Spe’etu

      Была ли привита им эта ненависть к чужому клану или же они просто возвели обиду в абсолют? Сначала Аонунг не подвергал сомнению веру в то, что Оматикайя — лишь племя лжецов и лицемеров, считал оправданной злость своего народа и был согласен с тем, как обстоят дела сейчас. Он смотрел в мерзкие, жёлтые глаза лесных на’ви и не видел в них ни капли сожаления за собственные проступки против рифовых жителей. Не видел вины за предательство и хладнокровное убийство бывшего вождя. Один пленный за другим пребывал в Ава’Атлу и ни один из них не заслуживал даже малейшего уважения к себе. До этих пор. Впервые в этих золотых глазах было искреннее… удивление? Аонунг мог поклясться, что во взгляде сына вождя Оматикайя огнём пылало недоумение от сказанных им слов. Что, сын Торук Макто не знает о великом подвиге собратьев? Нетейам. Аонунг узнал его сразу, видел его лицо в отрочестве, когда прибыл в их леса вместе с отцом. Только вот сам лесной мальчишка его даже не вспомнил. Что ж, это не особо разочаровывает.       Рука Аонунга сжала копьё и с силой швырнула его вперёд, меча прямо в установленную цель — стойка из дерева и сетей, пронзённая насквозь, вырвалась из земли, отлетела и повалилась назад.       От злости едва ли не стучали зубы. Он в гневе на всё: на собственную сестру, не лишённую сострадания даже к пленникам, на проклятого сына Джейка Салли и на себя самого. Стоило ещё по прибытию срубить его голову и насадить на одно из копий павших воинов Меткайина, чтобы покончить с этой мигренью сразу. Аонунг шумно втянул воздух через нос и двинулся в сторону собственного оружия, что так и осталось воткнуто в мишень. Один из его приближенных однажды посмеялся, что неплохо бы поэкономить дерево для чучел и использовать вместо их особо буйных пленников. Аонунг тогда хмыкнул, но на столь бессмысленно жестокое предложение не согласился — это слишком даже для него, пускай у него было больше причин, чтобы каждый лесной на’ви был отправлен к молчащим предкам от его руки. Хотя, он был бы рад пронзить сердце сына вождя копьём, как однажды Оматикайя вонзили стрелы в сердце его отца.

