соль-диез минор.

Кавех выдирает из рук Сайно тоненькую колоду, которую тот тасовал, и подгребает к себе оставшиеся две. За столом повисает резкая тишина, и все странно на них косятся. Тигнари прокашливается, нарушая молчание: — Это что было? — Да он жульничает! — обвинительно заявляет Кавех, тыча пальцем в бесстрастное лицо Сайно. — Когда мы в прошлый раз играли в «Клюэдо», он выиграл все пять партий. Это невозможно! — Если ты не умеешь шевелить мозгами, не значит, что у других такие же проблемы, — хмыкает Сайно, скрещивая руки на груди. — Ты сейчас намекаешь на то, что я тупой? — злобно щурится Кавех, опершись ладонями о стол и слегка подавшись вперед. — Ну, в построении логических цепочек ты явно плох. Напомнить, почему ты вылетел из последней партии в прошлом месяце? — Просто молчи! — Ты запутался в своих записях в блокноте расследования и выдвинул обвинение, которое в самом начале кона опровергли на этапе слухов, — неумолимо добивает Сайно. — Ой, все, — морщится Кавех, принимаясь поочередно перемешивать колоды с персонажами, комнатами и орудиями убийства. — Подумаешь, допустил ошибку. С кем не бывает! Коллеи вон тоже часто глупо проигрывает. И Нилу. И Чайльд, которого здесь сегодня нет. — Кстати, а чего он не пришел? — вступает в разговор Тигнари и щелкает ключом, с шипением открывая банку пива. Кавех закатывает глаза и неопределенно машет свободной от карт ладонью в воздухе. — У него свидание. С тем жутким дедом-преподом, за которым он волочится уже который год. — Ого! — восторженно вздыхает Нилу. — И на каком моменте Чжун Ли не выдержал напора? Чайльд же чего только ни делал, но его подкаты мастерски игнорировали. — Чайльд позвал его в чайную Chez Yumi в Одиннадцатом округе, которая только недавно открылась. Видимо, его дурацкие выводы, что Чжун Ли, приехавший из Китая, неравнодушен к чаю, все-таки оказались верными. Правда, я не понимаю, почему именно Chez Yumi, она же японская. — Кавех стреляет недовольным взглядом в сторону Сайно: — Вот у кого действительно проблемы с построением логических цепочек. И вообще, Чайльд, услышав, во что мы сегодня играем, и так собирался слиться. Сказал: «Не хочу смотреть на самодовольную рожу Сайно, вот была бы хотя бы “Монополия”, если не “Игра престолов”, я бы еще подумал ради твоего скорбного личика банкрота», — пародирует чужой голос Кавех. — Вкусы у него, конечно, специфичные, — посмеивается Тигнари в кулак. — Лично у меня «Монополия» в стоп-листе, потому что ты и без игры ноешь об отсутствии денег. — Эй! — возмущенно восклицает Кавех и кидает в него пластиковую фигурку гаечного ключа, на что тот смеется лишь громче. — Вообще-то Кавех очень мило злится, когда проигрывает, — тихонько вставляет свои пять копеек Коллеи, сидящая по левую руку от Тигнари. — Его в такие моменты очень сильно хочется обнять. — И отнять у него лишнюю бутылку пива, — добавляет Сайно многозначительное. Вот так всегда — никакой поддержки, сплошные шпильки. Даже от Тигнари, который, в отличие от всех остальных, приходится ему не просто знакомым, а другом. Возможно, стоит как-нибудь пересмотреть свои взгляды на жизнь, но сначала — первым раскрыть убийство доктора Блэка и разъебать наконец Сайно в «Клюэдо». Кавех вытаскивает по одной карте из каждой колоды и прячет их в «скандальный конверт», который после занимает свое место на игровом поле. Все уже разобрали фигурки персонажей, и на столе остается только мисс Скарлет и доктор Орчид. Начинать партию Кавеху не хочется, поэтому он цепляет розового пластикового человечка, а красного подталкивает к Лайле. Он позвал ее на замену Чайльда — вшестером играть интереснее, — и уже жалеет о решении: девчонка, сложив руки перед собой и уронив на них голову, дремлет, сладко посапывая. Нилу поглаживает ее по волосам и робко улыбается: — Давайте не будем ее будить? — И смысл тогда было ее звать? Да и она все равно проснется от наших криков, — поджимает губы Кавех, сдавая карты. — Нилу права, — спорит Коллеи. — Пусть Лайла спокойно спит. — И орешь обычно только ты, — укоряюще замечает Тигнари, указывая на Кавеха банкой пива. — Так что будь тише. — Отвратительно, — тяжело вздыхает Кавех, устраивая свою фигурку на доске и подхватывая карты. О, ему выпали четыре орудия убийства. Теперь достаточно выяснить, какое затерялось у кого-то из сидящих за столом — и часть дела раскрыта. Фактически, победа уже у него в кармане. И пофигу, что еще нужно вычислить подозреваемого и место преступления. Предвкушение триумфа не скрашивает кислый осадочек от нехватки шестого игрока. Кавех говорит: — Чайльд засранец. Возмутительно, что он ради своего престарелого месье дудца решил пропустить нашу тусовку. А как же святое мужское правило «сиськи не дороже письки»? — Уверен, он его по-прежнему уважает. Одна проблема: у Чжун Ли тоже писька, — произносит Тигнари, бросая кубики, чтобы определить, с кого начнется партия, если мисс Скарлет вне игры. — И по этой же причине не работает другое правило — про очко товарища. Оно в целом никому из нас тут не подходит. Девочки, вас в расчет мы не берем, — уточняет Тигнари, одаривая Коллеи и Нилу улыбкой. — Пф! — фыркает Кавех и поднимает вверх банку пива, готовясь произнести тост: — Нари, тебе с Сайно это никак не мешает. Поэтому предлагаю выпить за нормальных ребят, которые за своими шурами-мурами не забывают о дружеских традициях! Коллеи и Нилу неловко посмеиваются, чокаясь стаканами с соком, а Тигнари и Сайно смущенно переглядываются — ну точно школьники, не способные принять очевидное. Кавех испытывает легкое удовлетворение от того, что смог прикрутить поток подколов в свою сторону и ненавязчиво, в подтексте, обозначить зреющее в груди недовольство от потенциальной опасности оказаться замененным. Тигнари ведь умный и прозорливо-эмпатичный, чтобы отыскать второе дно в словах. И он действительно понимает, тут же уводя разговор в другую сторону. С последней встречи их клуба любителей настолок прошел месяц. За это время много всего произошло — один отборочный конкурс на фестиваль Листа чего стоил. Из них шестерых лишь трое собирались принять в нем участие — Кавех, Тигнари и Сайно. Но Нилу и Коллеи тоже следили за конкурсом — невозможно было игнорировать окружающие его драмы. — Слышали главную новость? Звездное струнное трио Камисато распалось. В списках участников только Аято и Тома, — заговорщически шепчет Нилу, прижимая ко рту веер из карт, словно делясь сверхсекретными данными и стараясь исключить малейшую возможность быть подслушанной. Что очень комично, если учитывать тот факт, что они сидят в пустом анти-кафе. — Интересно, Аяка сломалась из-за того, что ее любовный интерес подставляет задницу ее старшему брату? Или Аято стало неловко посвящать сестру в подробности своей личной жизни? — задумчиво тянет Тигнари, потягивая пиво. — А они разве не втроем эт-самое? — отрывается от заполнения блокнота расследования Сайно, поднимая хмурый взгляд на Тигнари. — Ну, значит, разлад в шведской семье, — пожимает плечами тот. — Погоди-ка, — Кавех облизывает пересохшие от раздражения губы, — не ты ли говорил мне, что я мерзкий, раз считаю Камисато шведской семьей? — Говорил, — чинно кивает Тигнари, двигая фигурку мистера Плама по направлению к кухне. — Но это не значит, что ты не прав в своих подозрениях. — Не прав, — опережая праведное негодование Кавеха, говорит Коллеи. Все поворачиваются к ней, и она тушуется, опуская глаза в стол и судорожно сглатывая, прежде чем объясниться: — Аято и Тома как-то ввалились в аудиторию, где я занималась после пар. Наверное, они думали, что там никого не должно быть, но… В общем, они целовались. И… — Коллеи запинается, стремительно пунцовея не только щеками, но и шеей. Остаток фразы она выпаливает на одном дыхании: — Явно собирались использовать аудиторию не по назначению. Все, кроме Нилу, присвистывают. Все же одно дело что-то подозревать и совсем другое — иметь неопровержимые доказательства. Тем более такие! Интересно, часто ли Аято и Тома «арендуют» аудитории под свои нужды? Не хотелось бы случайно залететь на сеанс 5D-порно. Впрочем, будь эта история частой, их бы давно застукали и выложили смазанные фотки в «Подслушку», собрав дискуссию на тысячи комментариев, состоящую из страданий девчонок по двум красавчикам и ликования