Освоение Сибири

      — Снег убирать, полы мыть, утро и вечер проверять дом — не растаяло ли чего, проверять одежду на сухость/влажность, еду на свежесть, кошку кормить не надо, радуйся, пыль тоже не надо протирать, но чтоб все было сухо, когда снег растает! Книги все перенеси к себе… — перечисляла Сибирь, совершенно не обращая внимание на меняющееся выражение лица Тюмени. Парень то хмурился, то закатывал глаза, попеременно вздыхая, то просто кивал головой с отрешённым видом — одним словом, точно сказать, что чувствовал столица, было нельзя. Однако перспектива того, что любимую сестрицу он не увидит добрых несколько лет, по-своему привлекала и отталкивала. Во-первых, никто на мозги капать не будет, что не могло не радовать. Во-вторых… Во-вторых, он частенько будет вспоминать едкие замечания Сибири по всякому поводу. А может, даже будет скучать и нетерпеливо ждать ее возвращения.       Сама Брагинская, казалось, не замечала состояние брата. Явно воодушевлённая открывшимися перспективами, девушка вовсю давала указания по уходу за домом во время её отъезда.       — И не смей цветы сажать! Приеду — заморожу! — грозилась она, стараясь перекричать шум прибывающих и уходящих поездов. Тюмень лишь фыркал, сверху вниз оглядывая родственницу, которой на старости лет взбрело отрезать свои волосы аккурат до плеч, прилично одеться и куда-то поехать.       — Ты уедь, что ли, чтоб приехать… — пробормотал он себе под нос, третий раз слушая угрозы насчет своевременного кормления приблудной кошки около дома. Снова зашумели и загрохотали рельсы, встречая очередной поезд. Прогудел долгий томный сигнал, совершенно заглушив указания сестры. Тюмень в который раз закатил глаза.       — Все, уже твой поезд! — во всю мощь легких прокричал он, разворачивая Сибирь лицом к перрону. Подталкивая ее в спину, парень довел девушку до пассажирских вагонов. Людей было много — и отбывающих, и провожающих, и встречающих. Семьи прощались с теми, кто уходил искать заработка за горами, новоиспеченные студенты обнимали матерей.       — Все, давай, лезь уже, — Тюмень растрепал пушистую копну волос сестры, замечая про себя, что теперь она стала еще больше похожа на воронье гнездо. — Тип… Пиши, если че… Все, иди!       Он подтолкнул Сибирь к вагону, зло хмуря брови и насупливая нос, чтобы никто-никто не видел повлажневший взгляд и красные от накапливающихся слез веки. Сурово он похлопал сестру по плечу и, махнув рукой, торопливо пошел прочь от толпы, вытирая кулаками сентиментальные слезы. Не пристало ему плакать на глазах у родственницы.       Брагинская легко запрыгнула на ступеньку и быстро обернулась. Уголки синеватых губ чуть приподнялись, а глаза, будто скованные льдом, казалось, немного оттаяли. «Я буду вспоминать тебя, братишка…»

***

      Солнечные лучи, напролом врывающиеся через ещё не закрытое окно, играли в догонялки по страницам раскрытых книг, иногда мешая сосредоточиться. Размеренный стук колес успокаивал, давал ощущение уюта и покоя. Покрытые изморозью пальцы старательно выводили буквы на чистом листе бумаги, стараясь сделать текст приятным для глаз и доступным к чтению.       — So gleams the past, the light of other days, Which shines, but warms not with its powerless rays; A nightbeam Sorrow watcheth to behold, Distinct, but distant — clear — but, oh how cold! * — раздавался шепот по пустому купе. Сибирь прищурила глаза и отложила листок в сторону. Читать иностранных писателей и поэтов она любила так, как они написали. Просматривая различные переводы, девушку не покидало ощущение, что она что-то упускает. Так, ещё в прошлом веке ей довелось изучить и английский, и немецкий.       «Хорошо быть бессмертной», — несколько отрешенно подумала Саша, касаясь кончиком носа оконного стекла. Легкие морозные узоры тут же закружились в хороводе, оставляя после себя пушистый и сверкающий след. Может быть, и она когда-нибудь оставит что-то полезное. А пока сибирячке хотелось знать. Новый уклад жизни принёс перемены буквально во всё: в науку, литературу, идеологию. Сибирь хотела узнать, понять всё новое и помочь развивающемуся. Порой ей казалось, что она будто бы заново родилась — столько энергии бурлило в ней и требовало выхода. Хотелось познавать, доказывать, делать. Может быть, её жизненный путь проложен именно там, где…       — Здравствуйте, — тихий голос прервал поток мысленных рассуждений Брагинской. Черноволосая с видимым неудовольствием обернулась и покосилась на вошедшего. В купе, где с максимальными удобствами попыталась расположиться Сибирь, пробралась средних лет женщина с ребенком, прижатым к плечу. В одной руке у нее была сумка с вещами, а малыш, укутанный в теплый пуховый платок, шевелился на ее руках.       