***

      Шторм надвигается слишком быстро. Воды у материка неспокойные, морская пена разбивается о скалы, а с неба льются чудовищные дожди. Где-то за облаками сверкает молния, вдали слышится раскатистый гром. Небеса окрашены в медный, родное светило постепенно прячется за другим небесным телом, предвещая скорое затмение. Аонунг с ужасом наблюдает за тем, как привычная для него стихия достигает апогея своей чудовищности и пугает тем, какой недружелюбной она стала после ухода Великой Матери. Плыть домой, на илу, так ещё и в такую погоду было просто… до жути страшно. Аонунг смотрел на своего отца, ожидая его решения. Но Тоновари молча глядел на взмывающие к небу волны и хмурился, не сводя глаз с горизонта. Лесные на’ви отказались от союза и даже не предложили им ночлег, чтобы переждать бурю. По уставшему и отчаянному взгляду вождя было ясно, что ничего хорошего в этой ситуации не найти. Мужчина уложил свою тяжелую ладонь на плечо сына и, выдохнув, улыбнулся. — Txopu rä'ä si, maitan, — Тоновари сказал так, словно правда ничего плохого не случилось, и двинулся к воде, — мы справимся.       Только неясно было с чем именно: с войной без союза или с грозой? Взгляд Аонунга зацепился за поднимающиеся волны, а после сердце пропустило удар. Раскат грома заставил вздрогнуть. А за ним последовал свист. Оглушительный, внезапный, он был громче грозы, отчего юноша резко бросился в сторону. Крупная стрела пронеслась мимо его лица и к ужасу самого Аонунга нашла свою цель. Он только и мог, что наблюдать, как родительское тело постепенно обмякло и в конце концов повалилось в пески. Смотреть, как красная кровь заливает собой берег, медленно растекается по камням и смешивается с морской пеной. Быть без сил, чтобы чем-либо помочь. В ушах зазвенело — ребёнок внутри молодого воина отказывался осознавать происходящее и верить, что это его родитель лежит неподвижно и бездыханно. Он застыл, широко распахнув глаза. Даже крики соплеменников не сразу привели его в чувства, и лишь отходя от берега и укрываясь за скалами, гул, наконец, стих, и рассудок стал постепенно проясняться. В тот день он ощутил, как его сердце до краёв наполнилось болью, как стыла в жилах кровь перед неизбежным и неизвестным, как разгорелся огонь ненависти в душе. Тогда он чётко увидел тёмно-синий окрас чужого тела и огромный лук на вершине берегового обрыва. Стрелявший скрылся в недрах леса, оставив после себя лишь смерть. Это было последним, что успел разглядеть Аонунг, когда другие воины Меткайина с воплем бросились в сторону лесной чащи, в надежде догнать их подлого братоубийцу, что нанёс удар со спины. Но тщетно, они лишь потеряли время, но хотя бы не видели, как, молча припав лбом к плечу Оло’эйктана, Аонунг молился Ушедшей Матери и просил не забирать у него близких… вот так нежданно.       Возвращение в Ава’Атлу прошло в скорби, в слезах матери, что крепко обнимала своих детей, боясь однажды отдать и их злому року. Ронал не переставала отгонять от себя навязчивые мысли о том, что кто-то из них повторит судьбу отца. Похороны вождя клана стали последней каплей для морского племени. Тогда-то тулкуны и покинули риф, боясь приблизиться к обозленным на’ви, из уст которых доносились только ядовитые проклятия в сторону клана Оматикайя. Аонунг потерял ещё и духовного брата, а Тсирея сестру. На будущую тсахик было невозможно взглянуть без сострадания и печального взгляда. В первые дни после похорон отца она бесцельно бродила по маруи, молча смешивала травы, что только могли попасть ей под руку, и глядела пустым взглядом куда-то перед собой. — Жду, когда ко мне придёт видение, где я увижу их, — настолько непривычен был её ослабший голос, что Аонунг не сразу понял, что с ним впервые за столько времени заговорила Тсирея. — Кого же? — Отца… и Эйву, — её глаза опустились, она продолжила орудовать стопкой, измельчая сухоцвет в порошок, — я жду от неё ответа. И почему она уснула?       