Часть 26
29 августа 2023 г., 22:25
16 августа 1982
Это я, конечно, очень наивным был, когда думал, что Боб по мне два года сох и только дрочил долгими одинокими вечерами. Нифига подобного! Приветствую тебя, дорогой Дневник! Честно говоря, не собирался пока ничего писать, потому что все наши дела ещё в процессе, и ничего не закончилось, но я сегодня был дома, в смысле у родителей — надо было приписное свидетельство и свидетельство о рождении взять. Заодно подклеил тебе всю ту писанину, которую накатал у Боба на листочках. А когда вернулся, понял, что кое-что у меня прям накипело, и надо поделиться. В общем, были мы в Москве. Боб написал заявление о приёме на работу в свою спортшколу, и они даже подготовили приказ, только без даты — ждут его трудовую. Зато представили коллективу, и те, кто Боба помнит, были очень рады его возвращению. Как Боб был рад, я говорить не буду — и так понятно. Ещё я (с Бобом, блин, за ручку!) ходил в техникум, общался с «приемной комиссией» из двух человек, и они сказали мне: приноси аттестат о неполном среднем, и первого сентября ждём. А я даже толком название техникума и специальность не запомнил, прикинь! Потом Боб повёл меня к врачу. Не в обычную поликлинику, а при какой-то больнице, и в конце приёма сунул доктору конверт (я, честно, охренел, потому что… за что?!) Доктор, кстати, осмотрел мою ногу, изучил все снимки и выписки, которые мы ему дали, и почти слово в слово повторил то, что мне говорили раньше: восстановление идёт хорошо, нужна физиотерапия, про профессиональный спорт придётся забыть. Правда добавил, что может сделать так, что медкомиссия в военкомате признает меня негодным к строевой службе в мирное время. Белый билет, короче, оформит. Боб этим предложением заинтересовался куда больше меня и сказал: надо обязательно! Потом они с доктором попросили меня подождать в коридоре и минут пятнадцать что-то обсуждали наедине. Ну и вдобавок хочу тебе сказать, что жили мы не у Боба в квартире — его жильцы ещё вещи свои оттуда перевозят — а у какого-то приятеля Боба. Жена этого мужика постелила нам в комнате, где телевизор (у них трёшка), и очень извинялась, что на одном диване: раскладушку им предыдущие гости сломали. Я этому факту только рад был, а дети хозяев, парень с девицей моего возраста, предложили, чтобы мы на их кроватях спали, а сами они на пару ночей так уж и быть вместе на диване перекантуются. Мы с Бобом естественно отказались: не хотим, типа, ещё больше их стеснять и доставлять неудобства, нам и так неловко. Ха, знали бы они!.. Но ты, дорогой Дневник, наверное, хочешь спросить: что же такого необычного в походе к врачу, посещении техникума и ночёвки у друзей на хате? Это ж всё дела житейские, и чего мне тут возмущаться и рвать волосы на жопе? А я тебе скажу чего: директор техникума, доктор в больничке и хозяин квартиры, где мы останавливались — это всё бывшие любовники Боба! Надеюсь, что бывшие. Началось всё с того, что я спросил у Боба, почему мы идём именно в этот техникум, а не в какой-нибудь другой. Боб сначала стал что-то говорить о том, что мне потом будет просто поступить в инженерно-строительный и что это именно то, к чему у меня есть способности (это я офигел, конечно!), а потом сказал: — Макарушка, зато туда тебя точно возьмут и не выгонят, если ты хоть немного стараться учиться будешь! На мой законный вопрос: «почему?» Боб замялся и нехотя сказал: — Директор техникума — мой друг. Очень давний и очень… хороший. Я (в шутку, блин!) спросил: — Ты, что, с ним спал, Бобби? — Да, — сказал Боб. Тут я надолго выпал в осадок: Боб спал с директором техникума!.. Как я сразу-то не догадался — он ведь мне даже никаких других заведений выбрать не дал, сразу туда рванул. А хрен этот лысый так и стрелял в Боба глазками своими заплывшими! А второй, рядом с ним который, заместитель по учебной работе, то на Боба, то на меня, а то на начальника своего зыркал. Не иначе как директорский заместитель — его же и любовник по совместительству. Одни пидарасы кругом, короче. Боб, конечно, сразу принялся меня успокаивать и уверять, что с этим директором у них никогда ничего, кроме секса не было, и они действительно больше друзья, чем любовники, и вообще уже года полтора как ни разу не трахались. И не будут. Потому что у Боба есть я, а кроме меня, ему никто типа и не нужен. Ну, я сделал вид, что поверил. (Ладно, я на самом деле ему поверил, чего уж тут. Я не могу не верить Бобу). А директор, я его имя-отчество так и не запомнил, по словам Боба, даже шепнул ему, что мы очень хорошая пара с ним, и он очень за нас рад. Ну, хрен знает, пусть так и будет. В общем, у меня немного отлегло от сердца, и я, чисто чтоб