конспирологов, давно уверовавших в отношения этих двоих. Далеко не все такие стеснительные и правильные, как Коллеи, кто-то бы точно слил свое шокирующее открытие на суд всей консерватории. — Что ж, тогда Аято и Тому можно записывать в категорию сильных соперников, — говорит Кавех, пристально изучая игровую доску и стараясь не сильно отвлекаться от партии. Потеря бдительности равняется очередному проигрышу, которого сегодня не должно случиться. — Почему? — заинтересованно склоняет голову набок Тигнари, подпирая щеку кулаком. — Музыка — это эмоции. Идеальное исполнение строится не только на техничности, но и умении проживать композиции. Дуэт из двух влюбленных — звучит как заявка на победу, — поясняет Кавех и обводит указательным пальцем сидящих плечом к плечу Тигнари и Сайно: — Вас я тоже считаю сильными соперниками. Сайно закашливается пивом, которое явно попадает не в то горло. Его блокнот расследования падает перед ним, и Кавех мажет быстрым взглядом по карандашным пометкам, запоминая каждую, чтобы перенести их в свои записи. Кажется, Вселенная явно ему благоволит, подкидывая подсказки и таким образом вымаливая прощение за поведение его друга и знакомых. Всегда бы карма так работала! Тигнари бьет раскрытой ладонью Сайно по спине и сверлит Кавеха неодобрительным взглядом: — Стало быть, ты точно продуешь — и не видать тебе сцены Бургенланда. — Это еще почему? — лицо Кавеха вытягивается от удивления. — Вы же с Аль-Хайтамом не парочка. — Кхах, — то ли смеется, то ли задыхается Сайно, стуча себя кулаком по груди. — Я бы не торопился с выводами. Они парочка… Кавеху чудится, что его брови сейчас улетят в космос, утягивая следом. Что за чушь несет этот придурок? Даже гипотетически невозможно представить, что он и Аль-Хайтам могли бы сойтись. Разве что на ринге, чтобы набить друг другу морды. И то не факт — Аль-Хайтам наверняка предпочел бы кулачным боям словесную баталию. — …сумасшедших, — заканчивает Сайно. — Аль-Хайтам надрачивает на музыку каждую секунду своего существования. Без шуток. Я ни разу не видел его за какими-то другими занятиями. Он чисто музыкальный киборг-убийца. Если не репетирует сам, то слушает музыку или преподает ее. Все. — Что ж, соглашусь, — цокает языком Тигнари. — Кавеху до такого уровня далеко, но он тоже поехавший. В его общажной комнате куда ни загляни — везде ноты. Не удивлюсь, если даже под подушкой можно найти стопку-другую. А еще вы слышали, что и в каких количествах он сочиняет? Сейчас покажу… Кавех швыряется пустой алюминиевой банкой — в Тигнари не попадает (жаль), зато отвлекает его от поисков телефона в карманах толстовки (победа). Угораздило же его когда-то в пьяном угаре признаться другу, что периодически он пишет короткие симфонии и выкладывает их на «ютуб». Канал ведь анонимный, о чем он сразу сказал, попросив никому не рассказывать о нем даже под страхом смерти. Не то чтобы Кавех стыдился. Наоборот, Sympawnies — пожалуй, его самое любимое и драгоценное детище, которому он посвящал внушительную часть жизни, рисуя животных и подбирая инструменты так, чтобы ноты партитуры совпадали с линиями набросков. И людям нравились эти сочинения: самое популярное видео на канале — симфония пухлого котика — набрала более двух миллионов просмотров! Но привязывать себя к этому проекту Кавеху не хотелось. Словно добавь он в название канала свое имя, у него появятся определенные обязательства: стабильно выкладывать новые композиции, как-то общаться с аудиторией, причем не только на «ютубе», но и в соцсетях. А так у него была полная свобода. И шанс на ошибку: интернет помнит все, из него невозможно ничего удалить, но если какая-то из симфоний выйдет неудачной, она хотя бы не будет ассоциироваться именно с его именем. — Только посмей, и я тебя урою, — злобно рычит Кавех. Выражение лица Тигнари — красноречивая маска невпечатленности от угроз. Но все-таки он кладет руки перед собой на стол и даже не пытается перечить или как-то провоцировать новыми поползновениями в сторону телефона, в котором хранилась компрометирующая информация. Кавех расслабляется и благодарно кивает, а затем достает из рюкзака полную банку пива и протягивает ее в качестве извинений за резкость. Коллеи и Нилу, очевидно настроившиеся поживиться чужими секретами, расстроенно гудят. Лайла было вскидывается, поднимая голову, сонно моргает, невидяще уставившись в одну точку, и снова роняет лицо на сложенные руки. — Я вам потом как-нибудь покажу. Когда его рядом не будет. Вам понравится, там потрясающие вещи. Не понимаю, почему он их скрывает ото всех, — прикрыв рот ладонью и повернувшись к девушкам, шепчет Тигнари. Кавех его все равно слышит и, не стесняясь, показывает фак. А потом переводит взгляд на Коллеи, и в голове что-то щелкает. Ворошить чужие травмы — не самое благородное занятие. Но Коллеи выглядит вполне счастливой и спокойной. И уже совсем не триггерится на упоминания имени ее бывшего или каких-то вещей, связанных с ним. Ну, по крайней мере Кавех не замечал за ней подобного уже долгое время. Все-таки терапия и искренняя поддержка от близких может творить чудеса. И вот о последнем — дружеской поддержке — Кавех и хочет у нее узнать. Он осторожно начинает, когда она заканчивает свой ход неудачным предположением: — Коллеи, а можно личный вопрос? Она трогательно хлопает ресницами и чуть морщит нос. — Смотря, что ты хочешь узнать. — М-м, — Кавех воздевает глаза к потолку, надеясь, что там написана подсказка, какие слова лучше использовать, чтобы не прослыть нетактичным уебком, сующим свой нос куда не надо. — Я не настаиваю на ответе, но если ты вдруг готова поделиться… Не могла бы ты рассказать, почему не могла закончить прошлые отношения? Тигнари, до этого блаженно растекшийся по стулу после несостоявшейся шалости, подбирается и мечет молнии с яростью разгневанного громовержца Зевса. Коллеи успокаивающе гладит его по плечу, одними губами произнося: «Все в порядке». И Тигнари поумеривает пыл, хотя до сих пор выглядит так, что готов порвать глотку за любое неосторожное слово, способное повредить ей. Вот за это Кавех, наверное, его и любит больше всего — иногда очевидное, а иногда скрытое желание защитить важных ему людей. И самым греющим было то, что таких людей у Тигнари было не так уж и много — хватит пальцев одной руки пересчитать. И все они как раз сидели за этим столом. С той лишь поправкой, что вместо Лайлы, появившейся в их компании недавно и пока не особо проявляющей себя, должен быть Чайльд. — Что именно ты хочешь узнать? — неожиданно твердым, но без оборонительных ноток в голосе спрашивает Коллеи. — Если не вдаваться в подробности, то у меня есть знакомый, который, как мне кажется, состоит сейчас в нездоровых отношениях. В теории я знаю, как работает психика человека, находящегося на эмоциональных качелях. Но все равно не очень понимаю, почему он не может даже рассказать о происходящем с ним кому-то еще. Ну, и хотелось бы понять, что я могу для него сделать, чтобы помочь, не напугав и не настроив против себя. Партия по негласному решению ставится на паузу. Тигнари с тревогой смотрит на Коллеи, украдкой бросая не менее взволнованные взгляды на Кавеха. Сайно вместе со стулом придвигается ближе к Тигнари и, насколько можно судить с такого угла обзора, кладет руку ему на колено. Нилу же кладет голову Коллеи на плечо и крепко стискивает стакан сока пальцами. Становится как-то неловко. Атмосфера напоминает вот эти гнетущие моменты похоронной скорби, когда несмыслящий в происходящем ребенок пытается разобраться, почему у всех взрослых такие бледные грустные лица и почему никто не смеется. Кавеха совсем немного флэшбэчит в детство, и ему уже не так важно продолжать этот разговор. Рот распахивается сам собой и просьба забить на его вопрос почти срывается с его языка, но Коллеи, тяжело вздохнув, говорит: — Ты не хочешь ничего рассказывать, потому что думаешь, что все в норме, что ситуация под контролем. Воспринимаешь все вспышки агрессии как нечто правильное, ведь их причина — ты сам. Считаешь себя… неправильным. Стараешься исправить в себе что-то и стыдишься, что ничего не выходит. Ведь тебе продолжают настойчиво твердить, какая ты никчемная и не заслуживающая хорошего отношения. А еще ты не понимаешь, почему близкие люди не могут