Аонунгу не хотелось говорить, что вера в пробуждение Эйвы уже ушла вместе с надеждой на возвращение привычного уклада жизни без небесных людей. Только вот Аонунг не знал жизни без них, а Эйва не уснула, а просто исчезла, оставив своих детей на растерзание чужакам. Тогда окончательно потухло Древо Духов и было невозможно встретиться с ушедшими предками. Аонунг пытался поговорить с отцом, но даже установить связь с древом ему так и не удалось. Видимо каждый справляется со своим отчаянием по-своему, раз Тсирея даже ни разу не приплыла в Бухту Предков вместе с ним. А ведь раньше ей нравилось это священное место, оно было оплотом спокойствия и мечты. Сейчас же это лишь напоминание, что всему приходит конец. Как и снам. Аонунг не видел снов, только кошмары о мёртвом теле отца и кроваво-красном море у берегов материка. Над ним насмешливо возвышались Оматикайя, что не скрывали своего отвращения к его немощности.       Клан не мог существовать без вождя. И прежний умер, чтобы родился новый. Тогда роль Оло’эйктана перешла близкому друг отца и его верному приближенному. Тоновари давно говорил, что готов доверить Тэ’рэму не только клан, но даже собственную жизнь, а потому решение о назначении нового предводителя было принято быстро. Аонунг тоже ему доверял, как и его сыну, Ротто. Никто в клане не был удивлён, только для Ронал появление нового Оло’эйктана ничего не значило. Она осталась такой же холодной, строгой женщиной, на чью долю выпало слишком много бед. Всё ещё тсахик, но уже не жена вождя. Становилось ли паршиво от таких перемен? Возможно, но для чего терзать свою душу, если ничего уже не вернуть? Даже путь воды утратил какой-либо смысл. Куда возвращаться детям, если Матери и её пристанища больше нет? Скорбеть оставалось лишь по воспоминаниям, но даже для личной трагедии не было времени. Ротто как-то проговорился, что его отец планирует вернуться на материк, чтобы заставить Оматикайя отвечать за свои поступки. Это должно было лишь подлить масло в огонь — разбушевалось бы такое пламя ненависти, которое не потушат ни одни воды Пандоры. Благо к словам Ронал прислушивались как и раньше, а потому месть в тот день так и не свершилась. Но то был лишь вопрос времени.       Аонунгу уже девятнадцать. Его лицо и плечи забиты тату, у него своё копьё из корней мангрового дерева и он невероятно свиреп в бою. Прошли какие-то четыре года, а он вытянулся в росте, стал шире в плечах и сильнее духом. Соплеменники оценивают его, как достойного для роли вождя, сравнивают с Тоновари, но сам Аонунг молча уходит от этой темы под пристальным взглядом матери — Ронал будет против, если её сын станет вождём. Именно в тот год погибает Тэ’рэм. На всё том же берегу, видимо, ставшим проклятой могилой для Оло’эйктана морского народа. Теперь конфликт превратился в открытое столкновение двух племён, чьи отношения были окончательно испорчены после долгих попыток примирения со стороны лесных на’ви. Оматикайя словно забыли причину, по которой вся эта ярость направлена в их сторону! Аонунг тогда впервые увидел их, сыновей Торук Макто, спустя долгие годы. Повзрослевшие, они не уступали в силе и ловкости своим соплеменникам и яростно сражались лицом к лицу с врагом, а не трусливо прятались в тенях высоких деревьев. Старшего он приметил сразу же и даже был поражён тем, каков этот лесной на’ви во владении луком. Его стиль был схож со стилем боя его матери, Нейтири, о которой наслышан каждый воин в клане Меткайина. Старший сын Джейка Салли больше похож на неё, чем на своего отца. Младший был большей копией Торук Макто, если судить честно. Но то, с каким неистовством Нетейам натягивал тетиву и пронизывал одного рифового на’ви за другим, стоило того, чтобы отдать должное — этого воина Оматикайя не так просто одолеть. Ох, как же Аонунг был шокирован и приятно удивлён, когда этот самый лесной оказался в Ава’Атлу в качестве пленника. Всего два года прошло с тех пор, как Нетейам и он столкнулись на поле боя. Только тогда Аонунг был простым воином, а сейчас, возвышаясь над лесным на’ви, он предстаёт перед ним в качестве вождя своего племени. Теперь-то старший сын Торук Макто запомнит его лицо и уже никогда не посмеет забыть.

