соль-диез минор.

— Спасибо за кофе, — натянуто робко улыбается Кавех, принимая протянутый стаканчик. Он согревает продрогшие от долгого нахождения на ветру пальцы. — Да не за что, — как-то подозрительно хихикает в ладонь Дори, запахивает плотнее свой плащ и садится рядом на скамейку. Кавех решил встретиться с ней в Бют-Шомон — парке неподалеку от консерватории, потому что в последней поймать ее было чем-то невозможным. Дори постоянно разъезжала по разным площадкам, договаривалась о выступлениях для студентов и гонорарах, три четверти которых уходили не музыкантам, а ей в карман. Впрочем, никто не жаловался. Преподаватели спокойно отпускали Дори с занятий в обмен на редкую помощь с организацией внутренних мероприятий консерватории. А студенты невероятно радовались возможности выйти на сцену перед кем-то, кроме комиссии, да еще и получить за это какую-никакую оплату. Кроме того, никто из них не хотел портить отношения с Дори распрями на фоне слишком уж высокой комиссии за услуги. Ведь помимо концертной деятельности она руководила сеткой производства учебных работ: к ней обращались с просьбой подготовить реферат, сочинить композицию к экзамену или еще чем-то в этом духе, а она находила исполнителя для задачи. Собственно, так Кавех с ней когда-то и познакомился. Дори пришла к нему с ворохом проблем от первокурсников и небольшой пачкой евро. Кавех при наличии нравственных устоев — раз поступил, то въебывай сам, чего бы это ни стоило, — ей не отказал. Трудно отказаться от денег — причем немаленьких, на его скромный взгляд, — когда в твоем кошельке уже неделю валяется всего пара мятых купюр с номиналом меньше сотни и пополнение в бюджете не предвидится. С тех пор как-то все и закрутилось. Дори продолжала подкидывать работенку и хрустящие банкноты, а Кавех рьяно выполнял все, что от него требовалось, причем даже раньше оговоренных дедлайнов, потому что студенты ленились выполнять базовые задания уровня даже не консерватории, а музыкальной школы. А для Кавеха такое было раз плюнуть. По остальным вопросам он с Дори не контактировал. Сбагривать на кого-то свои учебные дела он не хотел, а с концертами ему помогала мадам Фарузан, которая таскала его везде, где было возможно. И вот Тигнари затащил его в струнное трио для ежемесячных выступлений в книжном магазине. — Так что случилось, дорогуша? — вальяжно откидываясь на спинку скамейки и прокручивая в руке свой стаканчик кофе, напрямую спрашивает Дори, опуская всю сентиментальную псевдо-дружескую чушь с «как дела? как учеба? ты так прекрасно выглядишь!». Чисто деловой подход, где каждое слово взвешено и оценено по выгоде. — Нужно найти скрипача, который мог бы заменить меня через пару недель на выступлении, — так же исключительно по делу отвечает Кавех. — Со знанием классической классики Вивальди вроде «Времен года». В пару для Тигнари и Нилу. Кавех не уточняет, кто это такие — Дори знает абсолютно всех студентов консерватории, особенно выделяющихся на фоне серой массы. А Тигнари и Нилу — те еще звездочки на музыкальном небосводе, сияющие своими амбициями на расстояние астрономической единицы. По понятливым отрывистым кивкам становится ясно — Дори более чем в контексте названных персоналий. — Две скрипки и арфа, интересно, — задумчиво тянет она и отпивает кофе. — Сколько платят? — Нисколько. Мы сотрудничаем с владельцами на благотворительной основе. Ну, изредка нам перепадает немного книг, но в общем и целом — никакого гонорара, тем более стабильного, у нас нет. Дори забавно морщит нос и прицокивает: — М-да, найти дурачка, который будет готов задаром вписаться в вашу компанию, будет сложновато. Сколько готов заплатить за это? Кавех закашливается кофе и удивленно распахивает глаза: — Что, прости? — Сколько ты готов заплатить за мою помощь? — спокойно повторяет Дори, склонив голову на манер хищной птицы, наблюдающей за своей добычей, у которой уже переломаны кости и которая точно никуда не сбежит. Ну, конечно, чего еще можно было ожидать от главного дельца консерватории, о жадности и скупости которой уже слагали легенды, разносящиеся по коридорам исключительно шепотом — чтобы не быть пойманным с поличным и не навлечь на себя беду. И все же Кавех надеется, что Дори не совсем чуждо человеческое, поэтому пытается: — Ты же знаешь, что я не из богатеньких мальчиков. Может, сделаешь мне одолжение? — Я работаю со всеми на одинаковых условиях, Кавех, — голос Дори жесткий и звенящий, как металл монет, из которого чеканят мелочь. — Любой труд должен быть оплачен. Мой труд должен быть оплачен. — Что насчет бартера? Ты помогаешь мне, я как-нибудь помогаю тебе, — цепляется за соломинку Кавех. Вообще-то, он мог попросить денег у Чайльда, тот бы точно занял и не бегал за ним коллектором, желая поскорее стрясти долг. Но брать взаймы ради такого кажется чем-то невероятно глупым. Глупее только пытаться объяснить Чайльду, почему он сам не может разобраться с этой проблемой. Что может быть проще — найти музыканта в стенах консерватории? На деле не такая уж и легкая задачка, если хочется выцепить из общей массы действительно достойного кандидата, который будет на том же уровне, что и Тигнари с Нилу, и не сольется за пару часов до выступления, подставив всех — в первую очередь Кавеха. Дори же — гарант качества. И отсутствия чувства вины при разговоре с Тигнари, которому Кавех пока так и не решился рассказать о неотложных планах на последнюю пятницу февраля. — Ступаешь на скользкую дорожку, милашка, — посмеивается Дори в стаканчик с кофе и опасно сверкает глазами. — Вдруг понадобится помощь, которую тебе не захочется мне оказывать? Например, передать кому-то «вес»? Или лечь под кого-то? Кавех отшатывается. Гравитация тянет вниз, а взметнувшиеся в удивленном ужасе брови — вверх, поэтому кое-как ему удается не упасть со скамейки на землю. Кажется, не того человека он подозревал в противозаконной деятельности, да простит его Чайльд. Дори заливисто смеется, покачивая головой. — Я просто шучу, — отмахивается она небрежно. Но лицо ее тут же приобретает серьезное выражение: — И все же тебе стоит внимательнее относиться к деталям сделок. Если не оговорить все условия, можно влететь не на шутку. — С-спасибо?.. — заикаясь, невпопад произносит Кавех. Ну а что еще он мог сказать на вроде как дельный совет на будущее? — О, не стоит благодарностей, — фыркает Дори и, допив кофе, отправляет свой стаканчик прицельным броском в урну. Затем садится вполоборота к Кавеху, устроившись локтем на спинке скамейки и подперев щеку кулаком. В ее взгляде за аметистовым стеклом очков вновь горит недобрый огонек, и сейчас как никогда сильно кажется, что обращаться к ней было не самой хорошей идеей. — Лучше вернемся к обсуждению бартера. Что конкретно ты можешь