соль-диез минор.

Кавех поднимает голову от экрана телефона и с подозрением оглядывает частный дом — хотя язык не поворачивается называть его так — за решетчатым железным забором. По картам все верно: навигатор торжественно оповещает о прибытии к финальной точке маршрута. То, что родители Аль-Хайтама богатые, факт более чем очевидный, но Кавех не ожидал, что они живут в ебаном дворце. Не в Версальском, конечно, а поменьше и более современном, но дворце. Ну, или вилле: огромную территорию с внушительной садово-парковой зоной разрезает широкая гравийная дорога, ведущая к трехэтажному зданию с несколькими крыльями. Вообще будет неудивительно, если среди платанов, каштанов, кедров и прочих деревьев затерялось искусственное озеро с диковинными рыбами, а на заднем дворе оборудован бассейн с зоной отдыха. Калитка с витиеватыми железными лозами на прутьях отворяется спустя три мерных длинных звонка. Кавех не спеша бредет по дороге, то и дело крутя головой в попытке рассмотреть все, будто приехал на экскурсию, а не домой к своему однокашнику. Высмотреть пруд не удается, зато меж стволов деревьев и ветвей кустарников, на параллельных аллеях, периодически мелькают посеревшие от времени и погодных условий некогда белые статуи — не то из мрамора, не то еще из чего-то, с такого большого расстояния определить невозможно. Закрадывается мысль, не историческая ли это территория стоимостью в миллионы евро? У толстосумов же есть такие приколы — покупать только самое дорогое и респектабельное, чтобы невзначай кичиться своим состоянием. Или же, наоборот, жить максимально приземленно и блекло, чтобы никто не мог догадаться о количестве нулей на банковских счетах. Семья Аль-Хайтама определенно из первых. У Кавеха нет другого объяснения, зачем такие огромные территории небольшой семье всего из трех человек, — в медиа или где-то еще не мелькало информации о ком-то еще вроде братьев-сестер-сватов-бабушек. Только об Афшине, Наджии и их сыне. Конечно, существует крохотная вероятность, что остальные члены семьи избегают публичности. Но все же в двадцать первом веке невозможно полностью скрыться от вездесущего внимания — где-то бы наверняка мельком проскочило, что, например, племянник известных музыкантов учится там-то, а их родители замечены на главном рыбном рынке Парижа. Или еще какие-нибудь мелочи, которые так любят смаковать в интернете. Вероятность стремительно врезается в отметку ноль, когда на пороге дворца — Кавех действительно не может назвать это все как-то иначе — появляется экономка. Абсолютно классическая английская пожилая леди с дежурной, но теплой улыбкой, словно сошедшая со страниц романов прошлого столетия. — Вы, должно быть, Кавех? — уточняет она и, пропуская внутрь, отходит назад на пару шагов, не дожидаясь ответа, как если бы знала его заранее. Вполне вероятно, что так все и есть: вряд ли сюда часто заглядывают случайные люди. — Аль-Хайтам сейчас спустится. Вы можете подождать его в зале. Принести вам чай или кофе? Кавех тушуется и нервно теребит большим пальцем ремень чехла со скрипкой. Он словно без предупреждения попал на прием к королевской семье, будучи совершенно неподготовленным к этому. Все оставляло желать лучшего: и внешний вид, и манеры, и наличие способности сказать хоть что-то. Экономка понимающе вздыхает, ее улыбка приобретает более ободряющий оттенок. — Думаю, чай вам точно не помешает. Февраль выдался холодным, вы наверняка замерзли, пока добирались пешком от железнодорожной станции. Вижу по покрасневшим рукам, — участливо воркует экономка, взглядом указывая на чужие подрагивающие пальцы, а после жестом приглашая наконец переступить порог. — Заходите скорее, будем вас отогревать. Уровень неловкости стремительно растет. Дружелюбие и забота в голосе женщины отзываются в теле еще большим смущением. После смерти отца и уж тем более после переезда к тёте никто не относился к нему вот так мягко и с теплотой. А тут какая-то абсолютно левая дама говорит с ним так, будто он ей родной. Можно было предположить, что это ее обязанности — обхаживать гостей и окружать их уютом. Но Кавех читал книги: экономки в них вели себя иначе, когда