***

      Тихие воды рифов встречали закат, провожая светило за горизонт. В деревне привычно шумно и оживленно, а строй из пленных возвращался из мангрового леса в поселение и двигался в сторону навеса. Неприятная деталь тут же бросилась в глаза Аонунга — Нетейама в строю не было, отчего его лицо помрачнело, а взгляд устремился в сторону маруи тсахик. Тсирея. Если это опять дело рук сестры, то придётся просто недовольно пошипеть — максимальная мера против её поступков. Двигаясь через дома соплеменников, Аонунг раз за разом прокручивал в голове одну и ту же фразу с наивной верой в её осуществимость: «Прибью обоих, если он действительно там» — И снова ты за старое…       Смотреть на прохлаждающегося лесного в навесе сестры было невыносимо. Ему тут не место. Он не должен подумать ни на секунду о том, что к нему будет особое отношение. Но даже сам Аонунг не обделяет его вниманием, так какое впечатление могло сложиться на самом деле? Спорить с сестрой было тяжело. Смотреть в её вечно печальные глаза ещё труднее. Пришлось признать поражение и просто убраться прочь, оставляя этих двух в покое. Наедине. Нужно будет отправить этого skxawng как можно дальше в лес, добывать древесину в одиночку, чтобы понял, на каких он здесь условиях. Но почему-то из уст доносится лишь вздох, когда Аонунг возвращается под свой навес. Его даже здесь не оставят в покое. Его мать. Ронал молча кивнула, приветствуя сына. — Nìmun? — тон женщины суровый, пропитанный откровенным недовольством, — тебе нужно приглядывать за своей сестрой. — Разве я для неё надзиратель? — Аонунг поставил своё копьё у стены и сел перед костром, — мои слова для неё — пустой звук. И когда это мы с ней поменялись местами? — Аонунг! — Ронал повысила голос, глядя на своего сына со всей строгостью, — твоя сестра в отчаянии, но ты — её вождь. — В первую очередь я её брат, — он прекрасно понимал переживания матери, он сам не одобрял решения Тсиреи помогать рабам, но даже ему приходится молча мириться с тем, что сестра была добродетелью даже для них, — всё, что делает Тсирея — это пытается избавиться от навязчивых мыслей при помощи заботы ко всем, кого только видит. Разве смысл Тсахик не в том, чтобы помогать? — Нужно знать, кому мы должны помогать. А такое отношение тсахик к врагам клана ставит под сомнение её благоразумность, — она выдержала тишину, находя в себе силы сказать то, о чём явно думает давно, — и правильность моего выбора. — Возможно, ты взвалила на неё слишком большую ответственность.       Поджав губы, Аонунг замолчал. Понимал, что сказал лишнее. Он не винил мать, но найти другую преемницу после смерти отца было бы правильным решением. Тсирея была и без того добросердечна и милостлива ко всем, возможно, кроме небесных людей, но поразительно теплое отношение к убийцам собственного отца и правда навевает на мысль, что… его сестра просто не в своём уме. — Ближайшим утром вернутся наши воины, — Аонунг поправил повязку на плече, — не дай Тсирее подобраться к новым пленникам. Если она снова что-нибудь учудит, то со старейшинами клана придётся говорить ей, а не мне.       Ронал беззвучно кивнула, покидая маруи вождя. С каких пор Аонунг стал жить один? Наверное, с тех самых, когда его начали преследовать кошмары с берегов.

***

      Торжественное утро второго дня с момента появления Нетейама в Ава’Атлу ознаменовал сигнальный горн. Меткайина бросились из воды и своих жилищ прямо к берегу, ликуя от долгожданного возвращения ещё одной группы своих воинов. В этот раз пленников было меньше, всего двое. Оба они склонили головы, но только один шёл твёрдо — в его походке не читалось переживание из-за поражения, наоборот, он словно ликовал. Можно было подумать, что он только и хотел наконец пройтись по берегу рифов. Со всех сторон сбежались морские жители и каждый из них смотрел на «гостей» с презрением. И ничего в ритуале приветствия не изменилось, врагов племени вели по той же дороге, что и прошлых.

