Тайный дневник Макара Гусева

27 августа 1982

      Ну, дорогой Дневник, здравствуй!       Можешь меня поздравить — вчера мне исполнилось восемнадцать, и я теперь полностью взрослый и самостоятельный человек, который живёт отдельно от родителей и сам принимает важные жизненные решения.       Ха! Только вот всё это неправда. Ну, почти всё. Потому что мне действительно восемнадцать, и я действительно больше не живу с родителями. Остальное просто красивые слова.       Какие на хрен решения, какая самостоятельность?! Родители буквально передали меня с рук на руки Бобу, а Боб с какого-то перепугу решил, что это офигеть, бл…ть, ответственность, и он теперь мне вместо папы (я, вообще, давно подозревал, что он меня готов в некотором смысле усыновить, но верить в это как-то не хотелось). То есть сечёшь, Дневничок? Ни о каких равных отношениях речи опять нет, я снова в полном подчинении! И даже больше, чем раньше, потому что теперь не только моя судьба зависит от благосклонности Боба, но и Эла, за которого уже отвечаю я. Такие дела…       Ладно, обо всём по порядку. Сейчас, глубокая ночь, и все спят, включая Элечку и Боба, моего котика. Он малость в стрессе по поводу переезда и долго искал себе укромный уголок, в итоге нашёл: в нашей с Бобом кровати (кто бы сомневался!)       Элек, отдраив лапы своей псине, устроился вместе с ней же на диване в маленькой комнате и перешёл в спящий режим, а Эля, соответственно, его охраняет (в основном от кота — нас она быстро приняла как своих).       Ну, мой Боб, как ты понимаешь, вырубился раньше, чем в койку лёг, и я его даже раздевал — мы ж тут переезд отмечали и мой День рождения по второму кругу. Он тоже эти дни очень переживал и волновался как всё пройдёт, поэтому тут расслабился по полной: ноль семь коньяка в одно лицо уговорил.       Я весь вечер изображал из себя непьющего — не по идейным соображениям, а потому что среди нас должен был быть хоть один трезвый человек (не кот, не собака, не андроид, а именно человек!). На всякий случай, мало ли что. Но сейчас все спят, поэтому я сижу в кровати с ночником, храпящим под боком Бобом (с двумя! Кот тоже похрапывает) и бутылкой Хванчкары на тумбочке, которую пью прямо из горла и ничем не закусываю. У меня тоже нервы, я тоже хочу расслабиться!       И тебе пишу — ты, мой дорогой Дневник, мой лучший антистресс.       Так. Я же хотел с начала начать. В общем, слушай.       Вчера, прямо с утра пораньше, я взял свой паспорт, попросил Боба держать за меня кулаки и рванул в свою бывшую школу. Зашёл за Элом в его каморку, и мы пошли к кабинету директора. Уселись там на пол под дверью и стали ждать. Эл так психовал при этом, что сидел, вцепившись мне в рукав, и мелко-мелко дрожал (он реально уже все человеческие реакции перенял). А я его обнимал и по плечу гладил — больше ничего толком сделать не мог, сам волновался.       В десять пришла директриса, увидела нас, очень удивилась и пригласила к себе в кабинет (Эл на пороге споткнулся и мы чуть оба там не рухнули. Эл споткнулся, понимаешь?!) Мы сели за стол рядом с директорским, и я сразу приступил к делу:       — Майя Григорьевна! Электроник числится в вашей школе и исполняет обязанности технического работника, воспитателя группы продлённого дня, учителя младших классов, преподавателя-предметника, а также эпизодически маляра-штукатура, столяра и библиотекаря. Ничего из этого в связи с тяжёлым морально-психологическим состоянием он больше делать не может.       Электроник кивнул и под столом крепко сжал мою руку.       Директриса молча уставилась на нас огромными глазами. Видимо, пыталась понять, что вообще происходит, и что я от неё хочу. Я решил ей помочь:       — Увольте его.       Глаза у неё стали ещё больше, а брови вылезли за оправу очков. Ну, понятно, что не каждый день у них из школы роботы увольняются.       — На каком основании? — наконец сказала она. Потом нахмурились, тряхнула головой и уже деловым тоном продолжила: — Макар, я не могу уволить Электроника. Он не работает по найму, он — собственность школы.       Эл судорожно вздохнул.       — Значит, спишите его, — я, в принципе, такой поворот ожидал. — Передайте его мне. Можете продать за символическую сумму, но я думаю, безвозмездно вам будет проще это оформить.       — Макар, ты вообще понимаешь что говоришь? — воскликнула директриса. — С какой стати я буду это делать? Электроник приносит пользу, он получен нами в дар от покойного профессора Громова…       — С такой, что он не хочет у вас работать! — перебил её я. — И не обязан!       — Я правда не хочу, отпустите меня, пожалуйста!.. — подал голос сам Эл. — Мне тяжело тут, работа с людьми не моё… Я не могу двадцать четыре часа находиться в школе!              Директриса недоверчиво посмотрела на Эла, сняла свои очки и обратилась уже ко мне:       — Так, Макар. Если ты забыл: Электроник — робот. Он не решает где и чем ему заниматься и какую работу выполнять. Это решают люди.       — Ну, помнится, когда он замещал тут Сыроежкина, все, и вы в том числе, относились к нему как к человеку. Именно потому что он вёл себя как человек, думал как человек, и его чувства, в наличии которых мы все могли убедиться, тоже были человеческие.       — Да, Электроник не похож на других андроидов… — нехотя согласилась директриса. — Но формально он робот…       — Робот, — я опять её перебил, — которого вы, вы лично, и вся школьная администрация, используете на чисто человеческих позициях! Почему, Майя Григорьевна, вы это делаете? Может, потому, что Электроник для вас всё же человек?       Я долго готовился к этому разговору, мы с Бобом готовились. Просчитывали аргументы и контраргументы, проговаривали все варианты диалога — от самого благоприятного до прямой конфронтации. Боб сказал, что у меня сильная позиция — школа напрямую нарушила законодательство, и теоретически, если мы проявим настойчивость, всему руководству светит административка как минимум, а то и посерьёзнее что! Но я надеялся избежать прямого шантажа и угроз. Всё же, лично я и от директора, и от завуча, до вообще от всех здесь видел только хорошее.       Директриса откинулась на спинку своего стула и скрестила на груди руки. Вид у неё был мрачный.       — Элек никогда не высказывал недовольства своим положением, — сказала она после долгой паузы. — Что вдруг случилось сейчас? Макар, я начинаю подозревать тебя… в корыстных намерениях. Выглядит так, будто ты просто хочешь присвоить уникального робота себе.       — Что?! — я даже из-за стола встал. Она вообще берега потеряла — говорить такое!       — Это неправда! — Эл резко дёрнул меня за руку, и я буквально упал на место. — Нет с его стороны никаких корыстных намерений, Майя Григорьевна! Я с самого начала не хотел быть здесь, но у меня не было выбора. Поэтому я молчал — деваться некуда было.       — И что же изменилось сейчас, Элек?! — директриса выгнула бровь.       — Многое. — Эл вздохнул и провел рукой по волосам. Я заметил, как блестит его лоб — бедняга вспотел и покрылся испариной! — Макару сегодня исполнилось восемнадцать. — В подтверждение его слов я достал свой паспорт и раскрыл перед директрисой на главной странице. — По закону он может быть владельцем андроида. А мне, увы, нужен владелец. Потому что формально я, к сожалению, робот. Но в вашей школе я находится не могу. И не буду.       — Сбежишь? — она как будто не поверила. А ведь знает его биографию!       — Мне бы не хотелось заканчивать всё так… Я хочу, чтобы всё было честно и правильно, — сказал Эл.       — Послушайте, Майя Григорьевна, — я понял, настало время козырей. — Давайте определимся. Не формально, а… по-человечески. Кто для вас Элек? Если он человек, то уж будьте добры, дайте ему возможность уйти с работы, как это делают люди. Он достаточно потрудился на благо школы, не получив за это ни копейки. Иначе это совсем уж дикая форма рабства получается.       Элек усиленно закивал, и я увидел, как по его виску ползёт прозрачная капля. Как там Маша говорила профессору? «Смотрите, он плачет! Смотрите, он смеётся!» Ну, вот теперь Эл научился потеть. На нервной почве.       Я демонстративно достал свой носовой платок и промокнул ему пот.       — А если он робот… — я вытер Элу лоб, потом обнял и сказал: «Не надо, Элек, не нервничай, всё будет хорошо, я обещаю» и повернулся к директрисе: — То как же вы объясните тот факт, что вопреки всем инструкциям по использованию андроидов и технике безопасности, Электроник многократно оставался с целым классом детей без надзора учителя?       