поддержать и просто посочувствовать, почему они достаточно агрессивно высказывают противоположную твоей точку зрения и вообще рекомендуют поскорее разорвать отношения с человеком, которого ты любишь. Это причиняет боль. Она гораздо сильнее той, что ты испытываешь от взаимодействия со своим партнером. Вот это все в совокупности и заставляет тебя молчать, потому что кажется, что все вокруг делают тебе только хуже. Кавех с силой прикусывает щеку, ощущая на языке привкус крови — кислый и отрезвляющий. Коллеи говорила ровно, без надрыва или дрожи в голосе, но он все равно слышал фоновый шум застаревшей боли — той самой, которую она упоминала — и какого-то отчаяния. И эти эмоции пытались утянуть его за собой. Так случалось всегда: Кавех постоянно неосознанно проваливался с головой в чужие переживания, словно только так, разделив пополам чужой груз, мог как-то помочь. — Так что ты прав: помочь, не настроив человека против себя — сложно, — сделав глоток сока, ведет мысль дальше Коллеи. — Человек должен сам осознать проблему, хотя бы частично. Не могу говорить за всех людей, но мне кажется, что зачастую это осознание приходит, когда случается что-то катастрофическое. Со мной, по крайней мере, было именно так. И вот в этот момент рядом должен быть кто-то, кто не станет досаждать обвинениями в духе «ну я же говорил» или «почему ты довела до такого». У меня такой человек был, именно поэтому я сейчас здесь и могу свободно рассказывать о своем опыте. Благодарность в ее взгляде, обращенном на Тигнари, такая яркая, что у Кавеха слезятся глаза и щемит за ребрами. Он смаргивает выступившую влагу и несмело улыбается, после поднимаясь с места, обходя стол и обнимая Коллеи. — Тебе наверняка это часто говорили, но какая же ты смелая и сильная, — искренне восхищается Кавех. — Без Тигнари я бы такой не была, — ласково и лучисто смеется Коллеи, обнимая его в ответ. — Не знаю, что за ситуация у твоего знакомого, но уверена: ты будешь рядом, когда ему это понадобится. И все будет хорошо. — Спасибо, — на грани слышимости бормочет Кавех и возвращается обратно на свой стул. Напряжение в воздухе постепенно рассеивается. Правда, из Тигнари оно никуда не исчезает. Он постукивает ногтем по крышке банки, извлекая неприятно режущий уши звук. Он настолько неприятный, что Сайно хватает пиво и отодвигает его подальше, на что Тигнари обиженно дергает плечом. Отсутствие алюминиевого антистресса действует как спусковой крючок, из Тигнари вырывается вопрос: — А мы знаем того, о ком ты говорил? Кавех может понять его тревогу. Тигнари как никто другой знает о последствиях, с которыми сталкиваются жертвы абьюза. И именно поэтому Кавех не собирается втягивать его в новую историю. Спасатель огребает говна едва ли не больше, чем спасаемый. Взваливать на Тигнари снова такую ношу неправильно, даже если тому кажется, что он вполне потянет. — Нет, это парень, с которым я познакомился в сети, — нервно отмахивается Кавех, чувствуя, как предательски очевидным тиком дергается левый глаз. — Да и вдруг я ошибся? Это просто догадки, не более. Тигнари неверяще щурится. Впрочем, его чуйка, как и позавчера, дает осечку, он больше не допытывается. Снова берет карты и приглашает всех продолжить игру, которая даже не дошла до середины. К концу первой партии за столом устанавливается новая буря — уже привычная, состоящая из гомона торжества победителя Сайно, философских успокаивающих фразочек Нилу и разочарования прочих проигравших. И сдобренная упаковкой пива, распитой на троих, среди которых два и без того самых громких человека. Шум, на удивление, так и не будит Лайлу. Та по-прежнему крепко спит, словно лежит на комфортной кровати с ортопедическим матрасом, а не сидит, согнувшись в три погибели, и под щекой у нее вместо твердого стола — пуховая подушка. Ее даже еле-еле удается растолкать, когда все начинают собираться по домам (по общежитиям, вообще-то). Дезориентированная в пространстве и клюющая носом, Лайла виснет на руках Коллеи и Нилу, позволяя нести свое безвольное тело, куда им заблагорассудится. Двигается их троица медленно, поэтому Кавех вместе с Тигнари и Сайно сокращают шаг и тоже плетутся со скоростью черепах, развлекая себя мини-футболом с камнем, найденным по пути, вместо мяча. — Точно! — восклицает Тигнари, останавливаясь посреди улицы и пропуская пас. Его, захваченного внезапным прозрением, это совсем не волнует. Он сосредоточенно потрясывает указательным пальцем перед своим лицом, ловя слегка опьяненным сознанием остаток нужной мысли. — Сайно, Нилу, я пришлю вам после выходных ноты для выступления. Хочу попробовать кое-что новое, раз у нас теперь есть виолончель. Настает очередь Кавеха резко останавливаться на месте. Тигнари, не смотрящий себе под ноги и начавший движение вперед, врезается в него и по инерции заваливается назад. Его задница встретилась бы с асфальтом, но Сайно ловко хватает его за локоть и тянет на себя, помогая удержать равновесие. Кавех смотрит сквозь внезапный киношный кадр, на котором Тигнари смущенно улыбается своему спасителю и ненавязчиво гладит того по руке, не решаясь в конечном счете сплести пальцы. В голове красной бегущей строкой несется: «Написать Скарамушу. Срочно!» Нужный контакт был забит в телефоне еще два дня назад, но Кавех так и не сподвиг себя на решение проблемы с книжным. В четверг все мысли заняли Аль-Хайтам и его дурацкое — слишком адекватное, нормальное и даже милое — поведение. В пятницу случилась примерно та же история, с той лишь разницей, что Аль-Хайтам снова превратился в напыщенного индюка, раздающего указания направо и налево. Что, впрочем, никак не повлияло на то, что репетиция прошла лучше, чем сносно. Кавеху стало проще выносить Аль-Хайтама после того, как он узнал, что тот может быть другим, менее радикальным и более человечным. Все острые грани критических замечаний начали обтесываться и плавно закругляться в полете. Раздражать они не перестали, но травмировали гораздо меньше. По крайней мере, после них уже не возникало желания уложить Аль-Хайтама головой на клавиши фортепиано и пару раз резко уронить крышку ему на затылок. Или отхлестать его железным пюпитром до синяков. Или исполнить придуманную Тигнари экзекуцию со смычком и чужим задним проходом. В какой-то момент грешным делом даже подумалось: а не пригласить ли Аль-Хайтама выпить кофе? Ну, или не заскочить ли к нему в межрепетиционный день с горячим капучино из ближайшего кафе? Чтобы еще немного повзаимодействовать в отрыве от выдрачивания конкурсного произведения. Кто его знает, может, их коммуникация стала бы еще комфортнее. В конце концов, им еще полтора месяца сосуществовать бок о бок. Да и чувствовать друг друга — это правда важный аспект, который стоит учесть в будущем, как бы ни кололась идея сблизиться с Аль-Хайтамом. Вот только как это сделать адекватно и нетравматично в первую очередь для себя самого, Кавех пока так и не придумал. Не всегда же им вместе играть любимые песни? Наскучит же. Да и смысла в этом не так уж и много. А вот в чем смысл есть — написать наконец Скарамушу. Кавех мысленно подчеркивает эту задачку яркой красной линией, чтобы точно не забыть. Он набрал бы сообщение и сейчас, но у него нет собственного Сайно, который подхватит его падающее тело, когда он, отвлекшись на телефон, врежется в фонарный столб или споткнется о мусорный бак. Вот доберется до комнаты в общежитии — тогда и разберется со всем без риска для жизни. Желательно, уже лежа в постели, чтобы хмельной мозг, определив под головой подушку, сразу же утянул в сон, избавив от переживаний, что же Скарамуш ответит на его предложение и не пошлет ли с ходу нахуй. Их компания разбредается в разные стороны у ворот общежития — все живут в разных корпусах. Кавех прощально машет Тигнари и Сайно и напоследок справляется, точно ли Нилу и Коллеи не нужна помощь с Лайлой, на что получает пожелание скорее идти к себе и не беспокоиться. Понимание, почему его отправили спать, приходит на лестнице перед входом в нужное здание. Ноги слегка заплетаются, и мышцы вдруг наливаются тяжестью, прибивая к земле в попытке разложить тело в горизонтальной плоскости прямо сейчас, несмотря на отсутствие кровати в зоне доступа. Кавех не то чтобы много выпил — три или четыре банки пива, да и не ощущал