мне предложить? Кавех задумчиво морщит лоб, смотря невидящим взглядом на стаканчик в своих руках. Ему, в общем-то, и нечего предложить. Взять несколько следующих заказов бесплатно, чтобы невыплаченные гонорары покрыли стоимость помощи Дори? Пожалуй, это единственное, что звучит разумно. А идеи вроде «стать личным секретарем Дори и носить ей кофе» точно не относятся к чему-то адекватному. Дори стучит наманикюренными ногтями по скамейке, привлекая внимание: — Ладно, упрощу тебе задачу и выдвину собственное предложение. Я помогу тебе просто так, если мы немного подправим твой запрос. Без второго скрипача ваше выступление в книжном не состоится, так? — Кавех согласно кивает, абсолютно не понимая, к чему все идет. Дори растягивает губы в хищном оскале, слегка обнажающем верхний ряд зубов: — Ты же в курсе, что у меня свой джаз-бэнд? Мы можем вас заменить на ближайшем выступлении. Нам как раз нужно сыграться с новым музыкантом. А как ты знаешь, делать это лучше всего на сцене перед живой публикой. Кавех хмурится. Тигнари явно будет не доволен, что придется уступить кому-то площадку. Но это ведь всего лишь разовая история? В следующем месяце репетиции с Аль-Хайтамом закончатся, и он, Кавех, сможет вернуться к привычному распорядку жизни, в которой каждая последняя пятница отведена строго под Тигнари, Нилу и книжный магазинчик. Да, все-таки расклад неплохой: никому не нужно напрягаться с поиском замены — выступление состоится, просто не с привычным составом музыкантов. — По рукам, — резюмирует свои мысли вслух Кавех. — Отлично! — хлопает в ладоши Дори. — С тобой приятно иметь дело, дорогуша. Тогда жду от тебя адрес и контакты площадки. Я сама свяжусь с владельцами и уведомлю их о том, что вместо струнного трио к ним заглянет джазовый ансамбль. На этом все? — Ага. Еще раз спасибо за кофе, — трясет стаканчиком в воздухе Кавех. — Точно, чуть не забыла! — вскидывает указательный палец вверх Дори, после наставляя его на Кавеха. — С тебя десять евро. — В смысле? — За кофе. — Оно с золотом, что ли? Не может обычное капучино стоить десятку. — Оно и не стоит, — пожимает плечами Дори и встает со скамейки, оправляя полы пальто и одергивая задравшиеся рукава. — Шесть евро за кофе, четыре — за доставку. Получается десять. Простая математика! — Ты надо мной издеваешься, — раздосадованно бурчит Кавех, запуская руку в передний карман джинсов, где обычно хранилась мелочь. М-да, в его списке трат явно не было пункта о непредвиденных расходах на сверхдорогущий кофе. Видимо, придется пожертвовать парой банок энергетика или едой. — Я думал, это милая любезность. Что-то в духе: «Спасибо, Кавех, ты такой чудесный и старательный, мне так нравится с тобой работать, поэтому вот тебе кофе». Дори давит пальцем на мостик, возвращая на место сползшие на кончик носа очки, и снисходительно ухмыляется: — О, дорогой. Тебе явно будет тяжело по жизни, если ты растрачиваешь себя на какие-то любезности. Все, что у тебя есть, — время, силы, талант — это деньги. Поход в кофейню не для себя — это труд. А любой труд должен быть оплачен, — повторяет она сказанное ранее, вытягивая перед собой раскрытую ладонь в ожидании денег. — Но ты и себе купила кофе, — предпринимает бесполезную попытку бороться Кавех. — Ты прав. Но зачем мне вкладывать средства в тебя? — В итоге получилось, что я помог тебе. Теперь твоей группе есть, где провести репетиционное выступление. — Вот ты глупыш. Я помогла тебе в большей степени, ведь решила твою проблему. Полученная мной выгода — вторична и менее значительна. Так что по-хорошему ты мне все еще должен. Но я милостиво забуду об этом. И вот это будет моей любезностью. Кавех недовольно скрипит зубами и нехотя ссыпает монеты в руку Дори. Ладно, он хотя бы попытался. И не стоит раскручивать их спор дальше — нет ни малейшего желания лишаться внушительной статьи заработка, которая полностью зависит от Дори. — Так бы сразу, — пересчитав горсть центов и бросив их в карман, хмыкает она. Еще раз поправляет пальто и напоследок напоминает: — В общем, жду от тебя всю нужную информацию. Хорошего тебе дня, дорогуша! Кавех кисло улыбается ей вслед. Да уж, денёк что надо. Вся жизнь в целом тоже та еще прелесть. Кавех внезапно ощущает себя измочаленным донельзя, словно позади не короткий разговор, решивший его проблемы, а восхождение на Эверест без привалов и на турбо-скорости. Он откидывается на спинку скамейки и задирает голову к небу, прикрыв глаза. Слабые солнечные лучи, притушенные плотной завесью облаков, успокаивающе ласкают кожу, несмотря на порывистый ветер, метущий по аллее парка. За прошедшую неделю все стало слишком… сложным. Настолько, что хотелось лечь в кровать и впасть в летаргический сон. И желательно, чтобы за это время еще сами собой рассосались накопившиеся проблемы. По скромным подсчетам, пары месяцев летаргии будет достаточно. Как минимум, пройдет чертов конкурс, интенсивность подготовки к которому ощущается невыносимо тяжко. Взятый Аль-Хайтамом темп — репетиции три раза в неделю — не был каким-то сверхъестественным. К особо важным выступлениям Кавех порой готовился и усерднее. Дело в другом. Три часа в закрытой аудитории наигрывая одно и то же под аккомпанемент едких замечаний, Кавех чувствовал, что медленно умирает под натиском неоправданных ожиданий, разочарования в самом себе и злости к одному конкретному человеку. А когда заканчивалась очередная репетиция, в голове прочно заседала мысль: к следующей нужно подготовиться идеально — чтобы снисходительный взгляд на чужом лице сменился другим. Хоть каким-то. Погоня за идеальным исполнением всегда была основной движущей силой Кавеха, но теперь она стала навязчивой идеей, болезненной. Каждую минуту он только и думал о злосчастной «Крейцеровой сонате». Слушал ее на повторе в перерывах между занятиями, бездумно черкал ноты на полях тетрадей и салфетках в столовой, настукивал ритм ногой по полу, неосознанно перебирал пальцами струны невидимой скрипки. Боги, да она даже снилась ему. Причем только в кошмарах, ведь рядом всегда оказывался Аль-Хайтам, который по традиции выдавал пулеметной очередью только критику и никогда — похвалу. В один миг словно не осталось ничего, кроме этого дурацкого произведения. Оно преследовало всюду. Однажды после бессонной ночи Кавеху даже почудилось, что вода в душе льется со звуками скрипки и пианино. Он еще сначала решил, что оставленный на раковине общажного душа телефон внезапно включил запись. Но тот молчал. Лишь потом, закрыв кран, Кавех понял: это была чертова вода. Он даже включал ее туда-сюда, чтобы убедиться, — действительно, душевая лейка наигрывала ему Бетховена. Наверное, что-то подобное переживали одержимые демонами, если бы такие люди, конечно, существовали в реальности. Когда