Я хотел добавить: «Ведь это значит, что вы доверяли ему и полагались на Элека именно как на человека» и тем самым свести всё к разговору по душам и так надавить на её совесть, но тут Эл выдал такое, что я на какое-то время даже дар речи потерял.       Неожиданно спокойным и не терпящим возражений тоном Электроник сказал:       — Согласно правилам эксплуатации роботов-андроидов, отвечающие за их использование лица не должны бесконтрольно оставлять их в местах скопления людей. Так же категорически запрещено использование роботов в присутствии несовершеннолетних без контроля со стороны ответственных лиц. А я, Майя Григорьевна, хочу напомнить, что не только проводил уроки и занятия в группе продлённого дня с детьми на территории школы, но и неоднократно водил класс в количестве тридцати пяти человек на экскурсии в город без сопровождения взрослых. В учебное время. Другими словами, Майя Григорьевна, администрация школы подвергала детей опасности, формально оставляя их в заведомо беспомощном состоянии. Поскольку робот не может нести ответственности за кого бы то ни было и выполнять функции воспитателя. Более того, всегда остаётся риск нежелательного поведения андроида в отношении людей в связи с возможным сбоем программы. И хотя, ощущая себя человеком, я в себе полностью уверен, думаю, и в РОНО, и в милиции внимательно отнесутся к вышеизложенной информации. Которую, хочу заметить, не составит труда подтвердить путем опроса вверенных мне вами детей и их родителей.       Теперь уже я молча кивнул. Потому что… что тут ещё добавить?       Директриса, поджав губы, сверлила нас взглядом, которым, наверное, попавшие в плен партизаны перед расстрелом смотрели на фашистов, и молчала. (Но, блин, это мы здесь партизаны, а не она! Это Эла поработили и больше года нещадно эксплуатировали, а теперь он начал отстаивать свои права!) Потом процедила что-то вроде: «Да!.. От вас я такого не ожидала!» и стала звонить в канцелярию.       Итого, уже через полчаса мы с Элом стояли на улице за воротами «родной» школы, с руководством которой умудрились расстаться злейшими врагами, а в руках у меня была папка с документами на робота-андроида Электроника, включая его технический паспорт и руководство по эксплуатации и, самое главное, договор дарения на моё имя.       Это, дорогой Дневник, была наша с ним полная и безоговорочная победа. Я взял Элека за руку и вдруг подумал, что, наверное, чувствую теперь примерно то же, что чувствуют родители, когда впервые берут на руки своего новорожденного ребёнка.       Это, бл… пи…ц ответственность!       В общем, самое главное и самое сложное из запланированных на этот день дел было сделано, и мы пошли… Угадай куда? Нет, пока не к Бобу. Мы пошли по старому адресу Эла, где он когда-то жил с профессором и Машей. А точнее — в соседнюю квартиру.       Бывшая соседка Громова встретила нас очень гостеприимно, предложила чай и пирожные (я после переговоров в школе был весь на нервах и умял штуки три за раз, даже и не заметив), а Эл в кои-то веки раз составил мне компанию, сказал, что совместная трапеза (ага так и сказал) действует на него успокаивающе. Ещё бы, он, бедный, больше всех психовал.       За столом Эл и озвучил Эльвириной хозяйке своё желание взять собачку на совсем. Тут, в отличие от школы, всё прошло гладко и к полному удовлетворению обеих сторон. Хозяйка Эльвиры спросила, где же мы теперь все будем жить, порадовалась, что Элечка у нас практически москвичка и минут за пятнадцать собрала Элу большую сумку — Элина подстилка, игрушки и две больших банки с едой. Видимо, только и ждала, когда ж наконец можно будет навсегда избавиться от здоровенной псины. Я её, в принципе, не осуждаю — с такой собакой непросто. Лично я в жизни бы сенбернара не завёл. Да и вообще, мой удел коты — рыжие такие, мордатые, особенно если их «Боб» зовут.       Боб, кстати, Эле очень обрадовался. Сказал, что всегда хотел собаку, но завести работа не позволяла — разъезды, сборы… Куда её девать при таком ритме жизни? Я бы, в общем-то, не удивился, если бы он заявил, что и андроида он тоже всегда завести хотел. Боб, он такой, позитивный — его кооператив скоро в коммуналку превратится, а он в этом положительные стороны ищет. С котом он, кстати, потом тоже быстро общий язык нашёл — Боб к нему на колени прыгнул, а Боб (блин, тут Боб, там Боб… Пронумеровать их, что ли?) стал ему глаза, уши и даже нос (!) чистить. Он мне-то не всегда даёт!       