себя пьяным до этого момента — в голове весь вечер просто царила приятная легкость, не более. И все же сейчас четкость зрения плывет, как если бы у него был внушительный минус: все чудится одним смазанным пятном, а редкие объекты, на которых получается мало-мальски сфокусироваться, двоятся и даже троятся в глазах. И неужто его тело всегда было таким тяжелым, буквально неподъемным? Может, начать посещать спортивный зал для студентов консерватории? Диета ведь не поможет — в рационе и так всего по-минимуму. Добрести до комнаты удается с горем пополам. А еще с десятком передышек в случайных точках здания и пятиминутным сном на полу перед нужной дверью, потому что в карманах не нашлось ключей. Они, конечно же, были на месте — в потайном отделении на внутренней стороне куртки. Но Кавех о нем забыл. Кому вообще нужно помнить количество карманов на одежде? Тем более когда мозг не способен удержать больше одной мысли — и дольше минуты. Кавех вваливается в комнату, с черт его знает какой попытки попадая ключом в замочную скважину. Кое-как скидывает у порога кроссовки с ног, наступая на задники и швыряя обувь в неизвестном направлении, куртка тоже летит куда-то, расположение придется определить завтра утром. С остальной одеждой он решает не заморачиваться, падает на кровать в джинсах и толстовке, блаженно откидываясь на плоскую подушку, наполнитель которой давно спрессовался в монолитную массу, тонкую и ничуть не мягкую. Кавех бы с легкостью забыл о своей сверхважной задаче, которую стойко, метафорически зажав в ловушке ладоней, как желающую упорхнуть бабочку, нес до постели, если бы телефон в переднем кармане не уперся болезненно в тазовую косточку. Пальцы, как и все тело, — неподъемные штанги с кучей стокилограммовых «блинов». Кавех не спортсмен, но спустя мучительные усилия умудряется достать телефон. Сталкивается с новой проблемой: экран настолько маленький, что разобрать, где находятся нужные иконка приложения, диалог и буквы на клавиатуре не представляется возможным. Приходится действовать интуитивно, по памяти. Где-то в нижнем левом углу папка с мессенджерами, затем тап по голубоватому пятну в развернувшемся окошке, вверху строка поиска, а внизу и также слева — «С». Кавех не уверен, кому и что именно он в итоге написал. Возможно, в ночи он обматерил родственника или проклял на тарабарском неизвестного человека (в телефоне покоилась куча контактов, опознать которые невозможно из-за дурацких прозвищ вроде «Быстрая жижа» вместо нормального имени). Но какая разница? Кнопка «отправить сообщение» — вроде — нажата, с последствиями, как и всем прочим, он разберется позже. Позже — это примерно спустя глубокий, цепкий сон до полудня и часовые сетования на похмелье. Лишь после этого Кавех пролистывает длинную вереницу уведомлений на экране блокировки. Пуш о скидках в ближайшем супермаркете, новое видео на канале с обзорами фильмов, бурная дискуссия о следующей встрече в чате настолок, какие-то фотки в диалоге с Тигнари… и никаких недовольств от кого-либо за позднее сообщение с пьяной чертовщиной. Как впрочем и ответа от Скарамуша. Ну и ладно. Может, этот говнюк не проверяет мессенджеры по выходным. Кавех откладывает телефон и бездумно пялится в потолок. Не в его привычке бездельничать сутки напролет, но пост-алкогольная апатия зудит в висках мигренью, как бы говоря: «Не вставай, не совершай ошибку». С ней спорит пустой желудок, вереща на все тело тянущей болью голода. Раздраженные желчью слизистые ощущаются настолько отчетливо, словно в тело засунули инородный предмет. Дискомфорт может снять кусок чего угодно — только не яблока, от кислоты может и вывернуть, такое уже случалось, — но Кавех решает прислушаться к мигрени, а не желудку. День в постели — не такой уж и плохой вариант выходного досуга. Да и завтра понедельник, репетиция и Аль-Хайтам — это жопоразрывательное сочетание требует максимум сил. Вроде это достойное оправдание ничегонеделанию, тем более что это единственное, на что Кавех сейчас в принципе способен. Из состояния овощного анабиоза Кавех выходит ближе к вечеру — на второй банке энергетика и дне коробочки большой порции фри, которые Чайльд принес, пытаясь таким образом задобрить его, чтобы после проораться по поводу свидания с Чжун Ли. — Все было потрясающе ровно до того, как настало время прощаться. Что в таких случаях делают нормальные люди? Целуются, обнимаются в крайнем случае. Знаешь, что сделал он? Пожал мне руку, — обиженно насупливается Чайльд, сидя в изножье кровати. В его взгляде плещется потребность в обнадеживающих подбадриваниях, что еще не все потеряно, но Кавех поглощен личной драмой — желудок требует добавки, а в промасленной картонной коробочке ни крошки. Не получив желаемого, Чайльд тяжело вздыхает, сжимая переносицу пальцами и прикрывая глаза. Кавех бы и рад посочувствовать, сказать что-то приятное и успокаивающе, но… Кто посочувствует ему самому, что картошка закончилась? — Вот скажи, — не унимается Чайльд, — как часто ты просто уходил со свидания? Кавех озадаченно хмурится. Ему бы вспомнить, когда он в принципе ходил на свидания. Вроде на втором курсе первого цикла. И ничем хорошим это обычно не заканчивалось, потому что никто не мог соперничать в значимости с его учебой и все попытки завести отношения имели один конец — сообщение «прости, но у нас ничего не получится», после которого черный список пополнялся новым номером. — Достаточно часто, — отпив еще энергетика, говорит Кавех. — А почему? — Потому что это как будто обещание продолжения, которое я не мог обеспечить, — пожимает плечами Кавех и вытягивает ноги. Мышцы слегка поднывают, будто вчера от алкоголя с ним случился блэкаут, в который он неистово навернул с десяток кругов рысью вокруг общежития. Ну, или просто он слишком долго лежал в постели без движения. Плечи Чайльда вздымаются вверх на вдохе и печально поникают на выдохе, указывая, что он сделал не самые радостные выводы из услышанного. — Но это не единственная причина, почему кто-то отказывается от прощальных поцелуев, — спешит разуверить его Кавех и скидывает образовавшуюся под боком горку мусора в ведро между кроватью и рабочим столом. — Может, Чжун Ли рос в консервативной семье, где считалось неприемлемым проявлять такое внимание на первом свидании? Или он присматривается к тебе, чтобы понять, все ли у тебя в порядке с головой и осознаешь ли ты свои действия? В конце концов, у вас огромная разница в возрасте и он препод, а ты его студент. И это может повлечь за собой проблемы, если кто-то из руководства узнает о нарушении учебной этики. О, не поэтому ли ты позвал Чжун Ли на свидание в соседний округ, да еще и в такое пафосное место, куда ни один нищий студент консерватории не сунется? — Ну конечно! — фыркает Чайльд. — Я же не совсем идиот, чтобы встречаться с ним там, где легко нарваться на папарацци из «Подслушки». Я прекрасно понимаю, что, если мне что-то и светит с Чжун Ли, до моего выпуска небезопасно демонстрировать наше общение. Тем более после того скандала с Дотторе и студенткой с вашего факультета, не помню, как ее зовут. — Коллеи, — на автомате добавляет Кавех, витая мыслями в том, что с каждым днем случайных параллелей в его жизни становится все больше, как будто божественное провидение аккуратно направляло его в нужную сторону. — Да, точно! — щелкает пальцами Чайльд, и его лицо на мгновение озаряется, как если бы он сам выудил в памяти нужную информацию. — В общем, да, я все понимаю. И да, вероятно, ты прав. Просто я так долго бегал за Чжун Ли, что ждал чего-то… эдакого. Типа как при завершении курса: ты год ебашишь, а потом выходишь на улицу с последнего экзамена — и даже воздух кажется чем-то божественно прекрасным. А тут сплошное разочарование. — Ты хотя бы позвал его на второе свидание? — Естественно! — И? У Чайльда на лице проносится вихрь эмоций, одна сменяет другую с молниеносной скоростью, и наконец все замирает на выражении беспомощного отчаяния — опавших уголках губ, опущенных бровях и взгляде в никуда. — Он вроде как принял приглашение, но не дал никакой конкретики, когда и где мы увидимся. — Ну, номер хоть оставил? Личный, а не рабочий, который можно узнать в учебной части. — А у него их два? — удивленно распахивает глаза Чайльд. — Э-э… У всех преподов по