дело касалось не членов семьи, с которыми они проводили едва ли не всю жизнь. — С-спасибо, — заикаясь, благодарит Кавех и проходит в холл. Экономка тут же упархивает куда-то вглубь здания — очевидно, на кухню за чаем, — успев напоследок распорядиться, что верхнюю одежду можно оставить на банкетке рядом со шкафом. Кавех второй раз благодарит ее — он бы провалился под землю, если бы эта милая женщина суетливо помогала ему раздеться. Расквитавшись с одеждой, Кавех нерешительно двигается вперед к широкой светлой арке. Шаги по мраморному полу гулко отдаются в просторном помещении, и это снова возвращает его к ощущению, что он попал на экскурсию — только без туристической группы и гида. Он медленно огибает взглядом помещение с лестницей на второй этаж. Экономка сказала ему ждать в зале, но не удосужилась подсказать, где он находится. Если мыслить логично, то он должен быть за одной из двух дверей, располагающихся по обе стороны от лестницы. На удачу Кавех выбирает правую и угадывает. Зал, как и представлялось, оказывается действительно залом. Здесь в пору проводить средневековые балы — даже рояль у огромных окон, выходящих на задний двор, в наличии. Кавех осторожно опускает чехол со скрипкой на небольшой столик у входа и завороженно бредет к инструменту. Он не пианист, но музыкант — и может оценить, насколько потрясающий экземпляр перед ним. Пальцы бегло оглаживают лакированную белую крышку — практично, на поверхности не заметны отпечатки подушечек, — невесомо касаются клавиш, так, чтобы не издать и звука. — Ты понравился Риме, — раздается за спиной. Кавех отскакивает в сторону от рояля, словно его поймали с поличным на месте преступления. В конце концов ему сказали ждать, а не тянуть руки ко всему, что он видит. Аль-Хайтам стоит в дверях, опершись плечом о дверной косяк с абсолютно нечитаемым выражением лица. — Это ваша экономка? — Кавех сцепляет пальцы в замок за спиной, всем своим видом показывая, что больше он никуда не полезет. — Да. — Интересно, как она успела оценить меня за несколько минут. — Смею полагать, она неплохо разбирается в людях. Она работает у нас столько, сколько я себя помню, и в этом доме ей довелось увидеть многое и многих. — Тогда… спасибо ей? — Кавех, неуверенный в том, что сказать, чуть склоняет голову и прищуривает правый глаз. — За достаточно лестную оценку. Аль-Хайтам как-то странно хмыкает и дергает головой назад, намекая, что в зале они не задержатся. — Пошли. Репетировать будем у меня в комнате. Не хочу это делать… — Он берет странную паузу, прежде чем выдохнуть бесцветное: — Здесь. Кавех кивает и почти бежит к выходу, чтобы не заставлять Аль-Хайтама ждать, — это гребаный зал, и между ними пара десятков метров. Он не спрашивает, почему они идут именно в комнату, хотя это странно — пускать фактически незнакомого человека в настолько личное место, куда в том же подростковом возрасте вход закрыт даже самым близким людям вроде родителей. Будь Кавех Аль-Хайтамом, он бы точно выбрал что угодно, кроме спальни. Но раз уж его собираются отвести в святая святых, то почему бы и да — вдруг за дверью комнаты ему откроется тайна, что за ужас творится в голове Аль-Хайтама, раз он… ну, такой, как есть. — Я, если честно, ожидал увидеть совсем другое, — Кавех озадаченно оглядывает помещение, в которое заходит следом за Аль-Хайтамом. Они словно прошли через пространственный портал из «Рика и Морти», который перенес их за мгновение в параллельную вселенную. В этой новой вселенной нет и намека на королевскую роскошь. Ни кровати с балдахином, ни позолоченных подсвечников на резных деревянных комодах, ни еще одного рояля или хотя бы дорогущего немецкого фортепиано — ничегошеньки нет, если не считать поразительного метража спальни. И это очень, очень захламленная спальня. Нет ни единого горизонтального пространства, где бы не валялись книги, нотные листы, картонные конверты виниловых пластинок, аудиокассеты и компакт-диски. Они даже устилают вместо покрывала кровать. Только на полу не хватает вороха нотных листов для завершения картины. — И что не так? — Ты живешь на музыкальной свалке, — заключает Кавех, кое-как пристраивая