Итак, Дневничок, мы остановились на том, что все вчетвером — я, Боб, Эл и Эля собрались наконец у Боба. Тут я снова вспомнил, что у меня День рождения, и предложил за это дело (а так же за вливание Эла и Эли в наш маленький коллектив) выпить. Чисто символически. Боб сказал, что обязательно, но… потом. Потому что вечером у него очень важная встреча и надо быть трезвым, как стёклышко. Насчёт встречи я сразу не въехал, и уже собрался Бобу претензии предъявлять, типа, куда это он в такой день намылился, но он сказал:       — У меня сегодня, Макарушка, серьёзный разговор с твоими родителями.       Я так и сел. Мне почему-то представилось, как Боб приходит к ним и… просит моей руки. И это я ещё не пил даже!       — О чём?       Я испугался. Вдруг реально Боб от всех этих перемен крышей поехал и что-то подобное моим скажет?       — Ну, как же? Я же не могу просто взять и украсть тебя из семьи. И ты не можешь сбежать от них без объяснений. Мы начинаем новую жизнь, Макар, и начинать ее надо с чистой совестью.       Эл посмотрел на Боба с уважением, а я на Эла — с опаской: примерно после таких же слов он и выкатил директрисе предложение, от которого невозможно было отказаться.       — Ты собираешься им рассказать… про нас?! — не поверил я.       — Отчасти.       У меня сердце в пятки ушло — Боб точно спятил, всё расскажет моим, нам конец!       — Нет же, Макар! Ты всё неправильно понял!       Боб переполошился: наверное, у меня на роже что-то совсем нехорошее написано было. Конечно! А он что хотел? Говорить такое!       — Я им скажу, но не всё! О наших истинных отношениях я, естественно, говорить не буду — я не самоубийца и в тюрьму не хочу! — сказал Боб.       Не, ну, как ты считаешь, Дневничок, я после этого должен был успокоиться? Нифига я не успокоился. Хотя Боб и расписал мне самым подробным образом что и как он скажет, чтобы родители с лёгкой душой отпустили меня с ним в Москву. Потому что в теории одно, а на практике обычно всё по-другому получается.       Однако сейчас пишу я тебе не где-нибудь, а в Москве, находясь прямо в Боббином кооперативе, в котором мы все с удобствами и разместились, а если ещё точнее — в Боббиной же постели сижу.       Потому что разговор с моими родителями прошёл на удивление хорошо, но странно.       Сначала, как Боб мне и велел, я позвонил матери на работу и сказал, что вечером приду — отметим моё восемнадцатилетие. Она обрадовалась и спросила: «С Василисой придёшь? Нам надо знать на сколько человек готовить!» Я помялся немного, всё ж таки «Василиса» — это у неё больная тема, и фиг знаешь, что тут лучше ответить, чтобы не напороться на очередные вопросы, и сказал: «Нет. Её не будет. Но я приду не один. И не надо ничего готовить, мы что-нибудь купим!» И быстро-быстро повесил трубку.       Вечером Боб нарядился в свой лучший костюм и стал выглядеть… солидно, во! А я просто сходил в душ и надел всё чистое. По дороге мы заехали в кафе-кондитерскую, взяли там большой торт, бутылку шампанского и, кажется, ещё что-то, я не помню. Мне не до этого было — меня всего трясло от напряжения, и даже ладони вспотели (тут я вспомнил Эла и на собственной шкуре прочувствовал, каково же было ему сегодня утром, когда решалась его судьба!)       Пока ехали, Боб бросал на меня в панорамное зеркало косые взгляды и время от времени повторял: «Всё хорошо, малыш, не бойся. Я обещаю, всё будет хорошо!» Сам при этом был спокойный, как удав. Вот откуда у человека такая самоуверенность? Или он просто вид делать умеет?       — Ах, Борис Борисович! — всплеснула руками мать, встретив нас на пороге.       Удивлению её не было предела! Отец стоял за ней, и лицо у него было… я вообще у него такого выражения лица не помню. Даже не могу сказать, удивлён он был или нет, рад или наоборот?.. Я бы сказал, что он как будто инопланетян увидел, но таких, которых он к себе в гости ждал. Я и Боб — пришельцы, смех да и только!       Боб поздоровался за руку с отцом, вручил матери торт и шампанское и сказал:       — Прошу прощения, что без приглашения, да ещё в такой важный для вас и для Макара день, но мне бы очень хотелось с вами поговорить. Конечно же о Макаре.       — Даже так?.. Ладно… Только, давайте, за столом. За столом и поговорим!       