два номера? Один для общения со студентами, другой — для своей обычной жизни. У мадам Фарузан, например, точно два. У меня есть оба. Чайльд растягивает многозначительное «бля», спрятав лицо в ладонях. — У меня никаких шансов, да? Кавех придвигается к Чайльду, устраиваясь на коленях рядом, и по-детски бодает его лбом в плечо, отвлекая от самобичеваний и привлекая к себе внимание. Выходит не сразу, только спустя несколько уже более ощутимых тычков, один из которых почти заваливает Чайльда на бок. — Ведешь себя как девчонка из подросткового школьного ситкома, — беззлобно заявляет Кавех, обрывая недовольное бурчание Чайльда. Тот все равно смотрит исподлобья затравленно и оскорбленно. Кавех деловито подбирается и с видом преподавателя по психологии выдает — к собственному удивлению — более чем вдохновляющую речь: — Мне кажется, Чжун Ли достаточно взрослый — не в плане возраста, а развития и эмоционального интеллекта, — чтобы проговаривать все словами через рот. Он не выглядит как человек, который пошел бы на свидание из жалости или желания деликатно тебя слить. Если бы ты был ему неинтересен, он бы наверняка сказал это. Аккуратно, без резких слов, но прямо. Но этого не произошло! Более того, он вроде как согласился увидеться еще раз. И я уверен на все сто, что следующее свидание тебя не разочарует. Чайльд еще полон остаточного сомнения, но на его лице уже занимается радостная надежда, что все именно так, как Кавех и сказал. Может, стоило начать подрабатывать сочувствующим слушателем, а не денно и нощно писать-сочинять студенческие работы? Во времена ковида эта «профессия» имела популярность, и разговоры с незнакомцами неплохо оплачивались. Почасовые тарифы с тех пор наверняка упали, но Кавех мог бы брать качеством оказываемых услуг — у него явно неплохо выходило сопереживать даже тем, чьи проблемы казались ему… мягко говоря, странными. Любовные метания Чайльда более чем нормальны, а вот интерес к тем, кто постарше, Кавеху все еще кажется чем-то ненормальным. — Вряд ли вы, конечно, дойдете до третьей базы, если учитывать, что вы пока даже не целовались… Хотя кто знает? У самых правильных обычно срывает тормоза, когда они наконец переходят черту с чьей-то легкой руки, — размышляет Кавех. — Хм-м, — Чайльд скребет ногтями щеку, словно о чем-то размышляя. — Нельзя отметать и такой сценарий. Чжун Ли и правда… Прямой. Даже намеков не понимает. — Да твои намеки мало кто поймет. Для дедов они, наверное, что-то из разряда свежих гиковских мемов, — фыркает Кавех, откровенно веселясь, почувствовав, что градус напряжения и чужого отчаяния пошел на убыль. — Иди ты! Мои намеки — гениальные! — Прости, но нет. Когда ты кого-то клеишь, в тебе включается Сайно, который сыплет направо и налево идиотскими каламбурами в духе «Твои родители случаем не пираты? Тогда откуда у них такой клад?», — уже в полный голос смеется Кавех, за что получает предупредительный тычок под ребра. Работает он не так, как планировал Чайльд: за ним следует взрыв хохота, потому что щекотно. — В подкате про клад Сайно бы использовал не пиратов, а кое-кого другого, — фыркает Чайльд, все же поддаваясь и тоже срываясь на смех. — О! Это кардинально меняет дело! — Заткни-и-ись! Кавех бы и рад заткнуться — в боку остро покалывает, и это больно, — но его тело живет отдельной, неуправляемой ничем жизнью. Похоже, пока большинство людей для сброса избытка негативных эмоций плачут, его психика решает проблемы неудержимым смехом. Кавех пытается перехватить воздуха и задержать дыхание, запечатывая внутри новый позыв просмеяться. Мышцы живота рефлекторно сокращаются, но с губ наконец не срывается и звука. Чайльд тоже успокаивается и возвращается в свое типичное состояние — смесь из неиссякаемой энергии и шальных идей. Последние он вываливает на Кавеха с завидной частотой: сначала рассказывает о подпольном студенческом казино и предлагает как-нибудь наведаться в него с ревизией, потом предлагает вписаться в организацию цикла кинопоказов эротики восьмидесятых в нишевом гей-клубе, а под занавес, уже стоя в дверях комнаты и натягивая ботинки, зовет в следующем месяце сгонять с ним в Россию, чтобы напиться домашним самогоном и понежиться в сугробе после бани. Последнее звучит невозможно заманчиво. Если бы не три «но». Первое: визовый режим никто не отменял, и у Кавеха нет ресурса собирать ворох документов для посольства. Второе: финансы, которые поют романсы. И третье: Аль-Хайтам. Так что Кавех отрицательно качает головой и обещает, что как-нибудь обязательно составит компанию в «трипе настоящего русского мужика». Чайльду этого достаточно, чтобы наконец покинуть его комнату. Вернувшись обратно в постель, Кавех снова проверяет телефон: не заходит в мессенджеры, чтобы не светить статус «В сети», и так же, как и в прошлый раз, просто пролистывает добавившиеся полоски уведомлений. И опять ничего важного. Может, это и к лучшему. Тигнари без устали твердил, что во всем важен баланс, некое чувство меры. Если опустить тот факт, что так он объяснял безопасность психотропов в малых дозах, замечание-то дельное. Кавех чувствовал себя гораздо лучше после выходных, которые действительно были выходными — без учебы, подработок и других взрослых дел. Разговору со Скарамушем уместнее будет случиться на буднях. А если он не соизволит ответить в течение завтрашнего дня, Кавех напомнит о своем существовании новым сообщением.

***

Кавеха будит резкий матерный вскрик. Встроенные колонки ноутбука надрываются воплями Пьюдипая, убегающего от сектантов в Outlast. Алгоритмы «ютуба» — одна из загадок Жака Фреско. Как с джема из медитативной музыки для сна его перекинуло на хоррор-летсплей? Впору придумать аналог игры «Гитлер», где вместо «Википедии» будет «ютуб» и за три перехода по рекомендованным видео нужно будет попасть на что-то с определенной темой, не обязательно про немецкого диктатора. Браузер зависает, а следом за ним и ноутбук в целом. Единственной возможной управой на шведского летсплеера оказывается экстренное выключение компьютера через зажатые кнопки питания. В комнате повисает мягкая тишина, и Кавех откидывается на подушки, планируя еще подремать — будильник, установленный на повтор по будням, пока не сработал. Сон не идет. Кавех жмурится, использует методику «представь что-то приятное и отключись от реальности», даже считает овец — никакого толку. Отвлекает мерзкое бульканье в желудке — не от голода, а от густеющей в нем необъяснимой тревоги. Так обычно проявлялась совесть, страдающая от отложенных и невыполненных дел. Кавех воет, зарывшись в одеяло с головой. Угораздило же Боженьку — или кто там придумал человеков — отсыпать ему завышенное чувство ответственности, появляющееся в самый ненужный момент? В шесть часов утра, уточняет Кавех, нашаривая под подушкой телефон и прожимая кнопку блокировки. Голова почти не варит. Кавех находится в пограничном состоянии: глаза закрываются сами собой, но мозг постепенно разгоняется, прогревая извилины. Он тычет пальцем в первое попавшееся уведомление, чтобы занять себя хоть чем-то. Разворачивается чат с Тигнари, но сначала мессенджер зависает на сотую долю секунды на стартовом экране, и этого достаточно, чтобы Кавеха резко подкинуло на кровати. Сообщение, отправленное Скарамушу, не было отправленным — оно висело с красной пометкой «Черновик», закрепляющей диалог вверху, над всеми прочими. И почему только он не проверил раньше? Ах, да, у него был однодневный детокс от жизни — и офлайн, и онлайн. И ведь третьим глазом почувствовалось что-то неладное, поразительно. Кавех пробегается глазами по тексту сообщения, правит несколько пьяных опечаток, ушедших от бдительного автокорректора, и ставит отложенную отправку — хуже ночных сообщений только те, что приходят в начале седьмого утра и забирают с собой возможность начать день с той ноги. Насколько удачную тактику он выбрал, не очень понятно. Где-то около полудня рядом с сообщением появляются две галочки, сигнализирующие, что оно прочитано. Ответ не приходит. Ни сразу, ни через пару часов. Кавех проверяет диалог чаще, чем почтовый ящик пять лет назад, когда ожидал письмо от консерватории о зачислении на первый цикл скрипки. За этим занятием его и находит Аль-Хайтам в их репетиционной. — Ты сегодня необычайно