некуда бежать и негде скрыться. Кавех резво сбегал вниз по винтовой лестнице в самую бездну, и это пугало. Прошла всего неделя. А что будет дальше? До первого этапа конкурса еще чуть меньше трех недель, плюс еще один месяц — до второго, финального. И ведь жизнь-то не останавливалась. В начале июля выпускные экзамены, к которым тоже нужно готовиться. Собрать и отрепетировать классическую концертную программу. Написать оригинальное произведение и также отточить его исполнение до идеала. Конечно, между конкурсом-отбором на фестиваль Листа и выпуском из консерватории большой зазор — часть апреля и целые май с июнем. Но тянуть с подготовкой и откладывать ее на последний момент не хочется — никто не отменял занятия весной, мадам Фарузан зарезервировала его, Кавеха, на пару концертов, а еще есть Тигнари, Нилу и книжный магазин. Точно. Нужно поговорить с Тигнари. Кавех разлепляет веки и чуть щурится. Солнце так и не выглянуло из-за облаков, но на улице словно стало светлее. Кавех вздергивает правое запястье и смотрит на часы — за размышлениями о тленности бытия незаметно пролетело полчаса. Это подтверждают и совсем остывшие остатки кофе в стаканчике. Кавех, морщась, выкидывает его в урну и поднимается на ноги. Если он правильно помнит расписание Тигнари, тот сейчас должен находиться на паре по оркестровым выступлениям, которая закончится через сорок минут. Неспешным шагом как раз можно будет добрести до консерватории и поймать его на выходе с занятий. Главное только уточнить на стенде первого этажа, в какой именно аудитории они проходят. Кавех скидывает лямку рюкзака с одного плеча, передвигает его на грудь и выуживает из небольшого отделения наушники. Чертыхается, что шнур опять запутался, хотя тот был специально скручен. Уже вставив лайтнинг в телефон, Кавех зависает, утыкаясь взглядом в развернутое приложение с музыкой. Первой строчкой в рекомендованных треках значится «Крейцерова соната». Ну уж нет, с него хватит. Он точно сойдет с ума, если в ближайшие сутки еще хоть раз услышит Бетховена. Впервые за последние дни палец соскальзывает на кнопку «Плейлисты», а затем в уши льются далекие от классики вступительные аккорды Crying in the Rain группы A-ha. Кавех снова задирает голову к небу. Было бы иронично, полей внезапно дождь, но оттенок у облаков молочно-белый, лишь слегка припыленной грязной сероватостью — ни намека на ливень. Эх.

***

— Ты что сделал?! — выплевывает Тигнари. В другое время Кавех бы рассмеялся, как забавно у того подрагивают крылья носа и бьется жилка на виске, но сейчас у него ни малейшего желания веселиться. Тигнари не просто злится — он в неистовом гневе. И ситуацию в шутку никак не перевести. — Попросил Дори помочь, — стыдливо выдыхает Кавех, опуская глаза в пол. — Ты почему со мной сначала не поговорил, придурок?! — Не хотел доставлять тебе неудобств и попытался разобраться с проблемой самостоятельно. — Ты!.. Тигнари резко осекается, скрещивает руки на груди и глубоко вдыхает, словно готовясь к мощнейшему эмоциональному выплеску. Кавех загодя вжимает голову в плечи, как провинившийся ребенок, желая превратиться в мизерную точку в пространстве, которую не заметит рассерженный родитель. Он понимал, что разговор не будет простым. И все же такую бурную реакцию даже не предполагал. Тигнари вспыхнул одномоментно, как если бы он был залитыми жидкостью для розжига дровами, а сбивчивые и торопливые объяснения Кавеха — искрой. — Ты же еще не отправил ей контакты владельцев? — неожиданно тише и спокойнее спрашивает Тигнари, прикрыв глаза и потирая пальцами веки. — Уже… — Тогда просто напиши ей, что договоренности отменяются. Мы выступим сами. — Без меня?.. Тигнари отнимает руку от лица и режет взглядом сильнее, чем остро заточенным клинком. — Без тебя. У меня есть вариант на замену. И если бы ты не вел себя как последний кретин и сразу рассказал об изменении в твоих планах на оговоренную дату, то знал бы об этом. — И кто это? — Сайно. — Ну, конечно. Кто же еще! — всплескивает руками Кавех. От чувства вины, сковавшего его тело минутами ранее, не остается и следа. Сайно давно вился вокруг Тигнари, постепенно отвоевывая место в его личном пространстве и расписании. И как бы мило и потешно не смотрелись эти влюбленные придурки, неспособные проговорить словами через рот свою взаимную симпатию, Кавеху не нравилось происходящее. Тигнари был его лучшим другом — тем самым, кому можно позвонить в четыре утра, чтобы пожаловаться на мешающую заснуть тахикардию от десятка выпитых энергетиков, или с кем можно делиться самыми трешовыми идеями в духе изобретения дезодоранта для члена. Но чем ближе к нему подбирался Сайно, тем меньше у него оставалось времени на Кавеха. Это бесило. Вот и сейчас Кавех ловит отголоски обиды, узнав, кем именно Тигнари хочет его заменить. Очевидно, не только на одном-единственном выступлении, но и во всем другом. — Не переводи тему, — злобно бросает Тигнари. — Доставай телефон сейчас же и срочно пиши Дори! Иначе я за себя не ручаюсь, и мой смычок в лучшем случае окажется у тебя в заднице. — Фу. У Сайно набрался таких отвратительных недоугроз-недоподкатов? — фыркает Кавех, балансируя между вернувшейся виной и клокочущей в груди обидой. Телефон все же достает, сразу же открывая диалог с Дори в мессенджере — выводить Тигнари из себя еще больше в его планах нет. — Нарываешься, — скрежещет зубами тот и действительно тянется рукой к чехлу со скрипкой за спиной. — Да пишу я уже! Пишу! Видишь? — Кавех поворачивает телефон с начатым сообщением экраном к Тигнари. — Если не будешь отвлекать, я справлюсь быстрее. Тигнари издает сложный звук, что-то среднее между хрипом, рыком и сердитыми вздохом, и выжидающе затихает. Кавех наскоро настукивает оставшийся текст, забив болт на ошибки в словах — понять суть текста они не помешают. Тапнув по кнопке отправки, он аккуратно и заискивающе улыбается: — Готово. — Отлично. А теперь ты не сдвинешься с места, пока она не ответит тебе и я не убежусь в том, что в книжном будут ждать именно нас, а не кого-то другого. Кавех оглядывается по сторонам. Они по-прежнему стоят посреди коридора на втором этаже. За накатившими от внезапных разборок эмоциями Кавех даже не отсек тот факт, что за ними, как за актерами на сцене, наблюдали однокурсники Тигнари. И они продолжали это делать, ютясь чуть поодаль — так, чтобы не попадать в поле периферийного зрения, но слышать каждое гневное слово. Ужас. В «Подслушке» уже наверняка висит пост о том, как младшекурсник отчитывает выпускника — и не простого, а носящего титул главного светила скрипичных циклов. — Давай хотя бы отойдем куда-нибудь и сядем, — боязливо предлагает Кавех, ежась от фантомного ощущения чужих взглядов на коже. Тигнари закатывает глаза и дергает