чехол со скрипкой на кресло у рабочего стола — где-то между биографией группы A-ha и полной дискографией Creedence Clearwater Revival. — Может, ты хочешь убраться? — огрызается Аль-Хайтам, взглядом полосуя его на части, будто тот был гранатом во Fruit Ninja. — Обязательно. Как-нибудь в следующий раз, — отшучивается Кавех. Аль-Хайтам проходит к кровати, подхватывает лежащий на ней синтезатор и относит его на стойку, чтобы уже все вместе перетащить в центр комнаты. Кавех молчаливо наблюдает за его действиями, с каждой секундой все больше хмурясь. Вчера они обсуждали, что на репетициях не хватает большей непринужденности и легкости и меньшей официозной чопорности и строгости. Но играть на электронном, а не классическом инструменте — немного не про это. Синтезатор и фоно ведь абсолютно разные вещи, пусть и работают по схожим принципам. Такими темпами Кавех мог взять с собой ноутбук и настукивать свою партию в музыкальной программе. Или они оба могли играть на инструментах от Guitar Hero (если бы там, конечно, была скрипка). — Синтезатор? Не фоно? — спрашивает Кавех, из последних сил надеясь, что Аль-Хайтам сейчас не всерьез настраивает инструмент. — А ты видишь здесь фортепиано? — вскидывает бровь Аль-Хайтам, поднимая глаза от кнопок над клавиатурой на Кавеха. — Нет, но… — Кавех осекается. Ни к чему снова разводить пространные дискуссии, которые ни к чему не приведут. Хочет Аль-Хайтам играть на синтезаторе — флаг ему в руки. — Проехали. — Что-то не так? — опасливо сужает глаза Аль-Хайтам. От необходимости хоть как-то отреагировать на вопрос Кавеха спасает глухой и отрывистый стук в дверь. В комнату заглядывает экономка — Рима — вытягивает перед собой поднос с двумя фарфоровыми расписными чайничками и таким же количеством чашек, как бы сразу объясняя, зачем она пришла. Руки у нее слегка дрожат под весом посуды, и Кавех спешит забрать ее ношу. Правда, что с ней делать дальше — неясно: в спальне действительно не наблюдалось ни одной поверхности, куда можно было бы приткнуть поднос. — Прошу прощения, что отвлекла вас, — Рима опускает голову в полупоклоне и тут же распрямляется, стоит Аль-Хайтаму сделать какой-то неопределенный жест рукой. Ох уж эти аристократические заморочки! Рима оправляет передник, повязанный поверх простого темного платья и деловито сообщает: — В чайнике с розами черный чай с бергамотом, а в другом — зеленый с жасмином. Заварила два на всякий случай, вдруг у вас, месье Кавех, аллергия. Или, например, вам не нравятся какие-то вкусы — о ваших гастрономических предпочтениях Аль-Хайтам мне ничего не говорил. Уголки губ сами собой ползут вверх, Кавех не прикладывает и толики усилий. Невозможно не улыбнуться в ответ на такую трогательную осмотрительность, пусть она и излишня — в вопросах еды он более чем не привередлив, ест все, что дают, если это, конечно, еда. Кавех оборачивается на Аль-Хайтама в немом вопросе, куда же деть поднос и спотыкается взглядом о блеклую тень улыбки на его лице. Настоящей улыбки, а не снисходительной усмешки. И глаза его в этот момент будто проясняются, как небо после дождя. Поразительное зрелище. — О, и кстати! — негромко хлопает в ладоши Рима и обращается исключительно к Аль-Хайтаму, как если бы кроме них в комнате никого больше не было: — Что подать к ужину? И не говори мне, что вы не будете есть. Он у тебя совсем отощавший! Буквально кожа да кости, это заметно даже через мешковатую одежду. Это не дело, дорогой. Возмутило их наверняка разное, но вспыхивают они одновременно. Кавех смотрит на Аль-Хайтама и видит отражение собственного румянца, покалывающего щеки и шею. Не такой уж он и худой! Кости выпирают из-под кожи только в нужных местах, да и зачаток мышц имеется. «Сухой» или «ладный» для описания его телосложения подошло бы гораздо лучше. Впрочем, поесть на халяву Кавех не откажется. Тем более здесь наверняка подают что-то невероятно вкусное и изъебистое под стать антуражу — грех упускать такую возможность. — Есть пожелания? — произносит Аль-Хайтам, адресуя вопрос Кавеху. — Вдруг у тебя и правда аллергия на что-то. — Вообще никаких. Ни пожеланий, ни аллергий, — отзывается он. — Тогда выбери