пунктуален, — вместо приветствия говорит он, проходя в аудиторию. — Мы договаривались на семь, а сейчас шесть. Кавех поднимает хмурый взгляд на Аль-Хайтама. — Рано освободился и решил сразу прийти сюда. — Похвально, — хмыкает Аль-Хайтам, скидывая сумку на ближайшую свободную парту и снимая наушники. — Приятно знать, что ты решил взяться за ум и пересмотреть свои приоритеты. — Только не начинай, пожалуйста, — резко бросает Кавех, закатывая глаза. Мигрень, которая накрыла вчера, сейчас кажется незначительной. От назидательности в голосе Аль-Хайтама голова взрывается, как от мощного выстрела дробью. — Ты ничего обо мне не знаешь, чтобы делать выводы о моих приоритетах. И я в конце концов до сих пор не послал тебя в пешее эротическое, хотя ты уже в печенках сидишь. Это ли не лучший показатель, насколько мне важно наше партнерство? — Тебя никто не заставляет меня терпеть. Можешь уйти в любой момент. — Это манипуляция. Ты же не хочешь, чтобы я уходил? Я нужен тебе так же, как и ты мне. — Кто-то перечитал глупых статей по психологии? Не в бровь, а в глаз. История поисковых запросов и закладки в браузере не дадут соврать. Как будто что-то плохое — разбираться в поведении людей. Полезные знания, между прочим. — Даже если и да, то что? — взбрыкивается Кавех, вздергивая нос кверху. — Посоветую тебе перестать заниматься чепухой и не искать второе дно у моих слов. Его нет. Если я говорю, что ты можешь уйти в любой момент, это значит, что ты можешь уйти в любой момент. Никакого подвоха. — Именно так и оправдываются манипуляторы, которых поймали на горячем, — со знанием дела замечает Кавех, самодовольно ухмыляясь. На этом поле его не переиграть. Из-за Кэйи он проглотил десяток-другой психологических текстов и запросто может считаться экспертом первого уровня в теме — его квалификацию подтвердят пройденные в интернете тесты. Аль-Хайтам, явно не впечатленный выдвинутым обвинением, усмехается себе под нос и беззаботно принимается разминать руки, щелкая суставами запястий и хрустя пальцами. Впервые замечается, что на средних он носит кольца — широкие золотые ободки, простые и без изысков. Видимо, снимает их перед игрой на фортепиано, чтобы не мешались. И действительно — Аль-Хайтам складывает их на правый бакенклец, занимая место за инструментом. Кавех внимательно смотрит за каждым его движением, оправдывая себя ожиданием хоть какого-то ответа. — Давай пропустим часть с рассуждениями о том, что мы состоим в созависимых отношениях, и перейдем к репетиции? Раньше начнем — раньше закончим, — произносит Аль-Хайтам, отрывисто касаясь клавиш первого аккорда этюда, который он использовал как добивочную разминку для рук. — Ага, конечно. Вот я тебя знаю, — заявляет Кавех, не спеша вытаскивать скрипку из чехла. — «Раньше начнем» на твоем языке значит: «Сегодня репетировать будем дольше». Аль-Хайтам оборачивается через плечо. У него на губах обманчиво добродушная полуулыбка, не обещающая ничего хорошего. Такой обычно усыпляют бдительность, чтобы незаметно воткнуть нож в спину. — Зависит от твоего поведения. Согласно наблюдениям, ты делаешь успехи. Значит, есть вероятность, что сегодня ты уйдешь отсюда раньше. Всего-то и нужно — без ошибок отыграть свою партию от и до. Кавеха захлестывает волной забытого за выходные и дополнительно притупленного другими эмоциями раздражения. В пятницу он исполнил «Крейцерову сонату» потрясающе — ни единой осечки за полчаса игры. Внезапно подумалось: а может, Аль-Хайтам использует какую-то идиотскую психологическую дрессировку в духе «взбеси человека беспочвенными придирками, чтобы он старался пуще прежнего»? Походит на правду. Внутренний критик — самый суровый из всех существующих судей — не так жесток в оценках, как Аль-Хайтам. — Давай узнаем, не пиздишь ли ты, — с честью принимает вызов Кавех в итоге, занося смычок над струнами. Скрипка открывает выступление, и ему не нужно ждать, пока Аль-Хайтам соизволит начать, убрав эту мерзкую улыбочку и сосредоточившись на инструменте. Кавех решает, когда и кому вступать, и не тратит время на пустые распри — зачем, когда можно расквитаться со всем одним быстрым (если получасовое произведение можно так охарактеризовать) прогоном. В короткие промежутки, когда скрипка и фортепиано чередуются, а не идут параллельно, Кавех косится на телефон. Экран так и не вспыхивает, сколько бы его ни гипнотизировали. А Кавех делает это старательно, отчего пропускает момент, когда должен вновь подхватить мелодию. — Начинаем заново, — распоряжается Аль-Хайтам, переворачивая ноты на подставке обратно на первую страницу. — Когда это у нас появилась практика прерывать прогон из-за небольшой заминки? Обычно мы доигрывали до конца, и лишь после ты меня отчитывал за косяки, — бросает косой взгляд на Аль-Хайтама Кавех. — С сегодняшнего дня, — запоздало оповещает тот, — мы будем возвращаться к началу каждый раз, как ты будешь допускать ошибку. И репетиция закончится, когда ты не ошибешься ни в едином моменте. — Ты издеваешься. — Не вопрос, а утверждение. Внутри бурлит закипающее негодование. В себе Кавех неожиданно не сомневается. Просто у них все еще есть разночтения в понимании и исполнении произведения. А еще Аль-Хайтам — мастак доебываться с нихуя даже к тому, что правильно. Из-за нового правила они разойдутся сегодня в лучшем случае ближе к ночи, в худшем — просидят здесь до утра, аккурат до первой пары. И то не факт, что действительно все будет сыграно идеально, — Аль-Хайтам ведь не пропустит занятия ради не пойми чего? — Если потратишь меньше десяти попыток, получишь символическое вознаграждение. Кавех издает сложный звук, который сам не может описать. Наверное, примерно так звучал бы рандомный набор букв и символов — он часто выражал им бурю не самых приятных эмоций, когда в чатах кто-то писал всякую херню. Теперь, видимо, еще и в жизни начал неосознанно использовать. Ну потому что как еще показать, насколько его не устраивает происходящее. Он для Аль-Хайтама кто? Собака, которую достаточно соблазнить поощрительной вкусняшкой, чтобы она успешно выполнила команду или трюк? — Ты издеваешься, — гневливо повторяет Кавех, прожигая дыру в затылке Аль-Хайтама. Стоило забыть все мысли о возможном сближении — этот человек невыносимый. Да по нему должность тюремного надзирателя плачет. Или следака, проводящего допросы. Методы у Аль-Хайтама соответствующие, учиться ему ничему не надо. По крайней мере, знает как работают кнут и пряник — особенно первое, ведь это определенно его любимый инструмент. На восьмом подходе к «Крейцеровой сонате» Кавех истерзан до метафорических глубоких ссадин на всем теле и готов жалобно выть. Они так и не продвинулись дальше середины сочинения Бетховена. И Аль-Хайтам от раза к разу подкручивал уровень жесткости своих критических высказываний, что вообще ни капли не способствовало улучшению результатов, скорее, наоборот. — Перестань витать в облаках, — сурово чеканит Аль-Хайтам после очередной заминки, поворачиваясь к Кавеху корпусом. Цепко взглядывает в чужое лицо, чуть прищуриваясь и поджимая губы в тонкую линию. — Ты думаешь о чем-то другом, хотя должен полностью отдаться игре. В другой ситуации Кавех бы поразился его проницательности — Аль-Хайтам каким-то таинственным образом вычленял из невысказанного достоверные факты, словно именно с него писался образ Шерлока Холмса, гения дедуктивного (вообще-то индуктивного) метода. Но сейчас Кавех на той стадии кипения, когда чайник визгливо свистит и пышет клубами обжигающего пара. Да, он частично не здесь. По более чем резонным причинам, одна из которых сверлит его пронзительным взглядом снизу вверх. Если бы не существовало Аль-Хайтама, Кавех не подвел бы Тигнари, не просил бы помощи у Дори и в итоге не встрял бы в плетение подковерных интриг, дабы нивелировать последствия предыдущих двух событий. В голову прилетает копье озарения. Вот! Вот кто виноват без преувеличения во всем, начиная от дурацкой заварушки с книжным и заканчивая его бесконечной усталостью и ощущением абсолютной ничтожности, неспособности сделать хоть что-то нормально. У зла один корень — Аль-Хайтам. — Ты!.. — шипит Кавех, опуская скрипку и указывая смычком на него. Внутри нарастает гнев. Его становится так много, что руки начинают бесконтрольно трястись. Следом дрожь