его за рукав, увлекая в опустевшую после занятий аудиторию. Дверь захлопывается, отрезая их от пыщущих восторгом от возможности прикоснуться к сенсации студентов, и Кавеху становится чуть уютнее. Но начавшее было заниматься в мыслях спокойствие испаряется, когда телефон вибрирует уведомлением о новом сообщении. Желудок нещадно крутит, ладони потеют. Кавех насилу сглатывает и поднимает испуганный взгляд на Тигнари. Тот дергает бровью в немом приглашении говорить. — Дори уже обо всем договорилась. У Кавеха буквально сжимается очко, готовясь к варварской атаке смычком. По виду Тигнари очевидно — он преисполнен желанием воплотить в жизнь свою угрозу. У него аж подрагивают пальцы от предвкушения скорой расправы с непутевым другом. И кто бы мог подумать, что эти дурацкие бесплатные выступления так много значат для Тигнари, что он готов пустить в ход не только вербальные, но и физические удары? Кавех нервно трясет руками крест-накрест перед собой: — Помилуй! Я с этим разберусь! Можно ведь связаться с книжным и сказать, что вышла досадная ошибка. — Уж постарайся нивелировать последствия своего обсёра, — шипит Тигнари сквозь зубы. Кавех понимает, что трясется всем телом. У него никак не получается попасть по нужной кнопке, чтобы открыть список контактов, а набрать в строке поиска нужное имя вообще оказывается какой-то хитровыебанной пыткой — чем больше времени на это уходит, тем тяжелее давит все еще ярко полыхающий гневом взгляд Тигнари. Наконец Кавех справляется и рывком подносит телефон к уху. И без того длинные гудки растягиваются в бесконечные. Так вот как звучит его похоронный марш. — Алло! — громко выкрикивает Кавех, стоит гудкам прерваться шумами подключения собеседника. — Здравствуйте, месье Бертран. Это Кавех, скрипач, который выступает вместе с Тигнари и Нилу у вас в магазине на литературных чтениях. — Он замолкает, выслушивая короткий спич о том, что он уже обсудил внеплановые изменения на ближайшем мероприятии. Прокашливается и вступает в диалог снова: — Да, как раз по этому поводу я и звоню. Случилось небольшое недопонимание, наше трио будет на чтениях, просто не в привычном составе. А Дори и ее джаз-бэнд — нет. Кавех переводит опасливый взгляд на Тигнари, пока в трубке гудит низкий голос месье Бертрана. Говорящий, что их никто не ждет. Потому что, видите ли, это отличная возможность попробовать новое музыкальное сопровождение, ведь постоянные посетители за столько месяцев устали от струнных композиций. — Хорошо, я вас понял, — отзывается Кавех. — Спасибо. Тигнари подает голос раньше, чем Кавех успевает сбросить звонок: — Ну? — Я обо всем договорился, — произносит Кавех, с неистовством религиозного фанатика надеясь, что дрожащие интонации не выдадут его ложь. — Двадцать четвертого, как всегда в семь вечера. Черты лица Тигнари, заостренные гневом, размягчаются, как смоченная водой глина. Хотя недовольство все еще сквозит в его мимике и жестах — он небрежно поправляет лямку чехла со скрипкой, морщит нос и кривит губы. — В следующий раз думай головой, прежде чем что-то делать. А еще лучше — обсуди ситуацию со мной, если последствия твоих действий влияют и на меня, — жестко чеканит Тигнари, обходя Кавеха по дуге на пути к выходу из аудитории. — Да, конечно. Просто… — Кавех тяжело вздыхает, зарываясь пальцами обеих рук в волосы и роняя подбородок на грудь. — Просто мне казалось, что я подставляю тебя, делая выбор в пользу репетиций к конкурсу. И хотел хоть как-то смягчить, помочь… не знаю, в общем, я сожалею, что… На плечо внезапно похлопывания ложится теплая ладонь. Кавех оборачивается на Тигнари — он давит сочувствующую улыбку, от которой сердце сдавливает тисками. — Я понимаю, насколько тебе важен конкурс, — произносит Тигнари, чуть сжимая пальцами плечо. — И я бы не обиделся, скажи ты мне прямо и честно обо всем. Тем более, твой отказ от одного выступления не доставил бы мне хлопот. Как я уже сказал, временная замена тебе есть — Сайно. Сердце лопается. Совесть заходится в предсмертном вопле: «Признайся ему во лжи, не медли, не допусти катастрофы!» Кавех трясет головой и старается вытолкнуть нужные слова из глотки, но они словно приклеились к языку и не желают отрываться. Поэтому вместо них звучит: — Спасибо. Прости за то, что я многое додумываю и делаю поспешные выводы, — искреннее, но все еще недостаточное. — И за то, что взваливаю на себя излишнюю ответственность. — Все в порядке, — уже шире улыбается Тигнари. — И ты меня прости. Я погорячился. Это ведь все мелочи, на самом деле. Ну, пропустили бы этот месяц. Мы бы с Сайно тогда тоже потратили освободившееся время на репетицию к конкурсу. Да и Нилу нашла бы, чем заняться. Она недавно рассказывала, что подрабатывает в детском саду, ведет дополнительные занятия по музыке. Просто в моменте меня разозлило, что ты решил за нас с Нилу. Вот он — тот самый момент, который располагает к тому, чтобы действительно признаться. Тигнари фактически дает ему карт-бланш на правду, заверяя, что ничего страшного не случится. Кавех молчит. Он уже обосрался сегодня один раз — второго раза не нужно. Он разберется со всем. Не через Дори или месье Бертрана — есть еще один человек, способный повлиять на ситуацию. Ведь если кто-то из группы саботирует выступление, снова будет нужна замена, верно? — Прости, — повторяет Кавех. И с твердой уверенностью добавляет: — Больше такого не повторится. — Угу, — кивает Тигнари, пятясь к двери. Он обводит указательным пальцем свои глаза: — Надеюсь, этот твой Аль-Хайтам дает тебе спать? Синяки чудовищные. Кавех рефлекторно касается своего лица и хмурится. Когда он вообще последний раз смотрелся в зеркало? Кажется, с неделю назад. Неужто он извел себя настолько, что это заметно? — Да, все в норме. Не переживай. — Ладно, поверю. И прежде, чем я уйду, спрошу еще. Ваши репетиции с ним по понедельникам, средам и пятницам, про выходные я ничего не слышал. Придешь на вечер настолок в субботу? В программе: «Клюэдо», пиво и свежие сплетни, которые еще нигде не публиковали. — Приду, куда я денусь! — усмехается Кавех. — Тогда до встречи послезавтра, — машет на прощание Тигнари и выскальзывает в коридор. Кавех еще долго смотрит в сторону закрытой двери. Вероятно, Тигнари прав: он полный кретин, раз решил, что лучшим выходом после примирения будет напиздеть еще больше, не будучи полностью уверенным в успешности новой аферы. Ладно, если заняться реализацией плана без промедления, в худшем раскладе еще останется время, чтобы своевременно предупредить Тигнари о новом обсёре и предотвратить глобальную катастрофу, включающую в себя смычок в заднице и, наверное, еще что похуже. Уж на третий раз он не облажается. Кавех возвращается на первый этаж к доске с расписанием. К его удаче у саксофонистов