Женщина разложила скромные пожитки на своем сидении, стараясь ничего не уронить, держать ребенка и укачивать его, чтобы он не капризничал. Даже многоруким богам это было бы затруднительно. Однако, женщина как-то справлялась. Саша, стараясь не выдать своего внутреннего волнения, разбушевавшегося так внезапно, просто кивнула и поспешила отвести взгляд. «Не было несчастья» — с некоторым раздражением подумала девушка, наблюдая за инеем на стекле. Иней!..       — Что-то холодно тут, — произнесла женщина, бережно укутывая наполовину сонного младенца, чье личико напоминало наливное яблоко, вот-вот готовившееся упасть с ветки. Сибирь подобралась еще больше, чувствуя, что холод скоро зверем накинется на людей в революционном порыве выхода.       — Я покурить, — ляпнула она первое, что пришло в голову, и выскочила из купе.       Очнулась сибирячка лишь тогда, когда дошла до спасительного тамбура. Лед властно расползался под ногами, успокоенный отсутствием лишних людей. Однако Брагинскую колотило вовсе не от этого.       Маленьких людей, как она в шутку называла малышей, девушка видела только у смертных. Но не каждый заботился о них так бережно, как эта женщина. На протяжении веков Сибири довелось наблюдать то, как детей бессовестно скидывают на нянек и гувернанток, по сути, абсолютно не принимая участие в их жизни. «Так… Как же это?..» — рассеянно думала Саша, с ожесточением растирая бледные холодные щеки. Неужели дети, будущие личности, стали кому-то важны? Неужели светлое будущее все-таки наступит?.. Впрочем, чего строить воздушные замки из надежды и мечты. Все зависит от нас самих. Мир зависит от того, как мы преподнесем ему новых людей.       Своих родителей Сибирь не любила вспоминать. Она просто жила со знанием, что когда-то они были. Слишком много было того, чего помнить не хотелось, от чего возрастало ушедшее в века чувство вины. И чувство собственного ничтожества. А все из-за Золотой Орды. Вот кого она ненавидела всей своей замёрзшей душой! Самовлюбленный, обладающий огромной властью и не желающий с ней делиться, он превосходил Сибирь во всем: сначала в ремесле, затем в бою, а потом и в остальном, стоило ему только…       Боль молнией пронеслась в голове. Брагинская чуть не заскрипела зубами с досады. Стоит ей лишь попытаться вспомнить жизнь и таинственное исчезновение отца, как тело начинало ломить, а душу охватывало необъятное чувство вины и горечи. Но ведь и не она была виновата. Вернее, не только она одна. Так почему только ее гнетет это чувство?..       Дверь тамбура отодвинулась с заметным сопротивлением. Зашедший мужчина удивленно уставился на наледь на металлическом полу.       — Эка… Заморозило, однако, — выдохнул он облачко белого пара. Подняв глаза, он заметил Сашу.       — Ты это… Иди. Я проводницу кликну. Ох, не дело это… — он снова покачал головой и спрятал пачку сигарет обратно в карман рабочих разношенных брюк.       На негнущихся ногах Сибирь вышла и, запихав все раздражение и досаду, пытающуюся выйти наружу в виде снега, поглубже в себя, открыла дверь купе, да так и замерла. Женщины с ребенком уже не было. Создавалось впечатление, что она просто ошиблась.       — Извините, я… — начала было девушка, но пожилой мужчина, сидевший аккурат напротив её вещей, вежливо перебил её.       — Простите, дело в том, что та молодая особа предупредила меня о том, что здесь находится еще один человек.       — Мы что, станцию проехали? — вновь сболтнула то, что думала, Сибирь.       — Да. Она как раз сошла на предыдущей, — улыбнулся мужчина, и вокруг его необычайно живых, но уже немного мутных глаз образовалась сеточка морщин. Улыбка угадывалась в густых усах и бороде, придававших немолодому, но доброму выражению лица законченность и завершённость.       