перекидывается и на все тело. Кавех особенно остро ощущает ее в груди — даже ребра вибрируют, как скопище камертонов, выдавая идеальный звук чистейшей ненависти, в которую трансформировался гнев. — Прав был Сайно, когда говорил, что ты киборг-убийца. Ублюдский бесчеловечный механизм, в программе которого не рассчитано, что у других людей есть что-то важнее твоих уебских взглядов, правил и требований, — голос делает стремительное крещендо. — Ты прогибаешь всех так, чтобы тебе одному было удобно. Ломаешь все, даже не притрагиваясь. И знаешь что? Как ты там сказал? Я могу уйти в любой момент, когда захочу? Так вот — я ухожу. Сейчас. С меня хватит. Я сыт тобой по горло! Тирада выпаливается на одном дыхании. Без единой ебаной запинки и осечки. Этого ведь от него и требовал Аль-Хайтам — идеального исполнения. А еще — полной отдачи. И Кавех полностью отдался: только сейчас он видит ошалело распахнутые глаза, обращенные на него в немом шоке и непонимании. Кавеха сковывает тесным кольцом стыда. Он был неоправданно резок. Чересчур жестоким. И вообще не правым. Он просто сорвался, поддавшись эмоциям под натиском тревожности. Наговорил несусветной чуши. Конечно, Аль-Хайтам ни в чем не виноват (кроме того, что он черствый мудак с завышенным чувством собственной важности). Не он сглупил, решив оставить в тайне свой слив и втихаря подыскать себе замену на выступление. Не он заключил дурацкую сделку с Дори, разорвать которую нельзя. Не он напиздел Тигнари, закапывая себя еще глубже. Не он проебывается теперь с подготовкой к конкурсу из-за навалившихся переживаний. Это все сделал Кавех. Это все его рук дело. Кавех рвано и опустошенно выдыхает. В груди клокочет желание спешно объясниться и извиниться. Признаться, что он еблан. Аль-Хайтам успевает сказать раньше: — Так чего встал? Иди. Или забыл, где находится дверь? Холодность чужого голоса окатывает с ног до головы. Сколько бы они ни препирались и ни спорили друг с другом, Аль-Хайтам никогда не звучал так… отстраненно? Безразлично? Никак? Желание исправить ситуацию тонет в парадоксально огромной волне уязвленности. Кавех вскидывается и принимается дергано собирать вещи, распихивая все кое-как по карманам и отделениям сумки. — Да и пожалуйста! Съебываю тебе на радость, чтобы ты нашел кого-то, кто будет тебе беспрекословно подчиняться и жить одним тобой, — выплевывает патетичное Кавех. К херам собачьим этого мудака. К херам собачьим этот блядский конкурс. К херам собачьим все. Кавеху ничего не нужно. Успех, слава, почитание — это явно не его судьба. Ну и пусть. Не всем суждено стать великими, придется смириться. Кавех справится. А если нет, найдет обходную дорогу к музыкальному Олимпу. И чего он только так приклеился к конкурсу? Как будто никак иначе нельзя пробиться по жизни дальше. Перлман, Крейслер, Ауэр и еще десятки других не ступали на сцену фестиваля Листа, и это не помешало им стать известными на весь мир скрипачами. Дверь аудитории хлопает с такой силой, что петли надрывно звенят, а деревянный косяк надсадно скрежещет. Кавех оглядывается на нее и принимает единственно верное, на его взгляд, решение. Он оставит позади бессмысленные чаяния, которыми жил вот уже две недели. Отправится в общежитие и составит новый план действий. Разберется с насущными проблемами — тем, что важно на короткой дистанции и что зависит только от него. А потом уже подумает, куда податься дальше. Может, пересмотрит свое отношение к продолжению учебы. Третий цикл — отличная возможность урвать еще полтора года на самоопределение.

***

С трезвой головой, свободной от сильнейшего депрессанта в виде Аль-Хайтама, проблемы решаются как по щелчку пальцев. Скарамуш выходит на связь во вторник, и его не приходится долго уговаривать, несмотря на токсичный вайб каждого первого сообщения. Хватает одной фразы: «Тебе не нужно будет ничего делать, чтобы получить необходимую для учебки бумажку о выполнении концертного минимума». Мадам Фарузан с той же легкостью соглашается эту самую бумажку подготовить — уже на следующей неделе Кавех может забрать ее, со всеми печатями и подписями, чтобы не обивать пороги учебного офиса и деканата. И план по устранению группы Дори работает: Кэйа присылает скрины из их чата, на которых Скарамуш витиевато посылает всех куда подальше, прежде чем выйти из конфы, а Дори рвется на части от такой подставы. Кавех отправляет в ответ стикер с пакостной лисой. Теперь выступление в книжном для Дори бессмысленно, и она обязана слиться с него — не в ее правилах делать что-то задаром. В общем, дело в шляпе. Пусть теперь Кавех свободен, он не напрашивается обратно к Тигнари. Тот уже договорился с Сайно, и глупо лезть и разрушать чужие планы. Тем более, Кавеху есть, чем заняться. Вес ответственности на плечах становится меньше. Появляется больше сил. Кавех тратит их и освободившееся из-за отмены репетиций время на остальное — на пока еще далекие экзамены и черновики новых симфоний для канала. К вечеру четверга просыпается неуютное чувство неправильности. За жалкие три дня жизнь становится слишком уж размеренной, что ли. Ничто не подгоняет шевелиться активнее, никто без умолку не трещит над ухом, что можно делать все лучше. Непривычно сидеть в своей комнате за столом и лениво черкать на бумаге набросок орла с расправленными крыльями, из которого впоследствии должно родиться новое сочинение. Кавех поднимает лист перед собой и критически оглядывает линии. Стоит сделать еще второй вариант, где птица расположена в профиль, а не анфас — подобрать ноты, которые лягут на линии точнее, будет проще. На экране ноутбука обновляется страница с картинками. Кавех находит более-менее подходящий референс. Рука рвется быстрее закончить с силуэтом, оставив на бумаге только скудный схематичный рисунок — он же по сути подготавливает трафарет, а не пишет полноценную картину. Но Кавех осаживает себя, удерживается от спешки и старательно выводит линию за линией. Каждый этап, каждая мелочь — все должно быть выполнено идеально. В этом даже есть смысл: можно выложить черновики в сообщество на «ютубе» с рассказом, как обычно сочиняются симфонии. Грифель замирает посреди намеченной линии. Мысли о будущем посте сталкиваются с преградой. А почему он вообще выбрал орла? Обычно Кавех опирался либо на тренды — котиков и красных панд любит весь интернет, — либо на какие-то личные ассоциации. Симфония фенька, например, посвящена Тигнари, а игривого кита — Чайльду. Орел-то откуда взялся? Птицы не то чтобы популярная тема, да и «хищных» знакомых у Кавеха не наблюдалось. Разве что Дори, хотя ее тотемным животным видится скорее хомяк — они, как и она, тяготеют к жадному накопительству, засовывая себе за щеку больше, чем могут проглотить за раз. А что если?.. Кавех хмурится, глядя на незаконченный рисунок. Орел подходил Аль-Хайтаму: такой же самодостаточный, опасный и — тяжелый вздох сложного принятия очевидного и чересчур хвалебного, — красивый индивидуалист. Кавех уныло косится на лежащий рядом телефон. Прошло почти четыре дня, а Аль-Хайтам не написал ему и словечка. Не попытался вернуть. Даже не стал строчить гневные сообщения о том, какой он, Кавех, придурок без чувства такта и крупицы самообладания. Хотя это все явно было не в духе Аль-Хайтама. Да и вообще неуместно — Кавех сам, как бы в этом ни нуждался, не стал бы налаживать отношения с человеком, который в легкой конфликтной ситуации без предупреждения устроил ядерный взрыв вместо проведения мирных переговоров. Кроме того, — Кавех опять тяжело вздыхает, признавая еще один нелицеприятный факт, — Аль-Хайтам потрясающий пианист, способный затащить выступление, даже если в паре с ним будет стоять человек, впервые взявший в руки инструмент. А в консерватории полно людей, которые гораздо выше уровня начинашек и которые смогут организовать сносную поддержку фортепиано, оставаясь в его тени скрытыми подпорками. Наверное, Аль-Хайтам уже нашел достойного кандидата, способного принять все требования и готового действовать строго жестким указам. Кавех кисло цыкает и захлопывает крышку ноутбука. Вернется к работе над симфонией позже. На кончике языка горчит обида — на себя самого. Он спасовал перед трудностями, с которыми мог и должен был справиться. Которые полезны. И дело вовсе не в переоцененном по