Понятное дело, мама после таких слов немного испугалась, что, впрочем, не помешало ей почти силой проводить нас в комнату за накрытый стол.       — Макарка, а что ты натворил такое? — она подозрительно на меня посмотрела. Я сказал:       — Ничего, мам. Ничего плохого. Сейчас всё расскажем!       Я честно постарался быть весёлым, но меня, как обычно, подвёл голос. Ну и морда лица наверное — мама в ответ ойкнула и переглянулась с отцом.       А вот папа вообще вчера непрошибаемый был! Я прям удивился даже — обычно-то ему до всего есть дело, и что у него на уме, то он и высказывает, никого не стесняется. Мне так от него всегда доставалось. Но тут!.. Глядел он на нас с Бобом, конечно, подозрительно (что, в общем-то, понятно — с чего это бывший тренер сына вдруг к ним домой разговоры разговаривать пожаловал?), но в целом, не нервничал, как мать, только многозначительно хмыкал иногда.       Короче. Мы сели за стол, выпили (кроме Боба, он за рулём) за моё здоровье, потом за родителей, а потом Боб начал толкать свою речь:       — Дорогие Валентина Ивановна, Степан Тимофеевич!..       «Хочу просить у вас руки вашего сына!» — ну, это я поржал про себя, так пафосно он выразился.       — …Позвольте начать издалека. Макар всегда был одним из лучших игроков «Интеграла», и я не совру, если скажу, что с ним у меня были связаны определенные надежды…       Соврал! Хотя смотря какие надежды, конечно. Если не спортивные, то вполне себе и правда. Может быть.       — …Его судьба и его будущее никогда не были мне безразличны. Макар мог бы стать неплохим спортсменом, у него был достаточный потенциал сделать карьеру форварда…       Мать на этих словах заметно приуныла, отец скептически двинул челюстью, я тоже взгрустнул немного, а вот у Боба… у Боба и тени сожаления в голосе не было. Не скажу, что мне стало обидно: хоккей для меня в прошлом, а я для Боба — нет!       — …И сейчас, после того как Макару пришлось покинуть спорт, для меня, в общем-то, ничего не изменилось…       Боб повернулся ко мне и незаметно (мы сидели рядом) погладил по руке, а я прижался к нему коленом. И мне стало немного спокойнее.       — …И хотя формально я уже не являюсь тренером Макара, я всё же могу оказать ему кое-какую поддержку, помочь построить своё будущее.       — Ой, Борис Борисович!..       У мамы в глазах читалось чуть ли не обожание. Ну, она всегда к Бобу с большим уважением относилась, и после больницы оно только возросло, так что уж говорить о том, какое впечатление он на неё теперь произвёл! А я, собственно, и не против, я даже за — Боб ведь в некотором роде её зять. Так что пусть любит и уважает!       — Мы вам очень благодарны! — сказала она. Папа опять хмыкнул. Очень, блин, в тему! Особенно так громко. — Но… простите, о чём всё-таки идёт речь?       — Сейчас расскажу, — улыбнулся Боб. Папа заранее нахмурился. Вот с чего?! Нет бы как мама!.. — Дело в том, что Макар, не знаю говорил он вам это или нет, мечтает учиться в Московском Инженерно-строительном институте…       Ага, мечтаю! Я вообще о его существовании неделю назад узнал, и о том, что я туда хочу — тоже.       — Но поступить туда непросто. Особенно, учитывая реальные знания Макара и его, прямо скажем, не самое горячее рвение в изучении школьной программы.       — Ох!.. — вздохнула мама. — Лентяй он, куда ему!       — Ну не скажите, Валентина Ивановна, не скажите, шанс есть! — с энтузиазмом возразил ей Боб. — Правда, действовать придётся не совсем в лоб.       — А как? — мама, естественно, сразу заинтересовалась. Она спит и видит, как я вышку получаю. Папа, кстати, тоже.       — При институте есть техникум, — Боб перешёл к главному. — Окончив его по соответствующей специальности, можно легко поступить сразу на третий курс.       — Техникум, я так полагаю, тоже в Москве? — отец наконец-то перестал хмыкать и включился в разговор.       — Именно, Степан Тимофеевич, именно! — согласился с ним Боб. — Но самое важное, что я хочу сказать, — он взял паузу и обвёл всех присутствующих торжествующим взглядом. — То, что Макар туда уже зачислен, и с первого сентября может приступать к занятиям!       Мать, всплеснув руками, ахнула и, глядя на меня во все глаза, спросила:       — Макар, это правда?       — Да, — сказал я.       — И ты всё это время молчал? А как же школа? Получается, ты бросил десятый класс?..       — Я не хотел говорить заранее, вдруг бы не вышло. А аттестат из школы я забрал, да.       Боб под столом переплёл свои пальцы с моими, и это придало мне немного смелости, чтобы вспомнить заранее заготовленное объяснение. Которое не так чтобы было правдой. Точнее, это была не вся правда.       — Я… Мы с Борисом Борисовичем ездили в Москву, и я сначала прошёл собеседование в техникум. Мне задавали вопросы по всем профильным предметам… Что-то вроде устного экзамена! И… их всё устроило. К тому же у меня не такой плохой аттестат за восьмой класс. Они сказали, что без проблем берут меня, нужно только принести документы. Ну и… я привёз их. Простите, что не сказал вам сразу. Не хотел заранее волновать.       — Так значит, про Василису ты всё выдумал? — неожиданно спросил отец.       — Да, — сказал я.       И только потом сообразил, что ляпнул!       — То есть я выдумал, что сейчас, в смысле, эти два раза, ездил туда с ней! А не вообще всё!.. А так я не выдумывал, честно!       С перепугу моя ложь выглядела жалкой, я это понимал, и от этого психовал ещё больше. Так нелепо спалиться! В панике схватил Боба за колено и, наверное, сделал ему больно, потому что он, несмотря на то, что рядом были мои родители, вдруг обнял меня за плечи и сказал, поглаживая рукав моей рубашки:       — Всё хорошо, Макар, это ведь полностью моя вина! — он посмотрел на моих родителей: — Каюсь, я не должен был без вашего разрешения увозить вашего сына из города. В своё оправдание могу только лишь сказать, что я на сто процентов был уверен, что верну его обратно в целости и сохранности. И в Москве с ним тоже ничего не случится. Я даже ходил с ним в техникум, чтобы быть уверенным, что всё пройдёт как надо. И потом, обычно на сборах на моей ответственности двадцать человек детей, — Боб очень мило улыбнулся, и мать прям совсем растаяла. — А тут всего лишь один взрослый и очень благоразумный молодой человек!       — Ну что вы, что вы! Мы не в претензии, Борис Борисович! — примирительно замахала руками мать. — Тем более ради такого-то дела!       Говорю ж, она чуть ли не в Боббины фанатки записалась. Боб, когда мы сегодня приезд отмечали, и он уже малость разомлел от выпитого, так и сказал: «Эх, повезло мне с тёщей!» А Эл его поправил: «Со свекровью». Боб согласился и сказал, что со свекровью ему тоже повезло. А чего нет-то? Я тоже так считаю!       Ну, про отца я тоже уже говорил — он вчера странный был. Когда Боб меня успокаивать кинулся и всю вину на себя, значит, брать, он сначала вилку на тарелку уронил и так посмотрел на нас, будто мы прямо за столом трахаться стали. (А мы не стали! Боб очень прилично себя вёл, он, вообще, культурный и хорошо воспитанный, мама бы с этим точно согласилась, и ничего такого не делал. Просто нельзя же молча сидеть и смотреть, когда рядом человек психует?!) А потом папу смех разобрал. Вот реально. Сидел, сжав переносицу пальцами, и давился от смеха. Мама его даже в бок пихнула. Папа тогда перестал смеяться и, типа, серьёзно сказал:       — Это всё, Макар, конечно, хорошо. Я за тебя рад. Но где же ты в Москве собираешься жить? И на что? Техникум предоставляет общежитие?       Бляха-муха, да я этим общежитием не интересовался даже! На кой мне такие знания? Но вот «на что?» — вопрос скользкий. Хорошо, Боб сразу на помощь пришёл:       — Степан Тимофеевич, вот насчёт этого можете даже не беспокоиться! Зачем Макару общежитие с кучей соседей, пьянками, сомнительными компаниями? Это не самая благоприятная обстановка для учёбы. Мы договорились, что он будет жить у меня.       — Как, у вас? А вы где? — захлопала глазами мать. Отец, на удивление, ничего не сказал, только вопросительно поднял бровь и подпёр рукой подбородок.       — В моей квартире, — просто сказал Боб. Потом, заметив папину скептически-издевательскую, по-другому и не назовёшь, физиономию, совсем скромно добавил. — Я сейчас возвращаюсь на прежнее место работы, в московскую спортивную школу, и, стало быть, буду жить по месту своей постоянной прописки. Я москвич.       — А как же ваша семья?.. — неуверенно спросила мать. — Макар будет стеснять вас…       — Ни в коем случае! — запротестовал Боб. — Дело в том, что семьи у меня нет, а сам я, в виду моей загруженности, почти не бываю дома. До своего отъезда сюда, помнится, я даже почти и не заходил в маленькую комнату — у меня двушка — не убирал там и ничего толком в ней не хранил. Так получилось, что когда я начал строить кооператив, я ещё играл сам. Думал, что со временем обзаведусь семьёй, и мне понадобятся эти метры. Но так уж вышло, что мне тридцать шесть, и я вряд ли женюсь. Жизнь показала: семейные хлопоты не для меня. И вот я подумал: комната пустует, я ей не пользуюсь, так почему бы не предложить Макару там пожить? Заодно не буду мучиться с уборкой и переживать, что раз дома вечно никого нет, как бы кто не залез незваный. Думаю, мы с Макаром не будем друг другу мешать.       — А как же ваша, так сказать, личная жизнь? — без всякого смущения спросил отец. Вот что ему за дело до Боббиной личной жизни, а? Я считаю, что такие вопросы вообще задавать неприлично!       — Ох, Степан Тимофеевич!.. — Боб театрально закатил глаза. — Если для неё ещё будут время и силы! Но если серьёзно, я, понимаете ли, не очень люблю приглашать домой женщин. У меня нет постоянной подруги, и я не стремлюсь её завести. А пускать в дом разных… — он смешно наморщил нос. — Знаете, как говорят англичане: «Мой дом — моя крепость!» И я с ними в этом полностью согласен.       Отец опять не очень культурно фыркнул в кулак и многозначительно произнёс: «Я-асно!..» А мать сказала:       — Только вы знаете, Борис Борисович, если Макар будет там, с вами, нам бы хотелось время от времени как-то его навещать. Ну, вы понимаете…       — Конечно, конечно! — Боб даже не дал ей закончить. — О чём вообще может быть речь?! Всегда будем рады! Как только захотите, так и приезжайте!       Потом они стали обсуждать вопрос моего содержания, и я совсем дураком себя почувствовал. Боб-то меня кормить-одевать, мягко говоря, не обязан. Он это делает и говорит, что никаких проблем это ему не доставляет, но мне всё равно неудобно. Я надеюсь, что когда выучусь и пойду работать, постепенно всё ему компенсирую. Только вот мои родители обо этом, естественно, не знают, и для них всё по-другому выглядит. Поэтому для них я как бы буду у Боба комнату снимать. За символическую плату. И ещё они что-то будут присылать мне на карманные расходы. (Дома мне Боб сказал, что плату согласен брать только натурой, а с деньгами моих родителей ничего общего он иметь не желает. Ну, зная Боба, я это предполагал).       А под конец, когда мы стали собирать в дорогу кота и упаковывать остатки моих вещей, отец взял и спросил про Василису:       — А как же твоя Василиса, Макар? Получается, вся ваша любовь закончилась?       — Нет! Не закончилась! — от неожиданности я испугался и невольно оглянулся на Боба. Боб обтягивал тряпкой корзинку для переноски кота и с любопытством смотрел на меня. Кое-как я сообразил, что придумать: — Она через год тоже в Москву переедет. Поступать. У неё там родственники живут. Так что мы опять будем вместе.       — Ну-ну! — почему-то очень весело сказал отец. — За год всякое может случиться. На таком-то расстоянии!       — Но если она захочет приехать навестить Макара, я не стану возражать, пусть проводят время вместе! — сказал вдруг Боб. — Я же не зверь какой-нибудь, понимаю, что молодым нужно! Твоя Василиса ведь хорошая девушка? — он мне подмигнул, а я так и поплыл, ничего с собой поделать не смог.       — Очень хорошая! — говорю, а у самого лыба до ушей.       — И ты её любишь? — Боб хитро прищурился.       — Очень! Очень люблю!       — Ну тогда замётано! Пусть тоже приезжает! — обрадовался Боб. Передал мне готовую переноску, и я стал усаживать туда его пушистого тёзку.       Вот так нас и проводили. Мать, конечно, очень переживала, как там в Москве у меня всё сложится, и Боб только и делал, что без конца её заверял, что всё будет просто отлично и под его ответственность. Дал моим все свои координаты, то есть московский телефон и адрес, и сказал звонить в любое время, начиная с завтрашнего вечера: мы как раз будем уже на месте. И мама действительно нам сегодня позвонила, хотя я сам отзвонился ей по приезде.       А вот отец вообще, похоже, ни о чём теперь не парится. Это раньше он всё меня доставал, типа, подумай о своём будущем, Макар, тебе, кроме нас, рассчитывать не на кого!.. И всё в таком духе. А сейчас, видимо, окончательно убедился, что я не любовь кручу, а за учебу взялся, поэтому и успокоился. Хотя мне любовь никогда учиться не мешала, даже наоборот — только благодаря ей я что-то и делаю.       