сегодня есть пары. Если Кэйа не решил их прогулять, то дело в шляпе. Вселенная явно благоволит Кавеху, воздавая за все пройденные круги ада в этот день, потому что Кэйа на сообщение, в консерватории ли сейчас тот, отвечает: «Ага, тухну за последней партой». Они договариваются пересечься в архиве через час. Кавех идет туда сразу в надежде отвлечься от творящегося пиздеца, закопавшись в гору партитур. Ну, или впасть в кому после неудачного падения с лестницы, пока он будет выискивать нужную коробку на верхних полках шкафов. Честно, второй вариант даже как-то предпочтительнее. Увы, ни того, ни другого не происходит. Кавех нервно поглядывает то на часы, то на вход в архив, сидя за столом с разложенными перед ним нотными листами, и с каждой минутой внутренности скручиваются во все более тугие узлы от предчувствия провала спецоперации по разбору собственного дерьма. И вот угораздило же его ляпнуть, что все в порядке. Ведь ничего не было в порядке. Единственное, что схвачено, — это его яйца, и невидимая рука сжимается на них все сильнее, норовя оторвать. Кавех почти шипит от боли, когда пришедший и выслушавший его просьбу Кэйа говорит: — Прости, ничем не могу помочь. — Почему? Кэйа неловко потирает затылок, отводя взгляд, — верный признак, что он что-то недоговаривает. И вряд ли сдастся и скажет хоть слово, даже если начать его жестко шантажировать обещаниями раскрыть все темные секреты, за большинство из которых можно запросто вылететь из консерватории в ту же секунду. — Это долгая история, — уклончиво отвечает Кэйа, по-прежнему косясь в сторону и избегая контакта глаза в глаза, — и достаточно личная. — Я не понимаю! — восклицает Кавех, с силой ударяя ладонями по столу. — Вы с Дилюком постоянно цапаетесь по поводу и без, из-за чего у вас часто слетают совместные выступления. Неужто тебе сложно опять закатить драму и рассориться с ним в пух и прах? Ты ведь даже ничего не потеряешь! Я понимаю, если бы книжный башлял вашей группе кругленькую сумму, но нет — они не заплатят и цента. — Дело не в деньгах. — А в чем, черт возьми?! Боишься получить пиздюлей от Дори? Да она боготворит тебя и Дилюка. Не помню, чтобы она хоть раз устраивала вам взбучку за внезапные эксцессы. Что, кстати, удивительно, если учитывать ее подход к ведению дел. Но не суть, я отвлекся, — машет рукой Кавех, словно прогоняя лишнее из разговора, и продолжает наседать. — Так вот. Что не так? Кэйа наконец смотрит прямо и немного затравленно. Закусывает губу и нервно перебирает пальцами по груди, словно желая выложить все подробности, но сталкиваясь с невидимой Кавеху границей. — Просто я не могу — и все. Кавех роняет лицо на стол, больно стукаясь лбом о дерево, и отчаянно воет. В архиве, как и в библиотеке, действует правило тишины, но ему глубоко похуй на потенциальный выговор. У него тут вроде как продолжает стремительно рушиться жизнь, а это важнее, чем недовольство сотрудника архива, которое в общем-то не имеет никакого серьезного веса — не выпишут же ему дисциплинарку. А если и да, то можно будет попросить внести в нее какую-нибудь дурацкую причину вроде «косплеил раненого зверя» и сохранить ее печатную версию на память, чтобы поржать потом вместе с Чайльдом. — Хоть намекни, в чем причина? — слабо, без нажима просит Кавех, чуть приподнимая голову и упираясь подбородком в столешницу. — Мне нельзя нарываться до конца месяца. — На стычки с Дилюком? — Не только, — поджимает губы Кэйа. — И еще много чего нельзя, если не хочу получить за это наказание. Кавех непонятливо щурится. Кэйа, как и Чайльд, далеко не пай-мальчик. Слава о нем и его похождениях настолько громкая, что живет и за стенами консерватории. Кавех сам видел однажды, как группка абитуриентов перед вступительными экзаменами окружила Кэйю и заваливала его восторгом от внезапной встречи со звездой учебного заведения. Тот тогда еле слинял, роняя из карманов бумажки с номерами телефонов наивных девчонок, рассчитывающих хоть на что-то. И что уж говорить о преподавателях: даже руководители других отделений знали Кэйю в лицо и вместо приветствия отсыпали ему в коридорах наказов вести себя прилично и без глупостей, потому что абсолютно все понимали, что именно он был причастен к большинству сомнительных событий в консерватории, пусть прямых доказательств ни у кого не было. Но почему-то Кавеху кажется, что сейчас Кэйа говорит не о наказаниях от дисциплинарной комиссии, а о чем-то другом. Том самом личном. И не будь Кавех в полной жопе, он бы попытался выяснить, что скрывает его друг. Вдруг Кэйа вляпался в какую-то грязную историю и ему нужна помощь, но он не может попросить? Такое ведь бывает, далеко за примером ходить не надо — Коллеи, подопечная Тигнари с первого цикла скрипки. Милая и скромная девчонка, буквально божий одуванчик, который незаметно для всех разлетался по ветру. Если бы не тот же Тигнари, никто и не узнал бы, что парень Коллеи — злобный деспот и тиран, причиняющий ей вред — как эмоциональный, так и физический. Потому что она не рассказывала о своих проблемах. И, наверное, продолжала бы молчать до последнего, пока ее не уничтожили бы полностью. Кавеха передергивает от волны холодного страха. Мог ли Кэйа тоже состоять в абьюзивных отношениях? Взгляд цепко проходится по его лицу и фигуре. Ни намека на синяки, ссадины и ушибы. Но у Кэйи не такая уж и открытая одежда. Вдруг следы чьей-то жестокости прячутся на животе, спине или бедрах? Кавех ошеломленно распахивает глаза от внезапного предположения. А что если Кэйю действительно абьюзят и это дело рук Дилюка? Да ну, бред какой-то, фыркает про себя Кавех. Они ведь сводные братья, живут отдельно друг от друга уже сто лет, пересекаются только в консерватории — и лишь по той причине, что учатся на одном курсе. В остальное время их никто не видел вместе. Ну, разве что на каких-то студвечеринках, где Кэйа и Дилюк абсолютно случайно встречались и обязательно разбегались по разным углам после внеочередной помпезной стычки. Считать, что у них могут быть отношения, да еще такие — идиотизм. Тут явно что-то другое. — Если вдруг захочешь чем-то поделиться, тебе нужно будет выговориться кому-то, знай, пожалуйста, что я рядом для этого, — произносит Кавех. Окей, он находится в объятиях беспросветного пиздеца, но это совсем не повод забивать на друзей. Тем более после вспыхнувших подозрений о чем-то ужасном. — Э-э, — глупо моргнув и зависнув, тянет Кэйа, явно не понимая столь резкую перемену в Кавехе. Кавех и сам ее не особо понимает. Ничего ведь толком не произошло. Он наверняка просто снова додумал какую-то несусветную чушь, поверил в нее и теперь терзается от несуществующих опасений. Впрочем, лучше перебдеть, чем недобдеть, поэтому добавляет еще заверяющее: — Ты можешь рассказать мне