное хотел, а я не сделал? И сказал: «Пап, ты мне вчера что важное говорил, но я так спать хотел, что не запомнил. В общем, извини, короче». Он на моё вполне искренне извинение почему-то только тяжело вздохнул: «Я не дурак, Макар, понял. Ну ведь взрослые же люди, ё-моё! А ведёте себя, как дети малые. Учись, говорю, раз учебники взял!»       Про учебники ладно, но вот в остальном что он имел в виду? Хрен его разберёт, короче. Поэтому я теперь с матерью стараюсь общаться — она только про моё здоровье спрашивает, а «Василисой» и всем другим теперь показательно не интересуется.

~~~

9 августа 1982

      Завтра мне снимают аппарат, и я немного волнуюсь.       Доброй ночи, Дневничок!       Но, честно говоря, мне не спится не только из-за этого. Думаю, с ногой как раз проблем не будет — Боб утром отвезёт меня в больницу и вечером уже заберёт. Я на своих двоих домой пойду. Ну, с тростью максимум.       А, чего волнуюсь-то. Короче, заметил я тут, ну, я уже несколько раз на самом деле замечал, как Боб конкретно так залипает, глядя на календарь. Хотя что на календаре рассматривать? Там цифры одни. Я не интересовался, чего он так, неловко было, но сегодня прям не выдержал: Боб стоял пялился, поджав губы, в календарь и чесал макушку. Он так, только когда усиленно о чём-то думает, делает. И я спросил: «Бобби, чего ты там нового увидел на календаре? Оставшиеся от отпуска дни считаешь?» И вот хочешь верь, Дневничок, хочешь нет, но Боб посмотрел на меня жалобно, как он это умеет (да, именно жалобно — я не вру!), и сказал: «На этой неделе должны позвонить из Москвы… Насчёт моего решения вернуться на старую работу, в СДЮШОР… Макар, может быть… — но дальше он не договорил, вдруг как-то весь в лице изменился и совсем другим тоном продолжил: — Неважно, родной мой. Всё это ерунда! Скажу, что обстоятельства изменились. Они-то без меня точно не пропадут, на это место желающих всегда полно было».       Боб обнял меня, прижался и замер, только дышал прерывисто. И сердце у него в груди как бешеное колотилось — совсем как в тот раз, когда мы объяснились с ним.       И вот теперь я мучаюсь и не могу заснуть — это ведь получается, что Боб, хоть и сказал мне, что я для него важнее и без меня ему в Москве делать нечего, он всё равно очень хочет вернуться. А я ему не даю. Что если со временем Боб станет злиться на меня за то, что упустил свой шанс и навсегда остался тренером заштатного областного клуба? Всё же Эл не зря говорил: больше всего времени человек проводит на работе. А если эта работа ему не нравится, то всё, кранты — жизнь, считай, не удалась. А уж того, из-за кого эта жизнь не удалась, любить точно не будешь.       Вот такие мои дела, Дневничок. Что делать не знаю, буду дальше думать. Без Боба я не смогу, а в Москве не пришей пи…де рукав буду. Смотрю на Боба, как он у меня под боком спит, и очень его поцеловать хочется. Неужели не получится у меня с ним вместе быть?       В общем, Дневничок, до скорого. Твой М.Г., у которого тоже жизнь не удасться может. Если, конечно, он не перестанет жевать сопли и на что-нибудь уже не решится.