сбросить напряжение и поржать, сказал: — Ладно, проехали, Бобби! Я в курсе, что ты не девственником мне достался. С доктором-то, я надеюсь, ты не спал? Боб смеяться не стал. — Боб?! — завопил я уже без всякого намёка на юмор. — Это старая история, родной мой. И не очень весёлая. Хорошо, что мы в машине в тот момент сидели, а Боб её в каком-то глухом месте припарковал — со стороны некому было слышать, как я трехэтажным матом ору. Боб меня в охапку схватил и к себе прижал: — Любимый мой, пожалуйста, просто выслушай меня, — сказал Боб, когда я немного успокоился. — Я ведь мог просто соврать тебе и ничего не рассказывать. Но я не хочу тебя обманывать. — Ладно, валяй, рассказывай свою историю о вашей большой и чистой любви с хирургом-травматологом! — почти сразу сдался я. Просто решил, что лучше уж знать правду, чем не знать и строить себе какие-то иллюзии. Потому что получается, я у Боба не то что не единственный, а даже боюсь себе представить, какой по счёту! В отличие от меня Боб-то пользовался успехом. Чему здесь удивляться, впрочем? Короче, история оказалась и правда грустная. Давно, когда Боб сам ещё играл в хоккей, он получил на тренировке травму — неудачно упал и сломал себе копчик. Угодил на целых три недели в больницу, и вот там на отделении повстречал молодого доктора, который был его лечащим врачом. И от скуки… решил его соблазнить. Сначала и сам не верил, что получится — у доктора-то ведь кольцо на пальце — но, раз делать-то всё равно нечего, день за днём в таком нелёгком деле тренировался (спортсмен ёпта!) Наконец все эти взгляды, улыбочки, намёки, прикосновения дали результат: в день выписки доктор сам взасос целует Боба в смотровой и назначает ему встречу. Боб встречался с ним охотно — доктор даже квартиру для этих свиданий снял. Но где-то через полгода Бобу надоело: они были слишком разные — врач и спортсмен. Да и возраст опять же сыграл свою роль: врач хоть и был молод, но Боба на десять лет старше (вообще не понимаю, в чём проблема?) Итого, общих интересов нет, круг общения у каждого свой, да и в постели для темпераментного Боба доктор не то чтобы половой гигант оказался. Боб приуныл и решил порвать с травматологом навсегда, тем более, что трахаться у него и так было с кем (здесь, Дневничок, у меня кончаются все цензурные слова и начинается сплошной мат, который я опускаю — я тебе обещал, я помню). Только вот доктор расставаться не хотел — бедняга успел по уши влюбиться в Боба и даже развёлся на этой почве с женой. А та в свою очередь озлобилась и запретила ему видеться с ребёнком. И тут, в довершение всех бед, ещё и Боб нахер посылает. В общем, несчастный травматолог с разбитым сердцем загремел прямо в соседнее отделение, то есть в кардиологию, в предынфарктном состоянии. А у Боба неожиданно начала просыпаться совесть (и если он мне не соврал, то с тех пор он очень ответственно подходит к отношениям, даже к случайным связям). С доктором он расставаться передумал и даже пообещал по первому же его требованию бежать ложиться к нему в койку, но взамен договорился, что отношения у обоих будут свободными. Доктор тоже подумал и решил, что уж лучше так, чем никак, а Боб пришёл к выводу, что «свой» врач — штука в жизни мега полезная и разбрасываться такими связями глупо. Так они и встречались изредка на протяжении десятка, если не больше, лет, пока скандал в спортшколе (и первая в жизни влюблённость самого Боба) не вынудили его бежать в далёкий областной центр, то есть в мой родной город. Доктор за это время сделал у себя в больнице неплохую карьеру и очень помогал Бобу (и всем его друзьям и знакомым) со всякими медицинскими делами, где требуется блат. И ни разу не взял с Боба за свои услуги денег. (В этом месте его рассказа я, как ты догадываешься, здорово напрягся). — Ты ему конверт дал, чтобы он меня проконсультировал и с белым билетом помог. Я видел, Боб, — сказал я в надежде, что Боб со мной согласится, а мои опасения окажутся напрасными. Боб вздохнул и молча вынул из кармана злополучный конверт с пачкой купюр. — Не злись на меня, малыш. Белый билет сделать не так просто, а деньги нам ещё пригодятся. Я увольняюсь, и мне придется вернуть часть отпускных, а новая зарплата ещё когда будет… Да и квартирантов больше нет. Блядь! Прости, Дневничок, но это не ругательство, это, блин, Боб! Мой Боб! Да, он не хотел говорить подробности, и я его фактически заставил, но, бляха-муха, Боб сам обещал не врать мне и ничего от меня не скрывать! В общем, когда они выгнали меня из кабинета, доктор сказал, что никаких денег он от Боба не возьмёт и даже, если нужно будет, заплатит кому надо сам и задействует свои связи в военкомате, но