***

      Горн было слышно даже в мангровом лесу, куда лесных на’ви отправили для добычи древесины. Грязная работа, что по силу только тем, кто буквально вырос на деревьях. Нетейам до сих пор чувствовал себя паршиво, ощущая невыносимый зуд в области шеи и озноб во всём теле. А ведь миновала целая ночь. Казалось, что температура его тела ещё не пришла в норму, как и сила в ногах, но скорее всего никого не заботило его состояние. Он, как и все те, кто был с ним в навесе, обязан выполнять тяжелую работу, если не хочет проблем. Вряд ли Тсирея сможет избавить его от печальной участи получить несколько ударов плетью по спине. Или того хуже. Несколько воинов Меткайина наблюдали за пленниками, расхаживая под высокими деревьями. Нетейам нахмурился, наблюдая эту картину с верхушки. Со стороны казалось, что это просто отличная возможность, чтобы сбежать, но как только вспомнишь про сложную проходимость этих лесов, усталость и банальную невозможность покинуть рифы без ездового животного, как вся идея от начала и до конца была провальной. К тому же, у них из орудия лишь не заточенные топоры, превратившие и без того изнурительный труд в настоящую каторгу. Хоть в руках умелого бойца даже самый тупой нож станет кинжалом, в данном случае Нетейам не рискнёт полагаться даже на собственные умения, по крайней мере, в его нынешнем состоянии.       Дерево валилось на землю кусками, где-то внизу работали другие Оматикайа, что собирали опавшие ветви с широкими листьями и связывали их между собой тонкими верёвками. Собрав приличную охапку, на’ви закидывал её к себе на плечи и уносил в сторону сопровождающих, где её сбрасывали в общую кучу. — Заканчивайте!       Все, кто сидел на деревьях, начали осторожно спускаться после сигнала. Нетейам наблюдал, как каждый скользил вниз, изредка перепрыгивая на соседнее дерево, а после решил спуститься самым быстрым способом — прыжком. Его тут же окрикнули соклановцы, а кто-то прыснул от смеха. И понятно почему — приземлившись, Нетейам увяз в болоте практически по живот и просто не мог выбраться из этой крепкой тины. — Skxawng! — прошипел дозорный и двинулся в сторону лесного на’ви, что тщетно пытался вытянуть всего себя наверх, уцепившись за торчащие корни деревьев. Взяв Нетейама под плечи, мужчина потащил его на себя, но даже это не помогло — едва эта холодная и вязкая трясина стекла до бёдер, — тупой лесной выродок.       Как же хотелось утопить чужую голову в этой топи и использовать её в качестве бортика, но Нетейам сдержался, проглатывая мерзкое оскорбление. В данной ситуации можно найти немного правды в этих словах. Шипя, под смех других Меткайина и тихий, раздражённый стон Оматикайа, Нетейама наконец-то освободили из «плена». За такое он сразу же получил по и без того зудящей шее рукоятью копья. Сжав зубы, он потёр ушибленное место и неуклюже выпрямился. — Спасибо, — но его слова благодарности никому не нужны — взвалив на синие плечи вязанку древесины, он, испачканный по пояс в болотной грязи, двинулся за строем в деревню под недовольный взгляд мужчины. Тот, на радость лесным, тоже прилично влип, так что в какой-то степени Нетейам был доволен своим необдуманным решением. Необдуманное… слишком много таких за последнее время.