значимости конкурсе, да хотя бы в профессиональных навыках. Не всем музыкантам доступна такая роскошь, как выступления исключительно с привычными и приятными аккомпаниаторами. Иногда с тобой на сцену выходят те, кого за ее пределами ты считаешь отбитыми дегенератами. И ты должен отбросить весь негатив, найти общий язык — пусть только музыкальный — и достойно, не на отъебись откатать программу. Еще не поздно этому научиться. Пусть Аль-Хайтам с вероятностью в сто процентов уже репетирует с кем-то другим, Кавех все равно пойдет к нему и урегулирует конфликт по-взрослому. Получится или нет — без разницы. Главное доказать себе, что у него достаточно мужества для исправления ошибок. Что он растет над собой. Аль-Хайтам говорил, что приходит в свою аудиторию каждый день после пар. Кавех обдумывает, как завтра лучше поступить — опередить его, встретив уже на месте, или же заглянуть позже, рискуя прервать гипотетическую репетицию (наверняка их расписание не претерпело изменений, и они также проводятся по понедельникам, средам и пятницам). Первый вариант кажется наиболее выгодным — риск выяснять отношения при посторонних меньше. На практике этот вариант оказывается пиздецки нервным. Кавех барабанит пальцами по парте, нога отбивает синхронный ритм по полу. Он сидит в аудитории бесконечные полчаса в полном смятении. Точно ли Аль-Хайтам появится на пороге? Как начать разговор? А купленный кофе ему понравится? Вдруг Аль-Хайтам больше любит чай или какие-то ягодные напитки? Стоит ли метнуться молнией обратно в кофейню и взять еще несколько позиций из меню, чтобы ему точно что-то да понравилось? — Что ты здесь делаешь? Вопрос отвлекает Кавеха. Выметает и вычищает из головы все, что там было, оставляя лишь по-медицински стерильную пустоту — неприятную и пугающую. Кавех облизывает вмиг пересохшие губы, поднимает голову и встречается взглядом с Аль-Хайтамом. — Ты разрешил мне приходить сюда в любое время, — ляпает Кавех единственное, что все же сохранилось в темных углах черепной коробки, оставшись незамеченным. Напряжение пронизывает все — обстановку, воздух, их тела. Аль-Хайтам долго молчит, словно перебирает ворох слов в поисках подходящих моменту. Кавех в этом уверен — он сам силится собрать более вразумительную реплику для продолжения разговора. — Оголодал? — спрашивает спустя мучительные минуты Аль-Хайтам, так и стоя в дверях. — Не понял, — хмурится Кавех. Усмешка Аль-Хайтама — минорный аккорд с зажатой педалью сустейна. От нее по спине ползут ледяные мурашки. — Ты сказал, что сыт мной по горло. И сидишь сейчас здесь. Стало быть, оголодал? — У меня приступ компульсивного переедания, — бурчит Кавех, утекая смыслами и интонациями следом за желчностью Аль-Хайтама. — По тебе не скажешь, что ты любитель объедаться, — Аль-Хайтам явно намекает на не самое плотное телосложение Кавеха, и это немного обидно; причина же в другом. — Зато по тебе скажешь, что ты любитель белка. — Мне это счесть за комплимент или спонтанное рассуждение о моей сексуальной ориентации? — В новой усмешке Аль-Хайтама прослеживаются слабые мажорные ноты. Кавех горит щеками. Кожа воспламеняет в секунду, которая уходит на осознание, что именно он только что сказал. Сайно бы определенно им гордился — его спортивные метафоры о сексе прижились в голове Кавеха как родные. Правда, употреблять их в правильном контексте еще предстояло научиться. — Ни то, ни другое, — бормочет Кавех, отводя взгляд в сторону. Не так он представлял себе их разговор. Он вроде как пришел извиниться, а они по традиции обмениваются бессмысленными колкостями. Перевести разговор в нужное русло становится сложнее. Кавех тянет носом воздух, набирая полные легкие, и, мысленно подбадривая себя, говорит стене: — Я вообще-то здесь, чтобы извиниться. — Слова даются с трудом, но он упорно продолжает толкать их из глотки наружу: — Выдалась тяжелая неделька. Даже слишком тяжелая. И тут еще ты со своими кинологическими методами. Меня понесло. Кавех сглатывает вязкую слюну, затопившую рот. Бросает косой взгляд на Аль-Хайтама — тот внимательно слушает с каменным лицом, по которому непонятно, стоит ли продолжать это душеизлияние. Но раз уж начал, то… Мысли льются бессвязным неотфильтрованным потоком: — Ты безусловно редкостный засранец, с каким я еще не встречался. Но я переборщил, назвав тебя бесчеловечным механизмом. И ты ничего не ломаешь. На эмоциях я экстраполировал на тебя своих тараканов. Но я не должен был срываться на тебя. Ты ни в чем не виноват. Наоборот, ты хочешь, чтобы все было как можно лучше. Но способы достигнуть этого «лучше» у тебя… Ну, я к такому не привык. Мне не нужно, чтобы меня постоянно гладили по головке и говорили какая я умничка. Критика — это здорово. Но ты такой безапелляционный, что вместо работы над ошибками мне хочется тебя поколотить. Или сбежать на другой континент, лишь бы не пересекаться с тобой больше. Аль-Хайтам делает несколько шагов вперед и опускается на стул за противоположной стороной парты. Теперь их глаза на одном уровне, и Кавех принимает это за некую стабилизацию, словно он говорит что-то правильное. Такое, что Аль-Хайтам понимает и принимает. Кавех двигает к нему по столешнице один из стаканчиков, вжимая голову в плечи и неуклюже дергая уголками губ в подобии извиняющейся улыбки: — Это тебе. Не знаю, что ты пьешь, поэтому взял на свой вкус — каштановый раф. Надеюсь, понравится. Аль-Хайтам не роняет и слова. Берет стакан, подносит к носу, принюхиваясь, и делает глоток. Кивает, как бы подтверждая: нормально. Улыбка на губах Кавеха крепнет, как и уверенность, что он почти у цели — и не нужно останавливаться. — Я говорю все это не для того, чтобы вернуть обратно то, что похерил. Наверняка с минуты на минуту сюда придет кто-то, с кем ты уже репетируешь что-то другое к конкурсу. Просто мне показалось важным извиниться перед тобой за сказанное. И за то, что отнял у тебя столько времени. И что наверняка продолжаю это делать сейчас. Кавех опускает голову и смотрит на Аль-Хайтама исподлобья, как в ожидании строгого приговора — помилуют или все же казнят. Чаша весов клонится к первому исходу. — Ты хотел извиниться, но так ни разу и не произнес вслух «извини» или «прости», — склонив голову набок, говорит Аль-Хайтам. Досадный промах. Кавех исправляется, собирая всю волю в кулак: — Прости, что повел себя, как последний придурок, и наговорил всякой обидной мерзости. Но ты все еще зазнавшийся… ну, сам понял кто. — Извинения почти приняты, — заключает Аль-Хайтам, после прикладываясь к стаканчику с кофе. На верхней губе у него остается небольшое пятнышко молочной пенки, которое он слизывает тягуче медленным движением языка. Кавех и не обратил бы на это внимание, если бы, заинтересованный финальным вердиктом, не сосредоточился на его лице. — Почти? — Они будут приняты, когда мы наверстаем упущенное. Ты сорвал репетицию, еще одну пропустил, а к третьей пришел неподготовленным, — перечисляет Аль-Хайтам, загибая пальцы. — Итого: минимум десять часов. Предлагаю отработать их на выходных. Это должно быть шутка. Или сон. Или продолжение бредовых галлюцинаций, которые дремали, стоило оказаться на безопасном расстоянии от Аль-Хайтама. Кавех щипает себя за ребро ладони и тут же кривится — больно. Недоверчиво причмокивает губами, открывая и закрывая рот, не зная, что и сказать. Теряется в словах еще больше, стоит Аль-Хайтаму снова заговорить: — Не хочу на выходных тащиться в консерваторию, поэтому приезжай ко мне. Сорок минут на RER будет для тебя справедливым наказанием за те неудобства, что ты причинил. — А где ты живешь?.. — только и получается спросить. — В родительском доме на окраине Версаля. — А они тоже будут там? Родители в смысле? — в ужасе пополам с благоговением уточняет Кавех. Находиться в одном помещении с гениальными музыкантами и уж тем более играть в их присутствии — это… чересчур волнительно. Аль-Хайтам фыркает: — Конечно, нет. Иначе бы я тебя не звал. Что-то в его лице и интонациях цепляет Кавеха, но причины он не находит. — Они сейчас на гастролях, так что мы будем одни. — Оке-е-ей, — тянет Кавех, все еще не особо веря в происходящее. Кажется, прав был Тигнари, что если проговаривать все словами через рот, ничего страшного не случится. Пока все складывается невозможно хорошо.