белый билет у меня будет. Правда, взамен и он хочет от Боба маленькой благодарности. В конце концов, они давно не виделись, и он очень по Бобу скучал… Ага, ты правильно понял, Дневничок: пока я там как дурак ждал за дверью, Боб… сосал травматологу. Как же мне было больно и обидно узнать об этом! Даже сейчас стоит представить Боба на коленях перед этим доктором, хочется то ли морду ему (им обоим!) набить, то ли плакать. А на самом деле — всё это вместе. Не хочу, чтобы Боб к кому-то ещё прикасался. Только вот что я сделать-то могу? Послать Боба на хер? Ну, это как два пальца об асфальт. Ломать — не строить, сам понимаешь, в том числе и отношения. Пошлю его, а потом, видимо, сам вскроюсь. Потому что не смогу я без Боба, не смогу… Ну и Эл, опять же. Я обещал вытащить его из школы, а сейчас Боб — единственный шанс для меня это сделать. Эла я ни в коем случае не брошу, он для меня всё равно что младший брат. А со временем, я не знаю, конечно, но мне кажется, что он мне как сын будет. Почему нет? Других-то детей я точно не заведу. Вот, вспомнил сейчас об Эле, и так его увидеть захотелось! Я скучаю, и он мне даже иногда снится. Или не он, а Серёжа… Чёрт, я сам не знаю! Наверное, всё-таки они оба, я скучаю по обоим. Не думай, Дневничок, что раз я ничего не пишу тебе о Сыроежкине, то я его забыл. Нет. Я думаю о нём каждый день, и иногда даже по нескольку раз. Где он, чем сейчас занимается, чего хочет, о чём мечтает? Мне всё интересно. Но я не звоню и не спрашиваю — ни ему, ни другим, кто мог бы мне о нём рассказать. Потому что мне будет больно опять привязаться к нему, и ещё я боюсь, что с новой силой начну испытывать чувства, от которых мне с таким трудом удалось избавиться (конечно я вру: нифига я от них не избавился, просто подавил). Так что если так подумать, то я ничем не лучше Боба. Он отсасывает у другого мужика (ради меня, между прочим, чтобы я в Афган не попал! Ну и чтобы сэкономить нам немного денег тоже), а я втихаря мечтаю о бывшем лучшем друге. И ещё вопрос, кто из нас поступает хуже. Боб, кстати, после того случая с врачом, только и делает, что ко мне подлизывается. Подарочки мелкие дарит (и не только мелкие — джинсовку вот купил и импортную футболку с принтом, так что я теперь модник!), называет особенно ласково и чуть что сам старается мне отсосать (правильно — лучше мне, чем этому доктору!) Вот за последним занятием нас и застал очередной Боббин «друг», тот самый, у которого мы остановились. Как я тебе уже говорил, нас положили на диване в отдельной комнате. Только вот комната эта была проходная, и чтобы из двух других попасть хоть в кухню, хоть в туалет, надо было пройти через неё. Мы с Бобом, естественно, это всё прекрасно понимали, и пока хозяева ночью ходили пить, писать и ещё какой-то хренью в местах общего пользования заниматься, мы лежали, как солдаты, смирно и на гигиеническом расстоянии друг от друга. Но часа в два ночи, когда все уже вроде как угомонились, а я почти уже спал, Боб начал меня целовать и очень нежно гладить по попе. Я завёлся и, честно говоря, готов был уже и дать ему, прямо так, без всякой подготовки, но Боб не стал — всё же трахаться под носом у хозяев, да ещё зная, что они после нас будут стирать постельное бельё и могут заметить на нём то, чего им лучше бы не видеть, затея, прямо скажем, идиотская. Но ведь хочется же! Боб сказал: «Не плачь, маленький, сейчас всё будет!» (Ага, он иногда такое скажет, хоть стой хоть падай! Я, если что, и не думал плакать) и с головой залез под одеяло. И вот, значит, дорогой Дневник, лежу я, мой член у Боба во рту, а сам думаю только о том, как бы не спускать подольше, чтобы удовольствие продлить, и дышать потише, а то мы всё-таки не одни в квартире, а сдерживаться я не привык. Глаза прикрыл, простыню в руках от напряжения комкаю. И вдруг слышу: — Ребята! Ну вы, блин, даёте! От шока глаза открыл, рот захлопнул, куда бежать не знаю. А Боб у меня так между ног под одеялом и сидит. Хорошо хоть сосать перестал. — А если б не я, если б Катька моя вас застала? Или дети? — продолжил Дима (так при встрече представил мне его Боб) и я, честно, стал ждать, что он вот-вот погонит нас ссаными тряпками в чём мать родила на улицу. А вещи с балкона следом выкинет. Хотя выглядел Дима при этом вполне дружелюбно и, по-моему, едва не ржал. Тут из-под одеяла выполз Боб, вытер рот, отдышался, чмокнул (!) меня в нос и, обращаясь уже к своему приятелю, громким шёпотом сказал: — Димка, твою ж мать! Ты меня так до инфаркта доведёшь, а мальчика импотентом сделаешь! Надо как-то поаккуратнее, что ли, нежно, любя… Дима стал давиться от смеха, а потом кивнул в сторону кухни и сказал: — Ну пойдём