***

      В навесе было темно и прохладно. Ослабшие от болезни ноги подкосились, отчего Нетейам практически завалился в маруи. За ним следом зашли другие лесные, что так же устало расположились на подстилках из пальмовых листьев. Плотные ткани навеса опустились за ними, отправляя всех в полумрак. Это было только на руку пленным, что прикрыли свои глаза с целью вздремнуть перед очередной вылазкой. Тело Нетейама дёрнулось — шею внезапно обожгло с новой силой. С тех самых пор, как на его коже стала красоваться та злощастная отметина, зуд так и не прекращался. Иногда он стихал, а иногда мог нарастать снова, вынуждая буквально терпеть. Судить о полезности и эффективности вчерашних мазей он не стал, лишь приподнялся на локтях, накрывая жгучую полосу холодной ладонью. — Wiya… — Нетейам уткнулся лицом в подстилку, жмурясь и тихо шипя, — надоело.        Никто не реагировал на слова и поведение другого: кто-то молча лежал и перебирал пальцами тугие косы лежащего рядом, кто-то пытался задремать, а кто-то в ожидании смотрел в сторону выхода из маруи. В ожидании чуда, видимо. Холодные ладони чуть облегчили страдания, но не избавились от него до конца. Нетейам лег у стены маруи, отвернувшись к ней лицом и подложив под голову руку. Ему хотелось поспать, чтобы восстановить хоть немного сил и просто подумать. Ему было дано мало времени на то, чтобы привести рой мыслей в порядок, чтобы осмыслить происходящее и попробовать сообразить хоть какое-то подобие плана по возвращению домой. Всего сутки прошли. Интересно, похоронили ли его дома? Отец же сам утверждал, что дорога сюда безвозвратна, так станет ли он делать исключение ради собственного сына? Почему-то хотелось верить, но здравый смысл говорил обратное — нет, Торук Макто не станет жертвовать несколькими хорошими воинами ради одного. Да и добраться сюда… для начала надо постараться отыскать оплот племени Меткайина. — Ftang! Rutxe!       Тишину мгновенно разрезал умоляющий женский крик. Молодой голос содрогался в рыданиях, слова перемешивались между собой, а потому расслышать что-либо ещё внятное было невозможно. Услышав плач, другие на’ви поднялись с подстилок, начиная непонимающе и даже напугано переглядываться друг с другом. Казалось, что один Та’роун не собирался просто слушать эти крики за стенами маруи, а потому подошёл, словно ему это позволительно, и поднял тяжелый занавес, впуская свет внутрь. Все остальные тут же подбежали к выходу и с ужасом застыли на одном месте. — Ma muntxatan, Ma Moveym! — на коленях перед воткнутым в песок копьем сидела та самая охотница, что ещё вчера ликующе приветствовала внезапно явившуюся Тсирею. Всё её лицо было мокрым от слёз, а плечи дрожали от всхлипываний и криков. Девушка не поднимала своего взора, боясь смотреть на то, что, видимо, пугало её больше смерти. На острие копья висела изуродованная, отрубленная голова мужчины, кровь из которой струёй стекала по всей рукояти. Синяя кожа потемнела у обрубленных краёв, нижняя челюсть слегка отвисла. Глаза мертвеца словно умоляли снять его голову с наконечника. Измученный, он висел на показ остальным, как угрожающее напоминание о том, что здесь нет места состраданию лесному клану. — Тифа! — не боясь, что воины Меткайина бросятся вслед, Та’роун выбежал из навеса и за пару мгновений оказался рядом с рыдающей девушкой, заслоняя её собой от жуткой картины.       Тело Нетейама сковало льдом от ужаса, что он наблюдал сейчас. Он привык видеть мертвых на поле боя, хоронил не одного своего друга, но от такого мерзкого и жуткого зрелища кругом пошла голова, а к горлу подкатила тошнота. Он отвернулся, чтобы не видеть, как содрогается тело Тифы от слёз, как все удары от надзирателей принимает на себя Та’роун и как качается отрубленная голова на конце копья. Ему страшно. Впервые страшно настолько, что мутнеет рассудок. Это всё реально, и такое может произойти и с ним. Оло’эйктан уже давал понять, в каком он положении, так что любой промах мог закончиться этим. Теперь не хочет умереть. Не так. Он не хотел висеть рядом на похожем копье. Нетейам уперся рукой о стенку маруи, пытаясь перевести дыхание от накатившего приступа. Сам дрожит, его бросает то в жар, то в холод. Так паршиво он чувствовал лишь после укуса во время обряда посвящения. Нетейам прятался в навесе один, остальные не сводили взгляда с происходящего снаружи. Но если им была привычна эта сцена, то Нетейаму нет. Он просто попробовал представить, как его буйный младший брат мог оказаться на месте того охотника… или отец. Ну конечно, то, чего и хочет морской народ — смерть Торук Макто. Чтобы его голова висела на потеху рифовым жителям. Чтобы каждый из них мог подойти ближе и посмеяться в стеклянные глаза врага. Нетейам глубоко вздохнул, пытаясь отогнать от себя паршивые мысли. Если раньше он недоумевал, то теперь он в ярости. Скольких морской клан перебил просто так? Где корень всего этого зла? Дело в отказе отца? А разве сам морской клан не отказывался от союза ещё раньше? — Нетейам, — голос того самого старика за спиной разогнал мысли в голове, что слились в какофонию и превратились в бессвязный шум, — твой брат здесь.       Земля ушла из-под ног. В толпе, что завели под навес, показалась знакомая макушка. Волосы младшего брата выбились из привычного хвоста и беспорядочно разлетелись на плечах, наручи исчезли, осталась лишь набедренная повязка. Ло’ак смотрел нечитаемым взглядом и выглядел болезненнее обычного. Если Нетейам и готов прикончить кого-то сейчас, то это своего нерадивого брата.