Неопределенно угукнув, Брагинская плюхнулась на сиденье и отрешенно уставилась на книгу, которую читал пожилой джентльмен. Скрытое под сморщенными твердыми пальцами название едва можно было угадать. «Обломов». Ироничный выбор для престарелого человека, едущего на поезде.       Мимо пронеслась, насколько это возможно в узких проходах поезда, проводница. Из тамбура слышались удивленные охи и ахи, а потом к ним побежал молодой юнец с чайником кипятка в руках. Лед, оставленный Сибирью, сходил не сразу, но опыт и горячая вода в итоге победили. Сосед Саши недовольно покачал головой.       — Суетливая молодежь… В наше время все спокойнее было, тише… — он поджал губы, переворачивая страницу книги. — Без всяких поездов энтих… — пробурчал мужчина. В чем-то Брагинская была с ним согласна. Энергия молодых людей напоминала горную речку. Все они стремились что-то делать, ставили перед собой цели и задачи, хотели улучшить страну, хотели трудиться. Надо отдать должное партии — такой массовой промывки мозгов еще никогда не было. А может, оно и к лучшему. Прогресс вон как нынче летит.       — Все же, развиваться надо, — невольно вступила с ним в полемику Саша. — Нужно дать выход своему энтузиазму, своим порывам. Применить свои умения с пользой. Отсюда горячность и, пожалуй, излишняя эмоциональность… — черноволосая зевнула и полезла в чемодан — сэр желудок настойчиво требовал пополнения запасов, а она, как истинная леди, не могла ему отказать.       — До энтого наши отцы и деды справлялись… Нет бы корову подоить да землю распахать… Все норовят за машину, за трактор… — джентльмен покачал головой, отпивая чай из своего высокого и толстостенного стакана.       — Так ведь быстрее будет, — откусила Сибирь от бутерброда с мясом. — Быстрее землю распашешь — народ больше хлеба получит.       — Эт-то да… Да вот принесли нам эти трактора… Работайте, говорят, пашите, да платите… А толку-то! — мужчина возмущенно положил книгу на стол. — Никто ж не умеет на тракторах… Вручную все, вручную…       — Не умеют — научатся, — отрезала Сибирь, показывая нежелание продолжать этот разговор. Раздражение все больше расползалось в девичьей душе, грозясь обрести форму инея. Как можно не понимать прелесть прогресса и развития? Это ведь только на пользу человечеству, а заодно и таким, как Сибирь. Впрочем, людям старого порядка всегда сложнее адаптироваться к нововведениям.       — Что ж, вот и станция моя, — добродушно прокряхтел старый джентльмен, поднимаясь и убирая книгу в чемодан. Он был явно доволен тем, что смог отвести душу за разговором. — Было приятно пообщаться. До свидания!       — Прощайте, — шепнула Брагинская в ответ и глянула в окно. Вновь начавшая свой бег природа готовилась ко сну: вечер заботливо укрывал деревья темным одеялом, солнечная кровь тонкой струйкой разлилась по горизонту, последние лучи отчаянно цеплялись за последнюю надежду, но ночь неумолимо занимала по праву принадлежащий ей престол. Луна и звезды верной стражей выстроились в небе и равнодушно взирали на суетливый мир людей, не думающий отдыхать даже сейчас.       Сибири сейчас было не до сна. С минуты на минуту поезд должен был остановиться на долгожданной нужной станции. «Свердловск…» — вертелось в голове напряженной девушки. Бледные пальцы постукивали по столу, высекая мелкие кусочки льда с черными замороженный в них каплями. Жизнь стала куда легче, когда Брагинская научилась держать нефть, рекой с нее льющуюся, во внутренних льдах. Колёса постепенно замедляли ход, за окном все медленнее и медленнее проплывала станция, освещенная яркими высокими фонарями. Редкие люди спешили занять свои места в вагонах и поскорее уснуть, кто-то, зная, что остановка будет достаточно продолжительной, просто вышел на свежий воздух. А кому-то очень не повезло сойти прямо в темную глубину ночи.       Саша придирчиво оглядела местность, постоянно щурясь. Нет, не может быть.       — Свердловск, чтоб тебя! — раздраженно прошипела девушка, чувствуя, что если в ближайший час за ней никто не явится, она заморозит тут все, начиная с безобидного камешка около ее ноги и заканчивая лесом. — Где ж ты ходишь, ведь и телеграмму отправила! — вполголоса ругалась Сибирь. Однако, никто так и не спешил приходить. * — Так светит нам блаженство давних лет, Горит, а всё не греет этот свет, Подруга дум воздушная видна, Но далек — ясна и холодна. Из стихотворения лорда Байрона «Солнце неспящих». Перевод А. Фета