стресс снимем! Завтра суббота, так что можно. Только портки наденьте, оба! В общем, уже через пару минут мы в трусах (все втроём!) сидели на кухне за плотно закрытой дверью, а Дима разливал по рюмкам коньяк. И слово за слово Дима и Боб (которого он иначе как Борюсик не называл) ударились в общие воспоминания. Я пил мало, а слушал много — там вообще было чего послушать. Боб познакомился с Димой за пару лет до своего отъезда на одной из московских плешек — оба искали секса без обязательств. Ну, Боб всегда только его и искал (боялся повторения истории с доктором), а Диме просто иногда нужен был крепкий мужской член. В заднице. Так-то он примерный семьянин и любящий муж и на других мужиков у него даже и не вставал никогда, но вот была (и есть) у него такая особенность — любовь, доходящая иногда до умопомрачения, к пассивной роли. Актив Дима только с женщинами. Боб, сам будучи универсалом, такому партнёру как Дима только обрадовался — тот обожал свою жену и на чувства Боба не претендовал никоим образом. И они подружились, что удивительно, не только организмами. Дружат до сих пор, регулярно созваниваются и готовы при надобности оказать друг другу всяческую помощь и поддержку. — Твой Борюсик — мировой парень! — вздохнул окосевший и расчувствовавшийся Дима и налил мне ещё коньяку. — Давай, Макарыч, на брудершафт! — Мне пришлось выпить. — А как он дружить умеет!.. Ну, я-то теперь знаю как и, в отличие от Димы, никаких восторгов по этому поводу не испытываю. По мне так лучше бы Боб вообще друзей не имел, как я о нем раньше думал, чем так вот. — Но, заметь, у Борюсика все друзья — нужные, — не унимался Дима. — С каждого что-то имеет… — Ну, Дим, ну что ты из меня приспособленца делаешь, — поморщился Боб. — Я не такой… Но Дима, похоже, слушал только себя: — Каждого… С каждого имеет! Но и сам даёт… — Боб стукнул себя рукой по лбу, я просто за голову схватился. — В смысле сам много даёт, а не только пользуется, — поправился Дима. — Дочку вот мою в хорошую больницу устроил, когда у неё с сердцем проблемы обнаружились — вылечили! А сынок, дурень, в школе самодельную петарду взорвал и дверь в классе подпалил — кто его из милиции вытащил, так что на учёт не поставили? Правильно — он! Всё он, Борюсик мой… Ну, твой теперь. Дима опрокинул очередную рюмку и смачно поцеловал Боба в губы. Наши ночные посиделки мне окончательно перестали нравиться. — Эх, Макарыч! — Дима засосал уже меня, но, к счастью, быстро отвалился: я даже не успел до конца себе наш кухонный тройничок нафантазировать. — Повезло тебе с Борюсиком, ох, повезло! С ним не пропадёшь! Ты его, главное, береги, а то мало ли… — Я его сейчас спать положу, можно? — я встал из-за стола и потянул за собой Боба. Боб согласно икнул. — А то нам завтра домой, Бобу за руль. Надо протрезветь, отоспаться… Дима что-то сказал нам напутственное вслед, но я его не слышал — я пошёл укладывать Боба в кровать. Потому что Боб тоже успел здорово набраться — шатался, натыкался на все углы в квартире, и при этом всё время повторял мне заплетающимся языком: «Видишь? Меня надо держаться… Я па… полезный! Н-не пропадёшь! Так Димка сказал… Он точно знает!..» А под конец, уже засыпая, пробормотал: «Малыш, а ты меня правда любишь?» Я сказал: «Правда, Бобби, я тебя очень люблю!» и открыл глаза уже утром. Вот так мы и съездили в столицу нашей Родины, город-герой Москву. Пока-пока, Дневничок, будет что нового, обязательно напишу! Твой М.Г., которому муж достался с богатым прошлым.~~~
17 августа 1982
Бляха-муха, родители съели мне весь мозг! Привет, Дневничок! Это какой-то кошмар, не знаю, что на них нашло вообще. До этого, главное, всё нормально было, они только моим здоровьем интересовались, а сегодня позвонил и такое в свой адрес выслушал! В основном отца прорвало. Мать-то ещё ничего, всё больше моей ногой интересовалась и спрашивала, хорошо ли меня Василиса кормит (конечно, хорошо! Боб вообще готовит классно, и я у него кое-чему научился), а вот отцу как будто шлея под хвост попала. Как начал про мои дальнейшие планы на жизнь спрашивать, так его не остановить было: — Скоро школа, — говорит, — начинается, ты возвращаться планируешь вообще или так у Василисы своей жить и останешься? А я ему: — Конечно, я учиться буду! — где — специально не сказал. — Без образования, — говорю, — сейчас вообще нельзя. Он: — Ну хорошо, что хоть это ты понимаешь! — А потом такой: — Тогда возвращайся домой и готовься к учебному году — две недели осталось. Ну, я, естественно, не понял, чего вообще за наезд такой: — Чего к нему готовиться-то? Я никогда не готовился. А тетрадки и ручки у меня и так ещё есть. И тут он вдруг: — Макар, ты должен понимать — в этой жизни ты можешь рассчитывать только на себя. Ну ещё на нас. А никакие тёти и дяди ничего для тебя просто так делать не будут! Ну, я молчу, потому что к чему это он, в натуре не врубаюсь. — Пап? Ты чего вообще? — Того! Школу, говорю, закончить надо! А потом уже о любовях всяких думать! Смотри, как бы потом локти кусать не пришлось! С твоими авантюрами. Я, честно, не знаю, почему мою жизнь у «Василисы» он назвал авантюрой. Со стороны всё это должно выглядеть обычно и даже скучно. Когда я рассказал о папиных закидонах Бобу, он даже спросил, не может ли быть так, что мои родители о чём-то догадываются? Но, блин, конечно не может! Они бы тогда уже давно и меня, и Боба по стенке размазали. Причём Боба — в буквальном смысле. А так, получается, у папаши просто дурь какая-то, кризис среднего возраста, что ли? Хрен, короче, разберёт. Но в конце разговора отец странную вещь сказал: — Макар, ты ничего не хочешь нам рассказать? Я так офигел от этого, что невольно поверил, что Боб прав, и мои и впрямь в курсе и наших отношений, и моего предстоящего отъезда. Но потом быстро понял, что реально параноить начал. Потому что папа сказал: — Сынок, мы — твои родители и желаем тебе только добра. Поверь, нам ты можешь сказать всё. Мы тебя в любом случае поддержим. Не, ну разве мог бы он так, если бы знал, что я с мужиком трахаюсь? И не просто трахаюсь, а люблю его и собираюсь с ним жить? Вот и думай, дорогой Дневник. Потому что я тоже такое даже представить себе не могу. А теперь до завтра! В смысле, жди от меня новую порцию писанины. Завтра я с утра пойду забирать документы из школы и заодно заскочу домой — подклею тебе эти листочки. Пока-пока, до скорого! Как всегда твой М.Г., авантюрист!~~~
18 августа 1982
Итак, дорогой Дневник, я снова в Москве! С прошлого раза, что я тебе писал, прошёл всего один день, а мне кажется, что целая неделя — столько сегодня всего было! Сейчас уже глубокая ночь, мне на новом месте чего-то не спится, поэтому слушай мой рассказ. Утром мы с Бобом пошли по делам — он увольняться, а я забирать документы из школы. Ну, руководство клуба с Бобом, конечно, расставаться не хотело (ещё бы, такой тренер каждому нужен!), но навстречу пошло, и трудовую ему выдали сразу. А он им, соответственно, вернул половину отпускных в кассу, как и положено. А вот со мной пожелала общаться директриса — уговаривала остаться и подумать ещё и даже обещала как-нибудь помочь, если я совсем не смогу тянуть школьную программу за десятый класс. Но я был непреклонен — сказал, что выбрал себе техникум в Москве, после которого смогу точно поступить в институт, и вот прям сейчас туда переезжаю. Они, типа, меня ждут с аттестатом. В итоге она пожелала мне удачи и отпустила с миром. А после директрисы и канцелярии я заглянул к Элу. Он, бедный, сидел в своей каморке и со скуки подклеивал старые учебники, которые взял в школьной библиотеке, чтоб хоть чем-нибудь себя занять. Все большие и маленькие дела, которыми его нагрузило начальство, он за лето переделал и даже в одиночку отремонтировал учительскую. Я первым делом, чтобы немного поднять Элу настроение, спросил его про собаченцию: — Как Элечка-то поживает? Кушает хорошо? А шерсть не спутывается? — Хорошо! — просиял Эл. — И кушает тоже! Хотя правильно говорить «ест», но… Пожалуй, всё же кушает, она ведь такая лапочка! Знаешь, я тут недавно ходил в городскую библиотеку, и в одной английской книге, посвященной сенбернарам, прочитал, какой у них должен быть рацион, и вот, оказывается, я кормил её не совсем правильно. Представляешь, какой ужас?! Но я исправился, добавил некоторые масла, из тех, что можно купить или выжать самому… Ой, Макар, прости, пожалуйста, тебе ведь это наверное неинтересно совсем. — Ну что ты, мне всё интересно! — я даже почти правду сказал: как-никак, мне с этой псиной предстоит под одной крышей жить, надо ж знать, чего она жрёт. — Ладно, я же вижу! — засмеялся Эл. — Не буду тебя больше этой фигнёй грузить! — Блин, набрался же он словечек от школьников! Раньше всё как интеллигент в пятом поколении говорил. — Но видел бы ты, какая у неё шерсть! — Эл тут же «забыл» о своём обещании. — Длинная, шелковистая, лоснится, даже блестит на солнце! Блин, это у моего Бобби (который кот) на солнце шерсть блестит, а вот блестящих сенбернаров я ещё не видел. Или это Эл заливать научился? Боб, кстати, очень мне радуется, каждый раз, когда я домой захожу — трётся головой и боками и тарахтит как трактор. Я потом с ног до головы в рыжей шерсти бываю, и Боб (который не кот) смеётся и говорит, что я на самом деле кот-оборотень, и пока он не видит, обращаюсь в огромного рыжего кошака и хожу на четырёх лапах. Но