~~~

10 августа 1982

      Привет, Дневник, ну и насыщенный же сегодня день был!       Боб на радостях выдул целую бутылку шампанского, которое, как он сказал, на мой День рождения купил, и полирнул сверху остатками армянского коньяка. Теперь дрыхнет как убитый, только храпит громко. А я сижу рядом в кровати и тебе пишу, потому что мне есть что рассказать. Ну и под его храп заснуть вообще не вариант.       В общем, с утра Боб привез меня в больничку, подождал, когда меня в палату к процедуре готовиться определят, и ушёл куда-то. Я подумал, он домой поехал или на речку загорать — отпуск-то надо ж полноценно проводить, пока погода позволяет.       А меня, значит, один врач осмотрел, потом другой, потом снимок зачем-то ещё раз сделали и в операционную отправили — в ноге стержни какие-то, не только спицы, и поэтому всю эту конструкцию положено под наркозом снимать (не могу сказать, что я этому не рад был!). Но времени всё заняло прилично, а наркоза я очень даже ждал, потому что ночью так и не поспал нормально и всю дорогу буквально клевал носом.       Открыл глаза я в палате уже в четвертом часу: на стенке передо мной часы висели, и первое, что я увидел, это их. А сразу же после часов — моих родителей. Видимо, не зря они у меня выпытывали дату, когда аппарат снимают: оба отпросились с работы мне сюрприз сделать. И с врачом даже поговорить успели.       В общем, папе с мамой я, конечно, очень обрадовался, но тому, что нога у меня теперь без лишнего железа, обрадовался ещё больше (до сих пор, блин, не могу привыкнуть!) Короче, лежу я такой радостный, демонстрирую родителям, как у меня колено хорошо сгибается, как мать вдруг спрашивает:       — А где же Василиса? Почему она сейчас-то к тебе не пришла?       Я так в осадок и выпал. Ведь хорошо же сидели, нормально общались, и вдруг опять: «Василиса»! И отец, главное, тоже — хмыкнул так, руки на груди сложил и на меня с подозрением уставился. Типа, мол, такой: «Ну и как, сынок, ты на этот раз выкручиваться собираешься?» А не знаю как!       — Э… — говорю, — ну… — и начинаю лихорадочно соображать что придумать. Сказать, что она вечером за мной придёт, я не мог — они сто процентов просидели бы до упора, чтобы её дождаться. А если бы я сказал, что сам к ней на такси или на общественном транспорте ехать собираюсь, то ещё бы до её квартиры меня проводить захотели.       Короче, пока я мучился с ответом, в палату пришёл доктор. Осмотрел меня, сказал, что всё хорошо, и заявил… что завтра утром меня отпускают домой. И это был бы хороший выход, но блин, я уже договорился с Бобом, что вечером уйду сам! Не знаю, поймёшь ли ты меня, Дневничок, но у меня, что называется, душа не лежала ночевать в больнице.       — Я сегодня под расписку уйду! — сказал я врачу. — Могу сам написать, а хотите — родители напишут. Я хорошо себя чувствую.       Последнее я немного приврал — голова у меня до сих пор после наркоза дурная. Но лёжа оно незаметно совсем.       Врач сказал, что причин торопиться он не видит, и лучше бы подождать до утра, но раз я настаиваю… Короче, идите, Гусев на пост, там через полчаса ваши бумаги будут.       Мои, что удивительно, возражать не стали, и мать сразу же пошла на пост писать расписку, что забирает меня домой. А отец (кто бы сомневался!) стал интересоваться по какому адресу меня надо везти, куда такси заказывать.       — Пап, я сам доберусь! — сказал я.       — Даже и не думай, мы отвезём! — усмехнулся отец. Веришь, нет, но мне правда показалось, что он как будто издевается!       И вот тут хорошо, что я не ляпнул, что позвоню Василисе или ещё какую-нибудь глупость не придумал. Потому что в палату вернулась мама и, глядя на меня большими глазами, спросила:       — Макар, а что это здесь под дверью Борис Борисович, тренер «Интеграла», делает? Я его узнала!       Отец почему-то тут же встрепенулся, сказал: «Да?!» и побежал в коридор. Хотя в отличие от матери, которая на моих матчах бывала часто, он Боба всё равно в лицо не знает. Чего ему на него смотреть? Через минуту он вернулся, весь какой-то взбудораженный, и спросил у матери:       — Это тот парень, который на лавочке дремлет?       — Да, — сказала мама. — Я его ещё, когда мы только сюда шли, заметила, он по территории прогуливался. Ну, подумала, мало ли к кому он пришёл? Не ожидала его тут на отделении увидеть. Надо же какое совпадение!       И я решил: была не была!       — Это не совпадение.       — Что?! — на отца мои слова почему-то большое впечатление произвели — он даже с места вскочил. Наверное, тоже не очень в совпадения верит.       — Ну… это я его попросил заехать за мной. Чтобы домой… к Василисе, в смысле, отвезти. Я не хотел говорить, потому что вы решите, что это нагло и так нельзя…       — Это нагло, и так нельзя! — мама мне даже закончить не дала. — Постороннего человека! Так напрягать!.. Он же тут целый день считай торчит, подумать только! Я вообще поражаюсь, что ты додумался его попросить! Как только тебе такое в голову пришло? И он, главное, согласился!..       — Просто у него машина — вот я и попросил. — Ну а что? Мне иногда нравится из себя наглого строить. В школе вон часто прокатывало… и с Серёжей тоже.       — Золотой человек! — с придыханием сказала мама и обернулась в сторону двери, за которой должен был сидеть Боб. — Стёп, ты себе только представь: ведь он же нашему Макару уже даже и никто, не тренер… Их ничего не связывает, а ведь пошёл навстречу!.. Надо его как-нибудь отблагодарить будет.       Но папа маминых восторгов почему-то не оценил. (Зря! Боб — классный чувак, и мне с ним очень повезло!) Хрюкнул так, что воздухом подавился, и с выпученными глазами уставился на мать:       — Ну, знаешь!.. Валя… Благодарить ещё?! Вот уж мы этого делать точно не будем!       — Конечно, вам и не надо! — чего это его так задело всё, я вообще не врубился. — Я Боба, Борис Борисыча то есть, сам отблагодарю. Мне несложно.       Ха! Сказал, а сам до сих пор думаю, что так, как Боб со мной возится и как вообще заботится обо мне, так, блин, не каждый будет. А мы ведь с ним не муж и жена, как мои родители, например. И как за такое человека благодарить надо, я толком даже и представить себе не могу. Если только таким же отношением… Ну, буду стараться, чего уж!       Отец после моего обещания почему-то схватился за голову и пробормотал что-то вроде: «О, да! Уж я не сомневаюсь!..» Хрен знает, что он имел в виду, я не стал уточнять. Наверное, его поразило, что Боб тут, в больнице, весь день торчит, меня караулит. Ну, я тоже поразился — врать не буду. И очень меня это тронуло. Бобби, Бобби, любимый мой Бобби… Надеюсь, я тоже смогу отплатить тебе чем-нибудь хорошим.       Итого, родители мои, убедившись, что я не один и будет кому меня до Василисы подкинуть, вскоре ушли, а сразу после них в палату вошёл Боб. Вполне бодрый (наверное, хорошо поспал!) и даже весёлый. Помог мне собраться и мы поехали домой.       По лестнице я без проблем поднялся сам (правда, держась за перила, и с тростью — нога всё-таки ещё болит), а дома стал потихоньку расхаживаться по квартире: долго я этой палкой пользоваться не собираюсь, надо уже к нормальной жизни возвращаться. Боб занялся ужином, я, чтобы было веселее, включил музыку… и чуть не прозевал телефонный звонок.       Крикнул Боба, который из-за шума воды и моего Пинк Флойда ничего толком не слышал, и стал ходить дальше. Только вот с того самого момента, как Боб взял трубку и сказал: «Алё!», мне сделалось не по себе. Совсем не по себе. Я забыл про свою ногу, полностью вырубил магнитофон и без всякого стеснения остановился прямо за спиной у Боба — слушать его разговор.       Сначала Боб говорил одними обрывками (и даже не столько говорил, а слушал), и со стороны нельзя было точно понять о чём у них там речь: «Да… да… Саша, конечно, я помню… Спасибо, я очень тебе признателен… Да, я понял… проводили досрочно… на заслуженный отдых… Конечно, шесть лет прошло… да… Ты знаешь, как я ждал… Но…»       И тут меня словно в солнечное сплетение ударили. Я, блин, ни слова не слышал, что говорит Бобу собеседник, и я даже пытался убедить себя, что не могу этого знать… Но, бл…ть, я знал! Я не знаю как это объяснить, но я знал! Я знал всё, что на том конце провода говорит этот Саша, и даже то, что через секунду ответит ему Боб. Поэтому, когда Боб сказал: «Саш, я очень благодарен тебе за поддержку, и тогда, и сейчас, и за то, что ты для меня делаешь… Но обстоятельства…» я просто протянул руку и нажал на рычаг. Слова «обстоятельства изменились, я не смогу» Боб говорил уже в пустоту.       Чёрт, видел бы ты тогда его глаза, Дневничок! У меня слов не хватает, чтобы описать этот взгляд, да и я не знаю, кто бы смог. Это… это как если бы человеку, который провалился в глубокую яму и давно там сидит и не может сам выбраться, протянуть руку или верёвку скинуть. И он смотрит на эту руку или верёвку и до конца не верит, боится поверить, что всё, его вытащат сейчас. Знаешь, Дневничок, в такой ситуации, если ты там, сверху этой ямы, обманывать нельзя. Даже если рискуешь свалиться сам.       — Перезвони ему, — я почти не слышал своего голоса, когда это сказал, так у меня уши заложило. — Если ты знаешь номер, перезвони и скажи, что согласен.       — Макар, я… — Боб замотал головой. На моё бесцеремонное поведение даже и не подумал обидеться. — Я не вернусь без тебя.       Телефон зазвонил снова. Я по-прежнему держал пальцы на рычагах, а Боб не пытался мне помешать. Только взгляд его был всё такой же, почти непереносимый.       — Я не поеду в Москву один, — повторил Боб. — Это исключено.       Дорогой Дневник! Я и сейчас не уверен, что сделал правильно. Может быть я совсем скоро пожалею о своём решении, но… Чёрт меня дери, я рискнул!       — Со мной, Бобби. Мы поедем в Москву вместе. Я обещаю тебе!       Я убрал руку от телефона и почти без сил плюхнулся рядом на кресло. Колотило меня как при гриппе, и даже здоровая нога вдруг начала болеть. Вот что значит нервы, Дневничок! Блин, да я сам от себя такого не ожидал!       А уж что тут с Бобом твориться начало!.. Он чуть ли не из штанов перед телефоном выпрыгивал — с таким энтузиазмом заверял этого Сашу, или как его там, что готов приступить к работе хоть завтра и уже буквально сидит на чемоданах, чтобы двинуть на Москву. Как Наполеон, ё-моё! Но, надеюсь, с лучшим итогом.       Когда закончил, накинулся на меня с поцелуями и прямо на том же кресле, где я сидел, трахнул — и подготовиться не дал, сказал, что нечего на ерунду время тратить: у нас, типа, много дел впереди. Не ну, так-то я согласен: долбить меня — дело важное, но только ли это имел в виду Боб?       Оказалось нет — не успел он кончить и толком отдышаться, опять за трубку схватился, снова в Москву звонить. На этот раз уже не Саше и вообще не в спортшколу, а людям, которые всё это время у него его хату снимали. Дал им две недели, чтобы новое жильё себе найти.       Потом опять позвонил — уже своей квартирной хозяйке. Сказал, что в конце месяца отчаливает по месту постоянной прописки и готов окончательно рассчитаться с ней двадцать седьмого августа (блин, это ж сразу после моего Дня рождения!).       Последний звонок был репетитору: профессору Боб сообщил, что, через две недели вынужден будет распрощаться с ним навсегда, поскольку с сентября он со своим любимым племянником (тут я почувствовал, что у меня не только лицо горит, но ещё и уши) переезжает в Москву на постоянное место жительства.       Ну и, как финал всей этой суматохи, Боб потащил меня на кухню пить шампанское и есть остывший уже ужин. Я после наркоза пить не рискнул, но Боб по этому поводу совершенно не расстроился:       — Ну и ладно, малыш, ещё успеешь на новом месте отметить! — сказал он и чокнулся своим бокалом с моей чашкой, в которой чай был. — Новая жизнь начинается, ты скоро совсем взрослый станешь! Теперь нам с тобой осталось несколько раз в Москву скататься — мне надо оформляться начать, Сашка сказал: уже можно. А тебе техникум поищем подходящий. Ну и здесь ещё кое-какие дела надо порешать успеть: документы из школы забрать и с военкоматом разобраться. Я тебе прописку у себя сделаю, там на учёт встанешь. Ну и с травмой твоей… Я думаю, мы тебе сможем белый билет сделать.       — Бобби… — это всё, что я смог сказать.       У меня от его активности и планов и сейчас голова кругом. Даже не верится до конца, что всё это на самом деле происходит.       А ещё я вспомнил одну очень важную вещь. И реально струхнул, что если скажу её, то всё у нас отменится и развалится. Но сказать было надо.       — Бобби… Бобби, прости…       Боб сразу напрягся, а я — ещё больше!       — Что такое, Макарушка?       — Боб, я очень хочу с тобой поехать, я вообще с тобой куда угодно готов — не только в Москву, даже в Южно-Сахалинск какой-нибудь или в Петропавловск Камчатский… Да хоть в деревню на край света! Только вот…       — Что?!       Боб по ходу так перепугался, что, наверное, подумал, что я всё назад отыграть хочу. Вскочил со своего места, сел рядом и взял меня за обе руки.       — Говори, родной, не бойся! Обещаю, мы всё решим!       И я сказал:       — Боб, я не один. Я… с прицепом.       Блин, Дневничок, я чуть не заржал, несмотря на всю серьёзность момента — такое у Боба было лицо!       — Макар, но у тебя же нет детей… — выдал наконец Боб, всё ещё в полном ауте.       — Детей нет. А Эл… есть. Я не могу его оставить тут, Бобби, пойми! Он загнётся в этой школе, а я обещал ему, что не брошу…       Боб замолчал и уставился в пустоту. Минуту, наверное, так сидел, хотя мне показалось, что полчаса, не меньше. Я уже мысленно успел распрощаться и с переездом в Москву, и с нашим совместным будущим, да чуть ли не с жизнью! Потому что, ну какая у меня жизнь без Боба? А оставить Эла навечно в этой чёртовой школе и жить счастливо сам я бы тоже не смог.       — Знаешь, — сказал наконец Боб. А я даже дышать перестал. — У меня ведь большая квартира. Двадцать и пятнадцать метров комнаты… Изолированные. В маленькой вполне бы мог жить Эл… Как ты считаешь?       Боб снова взял меня за руку и виновато (бл… ну в чём он виноват?!) улыбнулся. Твою ж мать, Дневничок, это как же он хочет со мной жить, что согласился на такое! До сих пор поверить не могу. Но если ты думаешь, что я после этого бросился ему в ноги стал за всё благодарить, то хер! Потому что Эл — не единственное моё условие.       — А у Эла есть Элечка, — сказал я. — И он тоже не может её оставить.       Теперь Боб не выглядел испуганным (хотя я, скажу честно, пересрался бы от одной мысли, что моя квартира превратится в коммуналку), только ещё больше удивился:       — Элечка — это тоже андроид?       — Нет. Сенбернарша. Я вроде рассказывал.       Боб засмеялся. Ну ещё бы — жить с андроидом и собакой это не тоже самое, что с двумя андроидами!       — Ох, Макар, да пускай берёт свою собаку! — сказал он, вытирая с глаз слёзы. — Я, знаешь, люблю собак. Если они не кусаются, конечно!       — Нет, что-ты! — я стал его успокаивать. — Она добрая. И трусоватая. Сама, чуть что, пугается и к Элу на ручки лезет. Лично видел!       — Тогда совсем хорошо! А больше у вас никого нет, кого с собой брать надо? — спросил Боб в шутку. Ага, в шутку, как же!       — Есть.       Боб хмыкнул и посмотрел на меня с интересом. Видимо, больше я его уже ничем ни напугать, ни удивить не мог.       — И кто же?       — Кот.       — Кот?! Всего-то? — Боб опять прыснул. Думаю, это нервное было.       — Он большой. И рыжий. Его зовут Бобби. Это мой кот.       — Да ты что? — Боб резко перестал смеяться и как-то странно на меня посмотрел. И тут я понял: я ведь ему не рассказывал!       — Ты не подумай, это я не нарочно, чтобы тебя задеть, так кота назвал. Просто мне так плохо было, а тут объявление, что кота отдают… в добрые руки… Ну, я же добрый? Не злой уж точно! И я решил, что почему бы и нет? Приходишь домой, а он тебе радуется… И я пошёл. А там здоровенный такой котяра сидит, и весь рыжий! Очень красивый! Ты увидишь, тебе сразу понравится. Точно говорю! И хозяева такие: «Это Борис. Можно Борис Борисович. Но лучше Боб». Я и взял. Как не взять-то? Он со мной спит, Бобби мой, на подушке, я ему специально вторую достал…       Боба мой сбивчивый рассказ даже растрогал (наверное, очень живо моего котика себе представил!), так что он меня обнял и сказал:       — Конечно, мы возьмём с собой кота! — Потом засмеялся куда-то мне в шею и пропел: — Чижика, собаку, петьку-забияку!       Я сначала не врубился, что за Петька такой и причем здесь чижик, а потом и сам заржал: нас и правда большая компания в далекие края собралась!       Больше мы о делах сегодня не говорили — только о всякой ерунде вроде содержания собак и кошек. А ещё пили и закусывали. Боб очень быстро уговорил шампанское и принялся за коньяк, а я, пока он совсем не окосел, потащил его в постель. Думал — трахну, но не успел: Боб от выпитого (а наверное даже больше от всех сегодняшних переживаний) почти сразу вырубился. Поэтому я просто стянул с него трусы и спустил ему на задницу — ну не трахать же мне его спящего!       Зато, дорогой Дневник, я всё тебе рассказал. Как представится случай, подклею эту тетрадь и может быть напишу ещё. Но когда — не знаю. У нас и правда много дел, а всё надо до моего Дня рождения успеть. Родителям, кстати, я всё (ну, не совсем, конечно, всё, а про переезд в Москву только) двадцать шестого расскажу (Боб меня в этом поддержал), когда уже совершеннолетним стану.       Так что пока-пока, я спать (пока Боб опять сильно храпеть не начал). Как всегда твой М.Г., на пороге взрослой жизни.       P.S. А какой я всё-таки молодец! Как жопой чуял — нельзя мне в больничке ночевать, домой надо! А ведь остался бы и всё — прозевал бы звонок, и Боб бы от своей мечты вернуться в Москву отказался. И не был бы сейчас таким счастливым. А может и вообще никогда бы не был. И ещё повезло, что Боб, пока меня ждал, домой не поехал, а всё время рядом был. Потому что этот Саша из хоккейной СДЮШОР, оказывается, ему ещё днём звонил. Такие дела, Дневничок. Рука судьбы, не иначе!