что угодно, и от этого ничего страшного не случится. — Ладно? Кавех отрывисто кивает. Он попытался что-то сделать, а что дальше — будущее покажет. В случае, если у Кэйи все в порядке и все опасения — лишь глупые домыслы воспаленного мозга, приглашение к открытым и честным разговорам не окажется чем-то плохим. А вот если все правда… Что ж, нынешняя попытка пробиться к истинной причине нежелания Кэйи рассказывать подробности своей жизни может оказаться первой ступенькой на пути к вылезанию из ямы. К слову, о ямах и попытках вскарабкаться наверх по вечно обрушающимся земляным стенам. Кэйа кидает ему спасительный трос. — У меня есть идея, кто еще может заруинить выступление в книжном. Кавех заинтересованно вскидывает бровь: — Дилюк? — Очень смешно, — закатывает глаза Кэйа. — Нет, конечно. Это наш новенький — Скарамуш. С вашего отделения, кстати. Он играет на контрабасе. Максимально странный пацан, который ненавидит все сущее. Он не в восторге от участия в группе, постоянно встает в позу и выебывается на всех. Но уйти не может — Дори обещала оформить ему бумагу, что он закрыл программу по внеурочным выступлениям. Предложение для него выгодное: он не особо горит желанием что-то репетировать и где-то выступать; ему это толком и не нужно — по их договору один выход на сцену считается за два. — И ты думаешь, что это Скарамуш готов навлечь на себя небесную кару в лице великой Дори, разорвав с ней сделку? — скептично уточняет Кавех. — Ага. Ему абсолютно похуй на все. — Было бы так, он бы не парился о необходимости закрывать учебный минимум. — Ха! — усмехается Кэйа. — Ты просто не все знаешь. Это приемный сын одной из дамочек в руководстве. И свою мамашу Скарамуш немного уважает. Поэтому при всей своей похуистичности и выебистости он что-то да делает, чтобы расстраивать ее не слишком сильно. Попробуй предложить ему более выгодные условия, и он опрокинет Дори. Я уверен в этом на все сто. Кавех в задумчивости откидывается на стул. Пожалуй, у него есть ставка, которая перебьет чужую. Мадам Фарузан без вопросов оформит такую же бумагу для Скарамуша, стоит только Кавеху сказать, что тот выступал с ним. Что ж, не время отчаиваться — задача оказалась еще проще, чем он предполагал. И совсем не стоила переживаний, которым он поддался после отказа Кэйи. — Скинешь мне его контакт? — Ноль проблем, — кивает Кэйа. Кавех не успевает его поблагодарить, потому что в их уединенный уголок решал проблем вторгается еще один человек. — И долго мне тебя еще ждать? — звучит резкое и недовольное сверху. Кавех поднимает голову и, парализованный, замирает. Кэйа весь подбирается и ровно, без тени привычного нахальства и издевки произносит: — У нас был важный разговор. Но он уже закончен, так что я иду. — Ты должен был предупредить, — цедит Дилюк, смеряя сначала Кэйю рассерженным взглядом, а затем и Кавеха. — Моя ошибка, го… — Кэйа прикусывает язык, опасливо озираясь. — Пошли, — в голосе Дилюка играют приказные нотки, и это… Окей, возможно, Кавех себя не накручивал и между этими двумя есть что-то нездоровое. Он почти убеждается в этом, когда Кэйа скомканно выпаливает, что скинул контакты и ему пора, и семенит за Дилюком к выходу из архива, как собачка на поводке — только мельтешащего в воздухе хвоста не хватает. И когда до его ушей доносится, что Кэйа просит прощения за оплошность и обещает, что такого больше не повторится. Кэйа, извиняющийся перед кем-то — тем более перед Дилюком! да еще и за такие мелочи! — это нонсенс. А еще — самый яркий и большой красный флаг из тех, что Кавех когда-либо видел. Но ладно, он уже сделал все, что мог на данный момент. Поэтому просто берет на вооружение тот факт, что за Кэйей стоит приглядывать по возможности, чтобы в нужный момент подставить плечо. А пока у него есть другая, более осязаемая и реальная, цель — доебаться до Скарамуша, сорвать выступление группы Дори и не уничтожить дружбу с Тигнари.

***

Кавех осторожно просовывает голову в аудиторию, где они с Аль-Хайтамом договорились репетировать. Сегодня четверг, и помещение встречает его благостной тишиной и одиночеством. Тут все так, как они и оставили вчера. Скрипка в чехле, арендованная в музыкальном прокате консерватории, чтобы не таскать вечно свою, лежит на одной из парт. Рядом — пюпитр с нотной партией. На крышке фортепиано лежит точно такая же. Окна задернуты блестящими полотнами тафты, чтобы ничего не отвлекало от репетиций. Шторы с лязгом металлических колечек по карнизу отъезжают в стороны. Кавех опирается ладонями о подоконник и внимательно всматривается в небо. Глаза вскоре начинают болеть, как если бы он пялился на солнце, широко распахнув веки. Эта боль немного отрезвляет, переводит точку концентрации на физические ощущения, притупляя внимание к более насущным проблемам на долгой дистанции. Он не стал сразу писать Скарамушу. Подумал, что время еще есть. На календаре было только девятое февраля, и до дня Х, который определит судьбу их дружбы с Тигнари, у него в запасе оставалось почти две недели. Можно было немного попуститься. Этим Кавех и решил заняться — вспомнить, какой была жизнь до того, как бесконечно нужно было распутывать внушительный клубок обязательств, проблем и ожиданий. Кавех прикрывает глаза и массирует их круговыми движениями пальцев. Под веками плывут всполохи белого и серого цвета, похожие на телевизионные шумы, появляющиеся при попадании на пустую частоту, — разница лишь в том, что их не сопровождает раздирающий барабанные перепонки остро скрежещущий звук. Достаточно медитативное мгновение, и Кавех наслаждается им сполна, прежде чем отойти вглубь аудитории и достать скрипку из чехла. Инструмент из проката консерватории ощущается немного инородно. Нет знакомых царапин, замаскированных цветной затиркой. Струны жестче тех, что натянуты на его скрипке. Смычок от частого использования и недостаточного ухода требует ремонта — волос местами лопнул. Кавех роется в рюкзаке в поисках маникюрных ножниц, чтобы подрезать мешающие игре обрубки материала. Странно, что не сделал это вчера, наверное, был занят пререканиями с Аль-Хайтамом или просто не заметил, как сам надорвал смычок к концу репетиции. Кавех стискивает зубы. Нет, сегодня — день (точнее уже почти вечер) без этого говнюка. Поэтому кыш все непрошенные мысли, освободите место чему-то приятному. Кавех фокусируется на том, как ножницы чикают бракованные части волоса, чтобы случайно не обрезать лишнего и не встрять на штраф за порчу имущества. Когда безбожная реставрация смычка закончена, Кавех критическим взглядом окидывает результат и удовлетворенно хмыкает. Теперь с этим можно работать. Он зажимает скрипку между плечом и подбородком и на пробу проводит смычком по струнам. Регулирует колки, услышав неточные ноты, и