Волчья шкура

— Алло… — голос на том конце звучал сонно. — Юра Татищев? — Саша уточнил это лишь для того, чтобы человек, взявший трубку чисто на автомате, и ещё вряд-ли разлепивший глаза, был в курсе с кем ведет диалог. — Александр Петрович, здравствуйте… — медленно проговорил Юра — Я что опять проспал?! — судя по резко изменившемуся голосу, за которым послышался сначала тихий «бух», а после и такой же тихий мат, можно было смело сказать, что Татищев слишком резко вскочил с кровати, и то-ли неудачно встав, то-ли запутавшись в одеяле, упал. — Нет-нет. — Саша старался подобрать слова, чтобы не сильно шокировать и так, в последние время, слишком шебутного Татищева — Твой брат… Его сбила машина. Травмы серьезные, но жизни ничего не угрожает. — Бл@ть. Серёжа… — «N" — Спасибо. Саша выдохнул. В целом, реакция вроде была нормальной. Романов позвонил Татищеву после операции, когда уже окончательно было ясно, что мальчик в порядке, насколько это вообще возможно в его ситуации. Факт того, что Саша не сообщил ему сразу, мог показаться эгоистичным, ведь куда звонить он знал. Ведь Романов был куратором его группы (что странно, ведь он преподаватель истории, а группа технарная, но нам ли судить о решениях начальства?). Но это не было эгоизмом. Просто у Юры слабое сердце, так что за прошедшие два часа он бы откинулся как минимум раз пять, и уже тогда пришлось бы вытаскивать с того света уже двух Татищевых. Семья для него была главным мотиваторов и смыслом жизни. После смерти их родителей, то бишь около четырех лет назад, они все оказались в детдоме, хотя, с учетом, что их родителям вообще противопоказано было иметь детей, это, наверно был на тот момент лучший исход. Но теперь, когда Юре исполнилась 18(цать), он всеми силами пытался как можно скорее забрать их оттуда, абсолютно не жалея при этом себя, каким-то чудом умудряясь совмещать учёбу и работу. Татищев был измотан настолько, что мог заснуть даже стоя. Саше было его жаль, правда. На некоторых парах он даже давал ему поспать. Как-то Романов пытался даже предлагать ему деньги, но тот, несмотря на острую нужду, либо отказывался, либо брал, но совсем мало, столько, сколько было нужно, на то или иное дело, и при этом выглядел таким виноватым, что казалось, он совершил вселенский грех. — Миша, пора вставать… — Саша поцеловал парня в лоб, осторожно проведя по волосам. Московский вздрогнул, два раза продолжительно моргнул, а потом обратив сонный взгляд сначала на Даню, потом на Сашу, а после на дверь, спросил: — Уже? — Состояние тяжелое. Сейчас он в сопоре. Осложнений быть не должно. Приходили по поводу Дани, помимо перелома у него легкое сотрясение, можно забрать его домой, при условии четкого соблюдения правил. Я уже всё уладил. Можем уйти прямо сейчас — Хорошо. — Миша нежно потрепал Даню по здоровому плечу. Даня уперся носом в отцовскую грудь, что-то недовольно пробурчал. Но глаза открыл. — А… — С ним всё хорошо. — сказал Миша, опережая вопрос — Мы едем домой. — Я хочу увидеть его. — Ладно. Это было странно. Татищев впервые выглядел так… безжизненно? Даня взял Серёжину руку, что заставило темно-карие глаза, посмотреть на раздражитель. В них не было ни счастья, ни злобы, он даже не узнавал того, кто сидит сейчас рядом. — Прекрати ходить за мной. Это раздражает. — Извини, конечно, Данечка, но мир вертится не только вокруг тебя. Я иду не за тобой, просто пока наши дороги совпадают. — Именно поэтому мы идем бок о бок? - Что поделать, наши темпы тоже совпадают. Хочешь, можешь сбавить скорость. И тогда я прекращу «преследования». — … — Принцесс… - Ещё раз назовешь меня принцессой, я запру тебя в самом темном подвале. — Ты пытаешься меня соблазнить или угрожаешь? — Если ты сейчас же не заткнешься, то мне придется подправить твоё личико. — Ладно, но… Это всё равно звучит двусмысленно. - Я не гей. — Я тоже. Хотя… — З.А.Т.К.Н.И.С.Ь.