когда-нибудь он меня за этим делом подкараулит и затискает до смерти! Чёрт, это было бы круто! Думаю, два моих Боба быстро найдут общий язык! Так. Чего-то я отвлёкся. В общем, после обсуждения Элечки и её внешнего вида, я сказал: — Эл. Ты только не пугайся и ни в коем случае не расстраивайся, но я сегодня ушёл из школы. — Как… ушёл? От недавней радости у Эла и следа на лице не осталось. Небось представил себе что я его бросаю и попрощаться зашёл. Я знаю, Эл в глубине души пессимист, каких мало. Хотя сам себя считает стопроцентным реалистом. Поэтому, чтобы его не мучить, я сразу перешёл к главному: — Эл, мы с тобой будем жить в Москве. — Что?! Ох, Дневничок, такого удивления на его мордахе я в жизни не видел! И пока он не пришёл в себя и не начал заваливать меня вопросами, я сам изложил ему суть дела: — Элек, как ты знаешь, сейчас я живу у Боба. А Боб москвич и все последние шесть лет только спал и видел, как бы домой и на своё прежнее место работы вернуться. И вот сейчас ему выпал шанс — его ждут в старой спортшколе. Но без меня он ехать отказывался, а я… Ну, я подумал и решил, что всё равно дальше в Москве учиться собираюсь, так что чего кота за хвост тянуть? Поеду сейчас, поступлю в техникум, а после него и в институт попасть проще будет. Но я тоже один не могу, я — только с тобой! И я сказал об этом Бобу, Эл, и он согласился: у него две отдельных комнаты есть. Да, самое главное — не бойся, Элечка поедет с нами. Насколько я помню, её же хозяйка только и ждёт, чтобы её насовсем в хорошие руки отдать? — Д-да… — кивнул Эл. И вытаращился на меня, как самый настоящий человек, который охренел настолько, что дар речи потерял. — А… Это… Ну… Блин, я даже испугался что он реально завис! — Макар, а… Б-борис Борисович, он точно не против? — еле-еле сформулировал свою мысль Эл. — Точно не против! И в доказательство своих слов, мы пошли с ним в учительскую и оттуда позвонили Бобу (он очень удачно оказался дома), и Боб лично подтвердил по телефону, что он только рад будет, если Элек станет жить с нами. И даже наличие кота и собаки его ни капли не смутит, потому что он тоже любит животных. И тут до меня дошло: я даже не поинтересовался, хочет ли сам Элек куда-то переезжать и жить вместе со мной и Бобом! — Эл, прости, я ведь не спросил, чего хочешь ты. Нехорошо как-то вышло, мне сначала надо было твоё согласие получить, — извинился я задним числом и не очень искренне. — Ну, — Эл с тяжким вздохом закатил глаза к потолку. — Я привык. Я робот и не имею права голоса. За меня всё решают биологические… организмы. Я так челюстью и хлопнул. Вот те раз, приехали!.. Биологические организмы, право голоса, бл…! Вдруг Эл скосил на меня взгляд, подмигнул и заржал, совсем как Сыроежкин в былые времена. А потом бросился на шею: — Ну, конечно, я согласен, Макар! Даже и речи быть не может… Ты ещё спрашиваешь! Да я куда хочешь с тобой, школу эту уже видеть не могу! — Но потом внезапно стал серьёзным: — Только вот как же быть, я ведь у них на балансе числюсь. Собственность школы и всё такое… А вот об этом я как раз думал: — Не переживай, Эл. Я уверен, что договорюсь с ними. Был школьной, а станешь моей собственностью. Чисто формально, разумеется! Но сделать мы это сможем не раньше, чем утром двадцать шестого августа: мне тогда исполнится восемнадцать лет. После встречи с Элом, Дневничок, я заскочил домой — подклеил тебе новые листы, потискал Бобби и, стараясь, чтобы никак не выдать родителям то, что я у них был, поскорее свалил из квартиры. И столкнулся на лестнице с Сыроежкиным. Ох, теперь я понимаю, что примерно чувствовали древние греки, когда описывали в мифах своих богов или делали их скульптуры. Я увидел Серёжу и еле удержал себя от того, чтобы не рухнуть перед ним на колени — не с какой-то неприличной целью, а так, от восхищения. Он… прекрасен. Он всегда был прекрасен, но сейчас и правда мне одно сравнение на ум приходит — златокудрый Аполлон. Извини за пафос. Последний раз я видел его два месяца назад, когда ещё лежал в больнице, и тогда просто не мог оценить всей его красоты, мне было не до этого. А может, за эти месяцы я немного отвык от него, а он действительно изменился и стал ещё лучше (я тоже не знаю куда уж лучше, но факт!) Он как будто бы стал ещё выше и шире в плечах, а его волосы прилично отросли и выгорели на солнце. Он весь (по крайней мере то, что я мог видеть) был покрыт ровным бронзовым загаром (такой бывает у Боба летом, а я вот не загораю — просто краснею, как варёный рак) и, если можно так сказать, светился изнутри. Его кожа светилась и его глаза тоже и, самое главное — его улыбка. Да-да, он улыбнулся мне! Представляешь? А я не смог ему