повторяет движение, извлекая уже правильные звуки. Все же хорошо, что он не таскает собственный инструмент — как-то непозволительно невнимательно и кощунственно он относится к этому. Вон, даже не заметил, что струны A и G нуждаются в подтяжке. И со смычком глупо вышло — ну серьезно, как он мог не заметить? Пальцы занимают на шейке въевшуюся в подкорку позицию. Кавеху снова приходится себя одергивать — он сыграет что-нибудь другое. Медленно перебирает в голове воображаемый архив партитур и наконец выуживает из его недр нужное. Сыграть это без аккомпанемента сложновато — есть паузы, зависящие от других инструментов, — поэтому Кавех достает телефон, забивает в поиске «ютуба» название нужной инструменталки и чуть убирает громкость, чтобы басовые такты и другая скрипка не сбивали. Не то чтобы Кавех верил в совпадения, магию, расклады на картах Таро и прочие проявления сверхъестественного, но была одна вещь, которую он чтил и уважал, — теория синхронности Юнга. Все-таки швейцарский психиатр был ученым, а значит его труды лежали в плоскости реальной науки, а значит им можно было доверять. И если сегодня в парке стриминг подбросил ему трек A-ha, в этом есть некий сакральный смысл. Возможно, дело в размеренном и неторопливом мотиве. Кавех ловит за хвост еще одно медитативное мгновение, неспешно водя смычком по струнам. С наскока сыграть идеально не выходит — тут забывается нота, там рука дергается вступить раньше, а в третьем месте и вовсе возникает ошибочный кусок-повтор. Но это все как будто не важно. Кавех погружается в музыку для себя — без какой-то цели и необходимости быть предельно точным во всем. Тем более, всегда можно повторить. Что Кавех и делает, включая инструменталку заново. Кавех настолько увлекается игрой, что забывается в ней, прикрыв глаза и слепо перебирая струны. Поэтому его резко встряхивает, когда после проигрыша вступает фортепиано. Не записанное, а реальное, стоящее у него за спиной. Кавех осоловело моргает, пялясь в невидимую точку перед собой и не рискуя обернуться, чтобы не подтвердить худшее опасение касательно себя — в аудитории больше никого нет, а он сходит с ума. — Ты почему остановился? Кавех заходится трагичным отрывистым смехом, роняя вдоль туловища руки с зажатыми в них скрипкой и смычком. Он точно сумасшедший, раз слышит голос Аль-Хайтама даже сейчас. И его безумие не имеет ничего общего с историями Моцарта или Рихарда Вагнера, а значит абсолютно бессмысленно. Это несомненно печально: его психический недуг не станет мощной опорой его таланту. — Кавех? — снова зовет Аль-Хайтам. Ладно, самое время посмотреть своим демонам — одному конкретному — в глаза, и принять уже положение дел: пора отказаться от всего и задуматься о лечении своих бед с башкой. Чайльд ведь проспонсирует ему недельку-другую в рехабе? Наверняка. — Что ты здесь делаешь? — с подозрением спрашивает Кавех, поворачиваясь на пятках к Аль-Хайтаму и игнорируя заданный им вопрос. — Я всегда провожу здесь время после занятий. — Каждый день? — Да. Если, конечно, у меня нет вечерних выступлений за пределами консерватории. Кавех облизывает пересохшие губы. Какова вероятность, что Аль-Хайтам — плод его воображения, галлюцинация, приклеившийся к нему шизофренический фантом? Точных расчетов нет, но очевидно, что исключать возможность развития бредового состояния до терминальной стадии — совершить ошибку. Кавех делает пару шагов вперед и тычет в Аль-Хайтама концом смычка, который не проходит сквозь него, а твердо упирается в плечо. Ха. Все-таки настоящий, из плоти и крови. Ну, или все настолько плохо, что мозг достраивает более достоверное изображение реальности. — Ты больной? — косится на смычок Аль-Хайтам. — Не исключаю такой вероятности, — признается Кавех. Двигает рукой, и теперь смычок оказывается у Аль-Хайтама под подбородком, приподнимая его лицо. — Тебя не учили, что нельзя подкрадываться к людям? Кого-нибудь и сердечный приступ от неожиданности хватить может. Аль-Хайтам не пытается отмахнуться или уйти от вынужденной игры в гляделки, просто сидит на привычном месте, своей табуретке перед фоно, и смотрит снизу вверх спокойно, будто для него нормальна такая форма взаимодействия. — Не учили. Как и тебя, что нельзя пользоваться чужим без спроса, — говорит он. Кавех усмехается: — Чем это чужим? Этой аудиторией? — смычок срывается с прежней точки и описывает дугу, очерчивая помещение. — Именно. — С каких пор аудитория принадлежит не консерватории, а тебе? — Ей никто не пользуется все те годы, что я здесь учусь. И да, поэтому я считаю ее своей территорией, на которую пустил тебя только ради репетиций. — Спешу тебя расстроить, но я имею ровно то же право, что и ты, находиться здесь в любое время. Что и делаю сейчас. И твое присутствие мне мешает. Так что, будь добр, съеби куда-нибудь еще. Я первый пришел. Аль-Хайтам склоняет голову набок, на его губы ложится усмешка — поразительно, но абсолютно беззлобная. — Мы можем вполне плодотворно сосуществовать в одном помещении. Например… Кавех возводит глаза к потолку и остервенело трясет головой, прерывая Аль-Хайтама: — Никаких внеплановых репетиций. Нет-нет-нет! Даже не думай об этом, иначе кто-то из нас разобьет башкой окно и полетит прямиком навстречу асфальту перед входом в консерваторию. И смею полагать, что это будешь ты. После такого обязаны были раздаться недовольства. Ну, как минимум классический прогон про потерю времени, который Кавех выучил лучше любого произведения из учебной программы, от первого до последнего звука. Но вместо этого Аль-Хайтам смеется. Негромко и хрипло, передавливая гортань, словно не особо хочет, чтобы его слышали. Кавех хмурится. Его воображение разыгралось не на шутку, если подкидывает ему такие сцены. Смеющийся Аль-Хайтам, Боги, да такое невозможно. — Я не о репетициях, — Аль-Хайтам указывает в сторону оставленного на парте телефона, из динамиков которого доносился уже какой-то другой трек. — Подстроюсь под тебя. Неплохое упражнение для того, чтобы наконец нормально сыграться. — Откуда ты знаешь ноты? — Это одна из моих любимых групп, — пожимает плечами Аль-Хайтам. — Ну так что, попробуем? Кавех зависает. Любимая группа, значит. Вот тебе и теория синхронности Юнга, блядь. Но еще больше из колеи выбивает то, что у них с Аль-Хайтамом есть что-то общее — за вычетом первых мест в рейтинге студентов своих отделений. Раньше они как-то не пытались узнать друг друга. Все коммуникации ограничивались обменом колкостями и спорами о музыке-конкурсе-репертуаре и иже с ними. Лично Кавех считал Аль-Хайтама некой необходимой данностью, случайным костылем, с помощью которого можно добраться до нужной ему точки. А что у того в голове — да нахуй надо с этим разбираться. Там наверняка полнейший бедлам и