После тебя

Под одеяло меня уложи, Тёплой землёй укрой у межи, В лоб поцелуй и веки смежи, Пока не сыграли отбой… И что будет после меня? И что будет после тебя? И что будет после меня?.. Немного Нервно За окном крупными хлопьями шёл снег, заботливо укрывая в белую пелену холодную и грязную замёрзшую землю — словно пряча в ней всю боль и ошибки. Было бы хорошо, думает Костя, будь оно так. Первая за последние месяцы затяжка сигаретного дыма горько оседает где-то в лёгких, словно пытаясь заполнить пустоту. Не получается. Бывают времена, когда всё в жизни идёт прахом — будто что-то ломает всё, что вокруг нас, и кажется, что кто-то свыше наказывает нас за грехи. Важно знать, что в свершившемся с нами нет нашей вины, ведь судьба слепа… Но Костя, кажется, в своём несчастии виновен сам и только сам. Игоря хоронят под белым снегом — крупные хлопья укрывают всё вокруг точно саваном, и весь мир, кажется, притих, провожая младшего Грома в последний путь. К молчаливому нахмуренному Косте мало кто решается подойти — только Лена и Федя стоят рядом, молча поддерживая, хотя сами не могут сдержать слёз. Оба любили Игоря как родного, как любили бы своего неродившегося ребёнка, и с его потерей их мир тоже трещит по швам. А сам Костя, кажется, не чувствует ничего — все чувства замёрзли, оборвались вместе с дыханием и навек остались в первом зимнем утре, в котором всё закончилось… Позже, может, он почувствует и боль, и вину — а сейчас в душе пусто и словно тоже покрыто снегом. Только помнится, как на прощании в последний раз поцеловал сына в холодный лоб, да где-то на периферии сознания слышится, как на крышку гроба глухо падает мёрзлая земля. А в голове только бьётся подстреленной птицей одна мысль — вот и всё. Больше ничего не будет, да и плевать. — Земля тебе пухом, Игорёк, — Федя касается его плеча. — Пойдём, Кость. И Костя уходит, бросив последний взгляд на заносимый снегом холмик с простым деревянным крестом — всё, что осталось ему от сына, которого он не смог уберечь. Костя горько улыбается, закуривая — улыбка выглядит на лице как неаккуратная прорезь на маске. Косте, впрочем, плевать — здесь его некому увидеть, он один. Теперь один. Он сомневается, что когда-нибудь теперь сможет улыбнуться без горечи во взгляде. Впрочем, теперь это никому и не нужно. Сигаретный дым взъедается в лёгкие — Гром отстранённо думает, не повлияло ли его курение на болезнь Игоря. Ещё один повод винить во всём себя, будто поводов недостаточно — теперь вина вгрызается в душу постоянно, разрывая её на клочки и не оставляя ничего. Костя видит лишь один способ искупить эту вину — окунуться в работу с головой, а там кто знает, какой день на работе станет последним. *** В следующие месяцы Гром превращается в безумного зверя и беспощадно рискует собой, надеясь, что случайная пуля наконец положит его метаниям конец. Но что-то будто бережёт его от желанной смерти, и вечерами Константин курит и мечется по пустой квартире, сходя с ума от одиночества и боли. Федя смотрит на него с неприкрытой болью, но без слов отпускает его одного на схватку с Анубисом — только обнимает крепко, словно в последний раз. Костя, во всяком случае, надеется, что так и есть. — Мы заслужили эти деньги, каждый день рискуя своей шкурой… — Смирнов пытается его убедить, но Косте всё равно — он держит в дрожащих руках пистолет и чувствует, насколько устал. И только мелькает в голове мысль — попадись эти деньги ему раньше, может, получилось бы отправить Игоря на лечение за границу, где его если бы не спасли, то хотя бы продлили ему жизнь… Судьба и в этот раз жестоко над ним посмеялась. Он только зло усмехается и, оборачиваясь, уходит прочь. *** Квартира снова встречает его пустотой и темнотой. Зажигая неровный свет, Костя проходит к окну и садится за стол, пряча лицо в ладонях. Как же он устал. Как же, твою мать, он устал от этой жизни. Мелькает мысль — а почему бы не закончить прямо сейчас, ведь, в конце концов, какая ему разница… Мысль быстро оформляется в решение, и Костя, усмехаясь, хочет только в последний раз прикоснуться ко всему, что осталось ему от сына. Костя нежно гладит стоящее на тумбочке фото, с которого сын улыбается так беззаботно, по-старому, и листает обтрепавшуюся тетрадь с его рисунками. И натыкается на последних страничках на неровные строчки Игорева почерка. «Я умру скоро. Алиса Викторовна говорит, чтобы мы не боялись, потому что жизнь не заканчивается со смертью и всё такое… Я не боюсь, но я не хочу оставлять папу совсем одного. Если Алиса Викторовна права, я хочу только беречь его оттуда… Надеюсь, папа не будет сильно скучать, но у него ведь нет никого кроме меня…» И ниже — размашистое и более уверенное: «Он справится. Папа самый сильный из тех, кого я знаю». И ещё ниже — рисунок, неровный, почти схематичный, но всё же трогательный — Игорь изобразил рядом себя и его, стоящих в обнимку. Костя закрыл блокнот. Снова провёл рукой по фото Игоря. В сердце толкнулось какое-то новое чувство — смесь стыда, боли и облегчения, и Костя разрыдался, как в детстве, пряча лицо в ладонях. С детства не плакал, а тут как прорвало, но со слезами наконец уходило что-то тяжёлое и мутное, мешавшее дышать. — Прости, Игорёк, — он снова провёл по фото рукой. — Дурак я такой… Ему отвечает тишина, но в ней, кажется, прячется что-то знакомое и родное. Становится легче — пусть ненадолго, но теперь, кажется, были силы идти дальше.