улыбнуться. Застыл как статуя, но не греческая, конечно, а сильно попроще что-нибудь, и только рот раскрыл и глаза на него вылупил — идиот идиотом. Раньше я ему при встрече всегда говорил «Привет, Сыроежкин!», а он мне отвечал: «Ну, здравствуй, Гусев!». Сегодня я еле прошептал его имя: — Серёжа… — Макар! — Серёжа улыбнулся ещё шире, поднялся на несколько ступенек и встал вровень со мной: он действительно немного подрос. — Ну, как ты? Смотрю, уже во всю на своих двоих бегаешь! Поздравляю с выздоровлением! Он протянул мне пожать руку, а я слишком поздно понял — мне нельзя было к нему прикасаться! Я уже давно смирился с мыслью, что никогда в жизни не дотронусь до него, а тут такой подарок судьбы! Я вцепился в него мертвой хваткой и, пока он не успел испугаться и сбежать, что есть силы прижал к себе. — Я… забрал документы из школы, — сказал я. — Мои ещё не знают, не говори им пока… Я сам, через неделю, когда восемнадцать исполнится. Серёжа отстранился от меня, нахмурился, мне даже показалось, что обиделся, и спросил: — Да? А куда ж ты тогда? В путягу, что ли? Зря, получается, целый год здесь торчал… Обидно же, может, доучишься? — Я в техникум. Завтра надо аттестат о неполном среднем им отнести. — Понятно… Серёжа опустил голову и замолчал. Наверное, я и правда его чем-то обидел… Но я не хотел! — А на Днюху-то хоть позовёшь? Честно, я не ожидал такого вопроса. Что мне было ему сказать? — Серёж, я… Я сейчас не живу здесь. Я там… У Василисы. Наверное, я даже отмечать не буду… Ну, по крайней мере день-в-день. Максимум вечером к родителям заскочу… поговорить. — Понятно… — повторил Серёжа, вздохнул и совсем помрачнел. Конечно, вот тут я его точно обидел… Эх, как же мне жаль! Совесть до сих пор мучает, но как по-другому было, я не знаю. Двадцать шестого мне действительно будет не до праздника. — Ну, а как ты, Серёж, как лето провёл? — в свою очередь спросил я. Он пожал плечами и как-то совсем равнодушно произнёс: — Нормально. Гулял, купался, фигнёй маялся. — А девчонки? Ну, с которыми ты встречался? — Девчонки?.. — он как будто и не понял даже. — А, девчонки!.. Ну так они там остались, — он неопределённо кивнул в сторону. — Ну их, надоели. — Я хотел сказать, что ты хорошо выглядишь, Серёжа. Подрос, загорел, бицепсы-трицепсы накачал и вообще… Классно! Серёжа осмотрел себя, хмыкнул недоверчиво и опять тяжело вздохнул. — Ты тоже хорошо выглядишь. Макар. Прикид модный, цепь золотая… Василиса твоя хоть ценит? Он даже не попытался скрыть сарказм. Я не обиделся, но… мне было немного больно. — Не знаю. Наверно… Серёж, я… Я хотел сказать ему, что скорее всего мы больше никогда не увидимся, но испугался. Вдруг скажу, а оно на самом деле так будет? Я очень хочу увидеть его снова! Много раз… Жизнь ведь бывает длинная. — Серёж, я просто хочу пожелать тебе удачи. Во всём, за что бы ты не взялся. Пусть у тебя всё будет хорошо! — сказал я в итоге. И это тоже было от души! Он вздрогнул и странно на меня посмотрел, но ничего не ответил. Думаю, он всё же догадался, что с моей стороны это было именно «прощай!». Я больше не стал ничего ждать и поковылял дальше вниз по лестнице. Но на середине следующего пролёта остановился и поднял голову: Серёжа стоял на том же месте и смотрел мне вслед. Мне показалось, что-то блеснуло на его щеке, но наверняка это был просто обман зрения — с чего ему плакать? Нет, я не выглядел хорошо. Несмотря на шмотки, которые мне покупает Боб, я очень далёк от понятия «красавец» или даже просто «симпатичный». Я всё ещё сильно хромаю, хотя и обхожусь уже без палки, да и физиономия моя за всё время ни капли не стала красивее (удивительно, правда?) Я не знаю, за что меня любит Боб, но на фоне Серёжи я конченный Квазимодо. Мне даже неловко, когда я думаю, что когда-то всерьёз ждал от него взаимности. Даже если бы он интересовался парнями, я был бы последним, на кого он мог бы обратить внимание. Ладно, Дневничок, я не хочу, чтобы ты подумал, что я себя жалею. Просто вспомнил Серёгу, и оно само накатило. Первая любовь всё-таки, чистая мечта… Пусть такой и остаётся. Лучше я расскажу тебе, что было дальше. Когда я добрался до дома (до Боббиного дома, естественно), мы с ним быстренько собрались и поехали в Москву. Там встретились с жильцами, которые отдали Бобу ключи от его хаты и оставшуюся часть денег, и я таки впервые своими глазами увидел ту самую, «легендарную» двушку-кооператив. Ну, что сказать? Она действительно большая, гораздо больше нашей и очень удобная. Правда, жутко засраная. Но Боб к этому факту отнёсся философски: «Ну а что ты хочешь, Макар? В конце концов люди жили здесь с маленькими детьми и собакой. И платили за это! Завтра с делами