непроходимые заросли дичи, насколько можно судить по отношению Аль-Хайтама к той же музыке, командной работе и нему, Кавеху. И зачем пытаться докопаться до сути? Это та самая пустая трата времени. — Так и будешь стоять? — торопит его Аль-Хайтам с ответом. В чужом голосе прорезаются знакомые нетерпение и раздражение. Кавех стряхивает с себя пелену размышлений о том, что еще он мог узнать об Аль-Хайтаме, если бы все-таки попробовал копнуть глубже, и нетвердо соглашается: — Ну давай. Попробуем. Он возвращается к истории поиска «ютуба», тапает по нужному видео с инструменталкой и ловко перехватывает скрипку, готовясь вступить в нужный момент. И на всякий случай поворачивается к Аль-Хайтаму спиной, чтобы его не видеть. Для верности еще зажмуривает глаза, вслушиваясь в мелодию. Выдыхает, силясь расслабиться и представить, что он по-прежнему один в аудитории и ему необязательно напрягаться, пытаясь исполнить композицию без сучка и без задоринки, чтобы не получить новую порцию помоев на свою голову. В какой-то момент — Кавех не отсекает, в какой именно, — он больше вслушивается в клавишную партию Аль-Хайтама, а не ритм басов на записи. Подхватывает ее, опирается на нее. И заканчивают они игру синхронно, без задержки даже в сотую долю секунды. Поразительно. На репетициях в «Крейцеровой сонате» они постоянно не мэтчились в таймингах — Кавех уносился вперед, ведомый страстной спешностью, а Аль-Хайтам, наоборот, чуть растягивал произведение по скорости. — Ну? — с вызовом бросает взгляд через плечо Кавех, предупреждая возможную критику и выстраивая незримые заграждения от ее ударов. Аль-Хайтам сидит лицом к инструменту, поэтому Кавех не видит, что происходит на его лице и может только догадываться, что тот скажет. И ни одно из предположений не подтверждается, потому что Аль-Хайтам, слегка ссутуливаясь, выдает противоестественно приятное для ушей: — Неплохо. Очень даже. Почему ты не можешь так же играть на репетициях? — Как «так же»? — Не спеша. Ты вечно будто куда-то несешься, забив на ритм и темп, прописанный в партитуре. Словно быстрее хочешь расквитаться с произведением. — Это я бегу от твоей дурной ауры, — фыркает Кавех, укладывая скрипку со смычком на парту и садясь рядом. Аль-Хайтам снова оказывается к нему лицом. Меж чужих бровей углубляется складка. Удивительно, как у Аль-Хайтама не появились морщины от того, настолько часто и интенсивно он хмурится, думает Кавех отвлеченно. — Но сейчас же ты не бежал? — не утверждает, а скорее размышляет вслух Аль-Хайтам. — Представил, что тебя не существует. Ни в аудитории, ни в моей жизни, нигде. Кавех позволяет себе жесткость и даже жестокость в словах, потому что никто не обещал Аль-Хайтаму, что с ним будут церемониться. По сути, он просто бьет тем же оружием, которым его самого истязали последнюю неделю. Все вполне заслуженно и справедливо. Но удар проходит мимо. И Кавех знает причину: он слукавил, сказав, что стер Аль-Хайтама из своих мыслей во время исполнения. Все наоборот — он к нему прислушался. — Скорее, ты делаешь так на репетициях. Ну, представляешь, что меня не существует. Все так — Кавех не спорит. Но кидает обвинительное: — Ты представляешь то же самое. Только по отношению ко мне. Иначе ты бы вполне мог влиться в мой ритм. — Как и ты в мой, — запросто парирует Аль-Хайтам. Кавех давится воздухом, пока наполняет легкие для злобной тирады. Аль-Хайтам пользуется этим: — Давай попробуем еще с чем-нибудь? Hunting High and Low знаешь? Или Summer Moved On? — Знаю обе, — сипит Кавех, стуча себя кулаком по груди в тщетных попытках восстановить дыхание. — Отлично. Выбирай, с какой начнем. Уже поздним вечером они расправляются со списком самых популярных песен A-ha, проигрывая каждую, не упустив даже Take On Me, характер которой явно был далек от характера Аль-Хайтама. И Кавех, на удивление, не чувствует себя вымотанным, наоборот, он словно месяц провел в лесу, слушая птичьи трели и трогая траву. Хотя Аль-Хайтам как обычно не скупился на замечания, но они будто… не доставляли сильного дискомфорта. Возможно, потому что были мягче: он бросал их вскользь, не требуя сиюминутного исправления ошибок. Кавех принимается собирать свои вещи синхронно — ха! — с Аль-Хайтамом. У них будто синхронизировались — ха-ха! — циклы, и они одновременно ощутили усталость и необходимость возвращаться домой. — Получается, до завтра? — мнется у дверей аудитории Кавех. — Ага, до завтра, — кивает Аль-Хайтам. И это самый идиотский разговор во вселенной — им еще вместе спускаться по лестнице на первый этаж и идти к выходу из консерватории. Логичнее было бы попрощаться уже на улице. Но уж как есть. Это вполне укладывается в концепцию их неловкого взаимодействия, которая установилась сегодня. Кавех думает о ней всю дорогу, пока они молча бредут по опустевшим коридорам. Аль-Хайтам вел себя ненормально — слишком не похоже на то, как было раньше. Они словно ненадолго поменялись местами: не Кавех искал какие-то подходы и компромиссы, а Аль-Хайтам. С чего вдруг? Может, все-таки они ебанулись — причем оба? Должна же существовать причина возникновения этой аномалии. Что там еще можно предположить? Магнитные бури? Вспышки на солнце? Цыганская порча? Кавех не приходит к ответу. Аль-Хайтам уже у ворот консерватории подает голос: — Знаешь, ты вполне можешь приходить в аудиторию в любое время. — О, ты разрешаешь пользоваться общим студенческим пространством? — язвит Кавех на автомате. Аль-Хайтам цыкает, закатив глаза. Выглядит так, словно он сказал какую-то сверхпростую вещь, а Кавех ее все равно не понял. — Допустим, мне понравилось. — Что понравилось? Заниматься внеурочной и непрошенной музыкальной критикой? — вздергивает нос Кавех. Аль-Хайтам с нажимом выдыхает. — Нет, мне сегодня понравилось играть с тобой. Кавех разрождается ошеломленным протяжным «о». И теперь чувствует себя самую каплю виноватым, что огрызнулся на… завуалированный комплимент? Да еще и такой, который он, в общем-то, может вернуть. Что тут же и делает. — Мне тоже понравилось, — абсолютно искренне признается Кавех. Слышать от Аль-Хайтама что-то приятное — странно. Говорить ему что-то такое же… Кавех ощущает уязвимость, поэтому, чтобы сгладить впечатление и не показаться размазней, которую впоследствии легко втоптать в асфальт у них под ногами, добавляет смешливое: — Но тебе не стоит больше подкрадываться. Иначе в следующий раз твое уединение нарушит бригада скорой помощи и полиция, которые будут заниматься моим трупом. — Договорились, — почти незаметная улыбка трогает губы Аль-Хайтама, таясь в самых уголках. — Вот и славно, — хмыкает Кавех. — Увидимся завтра! И спешит как можно скорее слинять в общежитие, где сможет вернуться к поискам ответа на вопрос, кто же все-таки ебанулся и почему.