Dream

Он пел с приставленным к горлу клинком. Мальчишка, обречённый на смерть, вестник скорой казни. Белая роба, худые ручонки, сложенные в молитве. Скупо верил богам, а всё равно дарил им свой талант. Свыше, с низов ли он дан — сколько языков, столько мнений. Все спешат облизать словами худощавую фигурку. Слабое тело, сильный дух. Глаза его в небеса, в полуночную водную гладь. Чистый лазурит поблёскивает в солнечных лучах, слёзы страха прокладывают мокрые дорожки по румяным щекам. Вдох глубокий, рваный. Струйка крови по шее. Он продолжил, не утихая, не сбиваясь, затыкая глотку животному ужасу пред дыханием смерти, хладным оружием, готовым вскрыть плоть в любую секунду. Рыцарь слушал, не шевелясь, и страшнее было, что рука соскочит в забвении. Голос — прелесть. Журчит горным ручейком, переливается драгоценностями в шёлковой шкатулке. Как летний ветерок освежает, дарит долгожданное облегчение и оставляет ни с чем. Вот он есть, вот его нет, только моргни. И Венти был им — беззаветным поэтом, распахивающим душу на изнанку, пляшущим на ножах. Изгиб стройного тела мелькнёт меж ветвей дубов — не поймать. Воспевал красоту мира и грязно ругал его пороки. Он — божественный жрец, оставленный в человечьем обличии. Люди замирали, смолкали разговоры об очередном несчастном. Продолжались строки баллады. Баллады традиционно печальной, той, что трогала душу жестокого мужчины в латах. Он отводил серебро от хрупкости жизни, позволял дышать. — Продолжай, — приказывал. Венти пел. Руки легли подле на камни, поджимал ноги от холода, кутался в свою дрянную тряпку. Едва ли мог ощутить что-то большее, дрожали ресницы. Мощёная площадь и юноша, собравший вокруг себя толпу. Чернь стихла, они не просили. Чуть вздыхали женщины, качали головами мужчины, прикованные взгляды ни на миг не отводили. Тщедушный, ничтожный. Нет в нём ничего, но как складно переливались слова на иссохшем кончике языка. Райская песнь, взгляд необыкновенный. Зверушка лесная, чуждая городским стенам. Ей здесь совсем не место, заблудшая душа, потерявшая покой в поисках музы. Свободнейший из всех, закованный в кандалы. Тонкие губы воспевали ангелов небес. Он смотрел так, будто замечал кончики крыльев, слышал звонкий смех, ловил на пальцы золото локонов. Но Венти был в миру людском. И слова — лишь слова. Чахотка поглотит лёгкие, сожрёт его заживо и закусит покойными родными. Как не крепись, всё равно страшно умирать. Так не хотелось, сердце пылало горящим углём, рисовало в воздухе искрами. Никто не видел, мальчишка показывал на облака и говорил. Долго говорил. Он рассказывал о себе, о предназначении, великих катастрофах и юной девушке из булочной. О цветах и травах, новеньких тканях на местном рынке, пряностях из дальних стран, краденных яблоках. И слушать хотелось. Наивное дитя верило свету, бежало от тьмы, пока она не поглотила, не научила боли, не показала, какого петь обречённым, просящим лишь не молиться и не смотреть. Кровью пах его стан, душистыми цветами. Крылья разорваны в клочья, кладёт истории на строфы. И смотрит на белый диск в небе, думает, качая босыми ногами в воздухе. Всё ли так, как говорят древние мудрецы? Есть ли там жизнь, обещанный рай? Венти хотел проверить, смотрел с ветвей вниз и не решался. Человек не взлетит, но закрыв глаза, отрабатывая игру на инструментах, он мог. Разведёт руки, наберёт побольше воздуха в грудь. Дрожит каждая клеточка — не выдерживает буйной птицы в груди. Щёлкает пальцами, стучит по бедру, качаясь в такт, запрокидывая голову. Никак бес попутал, а песнь столь хороша, окутанные не сбрасывают пут, звенят цепи. Никто не желал оставлять юное дарование. Брякнула литая сталь, рыцарь встал за него, открытую руку подал. Шрамы, много. Венти сжал несмело, заковылял следом, пошатываясь от скручивающего голода. Его кормили, отпаивали и накрывали шерстяными платками. Просили наиграть что-то лёгкое, пока мальчишка не засопел, стекая на колени убийце-спасителю. Рыцари притихли в галдеже, смотрели, как самый нелюдимый из них медленно разглаживал мокрые пряди незнакомца. Снимал шлем, оголяя ненавистные черты лица, взгляд тяжёлый, что древние скалы. Оскал глубокий, острый. Заживо обглодает, не подавится. А гладит с непередаваемой нежностью, трепетом душевным, чуть касается — боится сон спугнуть. Качает, как ребёнка малого, всё в тряпьё кутает, дыханием греет, удаляясь одиноко от костра. Рук не расцепляет, так и засыпает, оперевшись спиной о ствол, вслушиваясь в мерное дыхания и бесконечно извиняясь за маленький порез на бледной коже. А Венти к теплу его жался, тянул слабые пальцы, цеплялся и не желал отпускать более. Змей-искуситель пленил столь громкое имя, совершенно того не осознавая. Глупый маленький клубочек, что ориентировался в лесу лучше местных. Вёл босиком, в медвежьи берлоги, как к себе заходил. Шаг за шагом, вздох — песнь, движение — танец. Отодвинет еловые ветки, укажет дорогу к поляне, вздрогнет от дуновения ветра пара косичек. Причёска совсем не для юноши, но он так просил. Служители закона переглядывались, странный тип бродил у их ног, казалось, обернёшься, а он уже сзади. А глаза эти — святость тайн мирового океана. Чуть нырнёшь — утонешь, не всплывёшь. Похоронят тебя нежные руки, незнавшие тяжёлого труда рабочего. Похоронят да улыбнутся в невинности ребяческой. Холодок проскакивал по взмокшей спине. Венти напевал деревенские поговорки, прикрывался от солнечных лучей, будто приветствовал светило. Так работать было полегче, сумка почти наполнена, солдаты отдыхают. Тень мелькнёт незамеченной, Сяо уходил и приходил. Так он представился — летящие остротой клинка три буквы. Приносил припасы, учил готовить, чистить овощи, фрукты. А Венти, чуждый, смотрел излишне внимательно, дыхание задерживал, боясь спугнуть момент смущением, слушался. Ложилась ладонь на ладонь, направляла, вела. Танец двоих, лёгкое качание в такт под треск котелка. Зашелестят леса, захлопают крылья вдалеке, Сяо укроет плащом, подаст свирель и попросит глухо, сглатывая: — Сыграй, — молчит, смотрит, добавляет в неловкости, — пожалуйста. Венти играл.