разберёмся и всё отмоем! А сейчас давай ужинать и ложиться спать». Ну, готовить ужин в необжитой квартире тот ещё фокус, на кухне всё равно пришлось минимальный порядок наводить. Но прежде чем приступить к делу, я сделал ещё одно, тоже очень важное — отзвонился родителям. Потому что один раз забудешь, а они психанут и на следующий день пойдут в милицию заявление писать — это мне Боб когда ещё популярно объяснил. Так что я, как часы — с девяти до десяти каждый день обязательно им звоню. Трубку взяла мать и первое, что мне сказала, вместо «здрасьте», было: — А откуда это ты нам звонишь, Макар? Звонки какие-то длинные, как по межгороду. На той неделе так было, но я подумала сбой какой-то на АТС. И тут опять! Ты где, вообще?! Я понял, что попал, и прикинулся валенком: — Я дома, у Василисы. Я всегда вам от неё звоню, — почти даже и не соврал. — Да? Ну ладно… Видимо, опять на телефонной станции что-то. А как ты себя чувствуешь, как нога? Я принялся заверять её, что со мной всё хорошо, и хожу я значительно лучше, а скоро вообще бегать смогу, и хотел ещё что-нибудь присочинить оптимистическое, как вдруг она передала трубку отцу. — Макар, — голос у него был усталый и немного сердитый. — Ты уже взрослый человек, через неделю тебе восемнадцать. Зачем эти сказки? Ты же понимаешь, что мы можем завтра пойти на телефонный узел и попросить их сделать нам выписку обо всех звонках? Вот тут я реально струхнул! Даже в пот бросило. И не потому что мои так на раз вычислят, что я звоню им сейчас из Москвы — это ладно, можно что-нибудь придумать, но они же получат телефонный номер Боба! И вот тут, если им хватит сообразительности (я всё же надеюсь, что нет, и даже в голову им это не придёт), то порывшись в маминых и моих записных книжках с телефонами, они очень быстро поймут, что я всегда (ВСЕГДА, блять!) звонил им от Бориса Борисовича Васильева, тренера юношеской команды хоккейного клуба «Интеграл». И это будет пиздец. Прости, Дневничок, что пишу тебе это такими словами, но ты же понимаешь моё состояние? — Папа, пожалуйста, не надо этого делать! — взмолился я. — Я всё тебе скажу, только не ходите никуда! Я звоню из Москвы. — Так, уже лучше, — отец как будто даже не удивился. — Продолжай. — Я не хотел говорить, потому что вы бы стали ругать меня, но мы… Мы с Василисой поехали… посмотреть Москву. Ну, на экскурсию, типа. На той неделе были, но не везде побывать успели. И вот ещё раз… Мы ненадолго ездим, чтобы сильно её родственникам не мешать: мы у них останавливаемся. — Хм! — усмехнулся отец. Не знаю, что вообще в этом смешного? Подумаешь, Москву посмотреть!.. — И за что же мы бы стали тебя ругать, что ты так от нас скрываешься, путешественник? — Ну, так это… — я даже растерялся. Действительно, а что такого-то? — Ну… Я ж, типа, не за свой счёт езжу. Билеты мне купили, тут кормят… — Ты знаешь, сынок, мы с мамой почти уже смирились, что ты у нас — кто бы мог подумать! — вырос альфонсом. Хотя всё ещё не теряем надежды, что когда-нибудь ты выучишься, начнёшь зарабатывать сам и станешь наконец приличным человеком. Но вот что действительно обидно — это твои постоянные секреты и ложь. Мы такого не заслужили! Меня реально заела совесть. Не заслужили! Но ведь и я не заслуживаю того, что обязательно случится, если они узнают про нас Бобом. И Боб не заслуживает. Что делать? Может, хоть ты мне подскажешь, Дневничок? Боба я не хочу спрашивать — ему прошлого скандала хватило, чтобы ещё и сейчас психовать, а я его берегу. — Пап, я всё расскажу, обещаю! — естественно я опять соврал, но не совсем. — Вот двадцать шестого приду, и мы поговорим, ладно? Просто поверь мне, я не делаю ничего плохого! Только не ходите ни на какой телефонный узел, обещай мне! Пожалуйста! — Ладно, не пойду, — согласился отец. Как будто одолжение сделал! — И маме скажи, чтоб не ходила… А то она точно захочет… — Мама про телефонный узел не догадалась пока, и то, что я тебе сейчас говорил, не слышала — ушла сразу на кухню, у неё там убежало что-то. Но мне придётся передать ей, что ты сейчас в Москве. — Мы будем тут ещё пару дней, а потом домой, пап. До Мавзолея так и не дошли, может, Воробьёвы горы посмотрим… И опять я соврал — мне очень стыдно. Потому что ни в какой Мавзолей мы даже не собираемся — завтра Боб будет оформляться на работу, а я — в техникум, а потом будем отдраивать и приводить в порядок квартиру, всё же нам тут жить (надеюсь, долго и счастливо!) А достопримечательности я ещё успею увидеть — Боб обещал, что покажет. На этом, дорогой Дневник, пока всё. Завтра нас ждут великие дела, поэтому я — спать. Может, потом ещё пару слов тебе черкну, не знаю. Как всегда твой, М.Г., весь на нервах.