Под конец, правда, глупо получилось. Мы уже собрались выходить, как Боб не дал мне нести чемодан. Отобрал его, сказал, что рано мне ещё нагружать колено, и вместо чемодана вручил корзинку с котом. Да, я, конечно, ещё хромаю, но не настолько же я беспомощный, чтобы свой чемодан не поднять?! Я собрался прямо там высказать Бобу всё, что я думаю по этому поводу, но он так на меня посмотрел, что я по привычке заткнулся. Это почему-то очень развеселило моего папу:       — Да-а!.. Вот это я понимаю!.. Мы с матерью за восемнадцать лет не смогли Макара научить с первого раза слушаться, а Борис Борисович сумел! Вот что значит профессионал!.. Знает подход к молодёжи!       Блин, папа, конечно, ничего такого в виду не имел, но для меня это звучало ужасно похабно! Я прям почувствовал, как краской заливаюсь. И Боб тоже смутился, сразу оправдываться начал:       — Понимаете, Степан Тимофеевич, восстановление у Макара идёт хорошо, но тут очень важно соблюдать умеренный режим нагрузок, а у нас даже ещё реабилитация до конца не пройдена. Сейчас мы устроимся, я сделаю Макару временную прописку, и он будет ходить на физиотерапию в поликлинику. А пока придётся ездить в больницу — там один мой знакомый работает. Это достаточно далеко, и я не всегда смогу Макара подвозить. Так что с учётом его поездок на учёбу, ему и так придётся тяжело. Надо вдвойне беречься.       Боб действительно договорился со своим бывшим (бл…ть, а бывший ли он?! Ну, надеюсь, что Боб не соврал), чтобы я делал процедуры у него в больничке. Но ездить я туда буду только сам! Чтобы и духу Боббиного рядом с этим доктором не было!       На отца эти нелепые объяснения почему-то большое впечатление произвели. Он и так-то к концу вечера повеселел и заметно расслабился, а тут чуть ли не как мама стал. Посмотрел на Боба с нескрываемым уважением и очень так серьёзно сказал:       — Конечно, Борис Борисович, вы правы. Здоровье — это главное. Хорошо, что и Макар это понимает.       Потом они с мамой меня обняли, а папа подал Бобу руку:       — Удачно добраться, Борис Борисович. Счастливого пути! И спасибо вам за всё.       Ну а сегодня утром Боб сдал ключи от квартиры хозяйке, и мы с Элом и всеми нашими животными погрузились в машину и поехали домой. Тут теперь наш дом, можно же так сказать? Боб говорит, что только так и нужно.       Пока-пока, Дневничок! Всё тебе рассказал, ложусь с чистой совестью спать. Люблю-целую, твой М.Г., с новым домом, семьёй и другими животными.       P.S. Пять утра, все, естественно, ещё спят, а меня как будто что-то торкнуло. Открыл глаза, сон как рукой сняло, сердце стучит как бешеное. До сих пор я слишком несерьёзно ко всему относился, не всё до конца осознавал. Сейчас осознал. Моя жизнь, та, какой я её помню до этого момента, она закончилась. Я в чужом городе, в чужом доме (я специально стараюсь называть его «нашим» и «своим», но пока это плохо работает) и полностью завишу от другого человека. Я люблю его, очень люблю, но от этого завишу только сильнее. Мне страшно. Я смогу учиться в техникуме? Боб не разлюбит меня быстро? С Бобом не случится ничего плохого?       Я боюсь будущего. А ещё я боюсь, что некоторые вещи (и люди) остались в прошлом навсегда. Школа, хоккей, моя комната у родителей, Вовка с Витьком, наша улица, парк, беляши на остановке, Таратар — самый клёвый учитель в школе… Надеюсь, я скоро снова увижу родителей, потому что я по-настоящему по ним скучаю (первый раз со мной такое, даже плакать хочется). А Серёжу? Я когда-нибудь увижу Серёжу? Наверное, нет…       Прости, Дневничок, у тебя мокрая страница. Пишу, и буквы перед глазами расплываются. Тяжело прощаться со своей первой любовью… Даже если она никогда не была взаимной. Наверно, самое правильное просто постараться забыть и больше не вспоминать. Так я и сделаю: не буду звонить, не буду пытаться встретиться, не буду расспрашивать общих знакомых и доставать старые фотографии тоже не буду.       Но как бы я ни старался, что бы я ни делал, передо мной всегда будет милое и родное лицо. Лицо, словно застывшее в том семьдесят девятом, когда я впервые понял, что значит любить. Мне будет радостно смотреть на него и в то же время больно. В принципе, я к этому готов.