что-нибудь на свое усмотрение, Рима, — говорит Аль-Хайтам. Экономка понятливо кивает и оставляет их, плотно прикрыв за собой дверь. Кавех так и стоит с подносом в руках, не зная, куда деть — и его, и себя заодно. Судя по всему, Аль-Хайтаму тоже неловко. Он старается не встречаться с ним взглядами, когда поднимается на ноги, забирает чай и кое-как умащивает его на краешке рабочего стола, сдвинув прочие вещи в сторону огромной кучей. — Прости за это, — тяжело вздыхает он, стоя спиной к Кавеху. Не уточняет, что именно «это», потому что без слов понятно. — Обычно Рима обходительнее с гостями. Но ко мне она относится как к сыну, поэтому периодически позволяет себе такие вольности. — Больше похоже на хлопотливую бабулю, пекущуюся о своем внуке, — беззлобно подмечает Кавех и добавляет, натыкаясь на недогоняющее выражение лица Аль-Хайтама: — Сколько ей лет? Семьдесят? — Шестьдесят два. — Тогда она могла бы быть и твоей матерью, действительно, — пожимает плечами Кавех. Аль-Хайтам поворачивается к нему и скрещивает руки на груди, словно готовясь защищаться от дальнейших вербальных нападок. — Ты только не подумай! Рима милая. И еще милее то, что она так к тебе относится, хотя вы не родственники. Это здорово. Но можно было бы и обойтись без комментариев о моем внешнем виде. — Это было неуместно, соглашусь, — расслабляясь, произносит Аль-Хайтам и возвращается к синтезатору. Кавех хочет еще подсветить странную фразу экономки про «он у тебя», кольнувшую острой иглой под бок, но снова осаживает себя. Мало ли что она имела в виду, не стоит додумывать сомнительные смыслы там, где это точно не нужно. Может, Рима ко всем друзьям, приезжавшим к Аль-Хайтаму, относилась вот так… панибратски, что ли. Реакция Аль-Хайтама эту идею в какой-то степени опровергала, но мало ли. Кавех в общем-то ничего о нем не знает — и уж тем более ничего не знает про его отношения с экономкой, которые даже по тем мелочам, что уже удалось собрать, выглядели необычно. — Если хочешь, можешь взять стул, — предлагает Аль-Хайтам, подтаскивая к инструменту свой. — Вряд ли ты простоишь несколько часов. Кавех хмыкает: — На прошлых репетициях же как-то стоял. — Сегодня мы не ограничимся тремя часами, ведь ты задолжал мне гораздо больше. Кавех изумленно округляет глаза и осоловело моргает. Ничего не может исправиться по щелчку пальцев. Глупо было ждать, что Аль-Хайтам, в какой-то степени пошедший на уступки, станет ласковым, нежным и чутким после единственного разговора о сложившихся у них проблемах в коммуникации. — Мы же не будем фигачить десять часов без перерыва?.. — недоверчивым шепотом спрашивает Кавех. — Не будем. Ужин обычно в восемь, так что у нас есть, — Аль-Хайтам вскидывает руку с часами, поднося их к глазам, — пять часов. И я с тебя не слезу, пока Рима не позовет к столу. Мученический стон удается сдержать в последний момент на самом кончике языка. Кавех затравленно зыркает исподлобья на Аль-Хайтама и поджимает губы: — Чай хоть дашь выпить? — Разумеется. И мне налей. С бергамотом. Кавех разливает чай по чашкам, явно из какой-нибудь слоновой кости или другого выпендрежного материала, и передает одну из них Аль-Хайтаму, а после, игнорируя все стулья, усаживается прямо на пол, облокотившись спиной об изножье кровати и подтянув колени к груди. Хотелось сбросить налипшую к телу церемониальную атмосферу места, тем более обстановка в спальне к этому располагала. Аль-Хайтам косится на него со странной гримасой пренебрежения, но не роняет и слова, позволяя повиснуть тишине. Кавех обхватывает чашку ладонями, и кожу прошивает острым теплом. Руки краснеют еще сильнее, но теперь уже не от холода, а от разгоняющейся по температуре и скорости крови. Недостает только теплого пледа, чтобы почувствовать себя наконец уютно. В спальне Аль-Хайтама действительно приятно находиться. Возможно, после короткой прогулки по прилежащим территориям и самому особняку (дворцу, вилле, шато?) Кавех чувствовал бы себя комфортно где угодно, где не так непривычно. И все же не получалось отрицать подростково-гиковский шарм комнаты. Будь у Кавеха столько же денег, сколько есть у Аль-Хайтама, он бы так же обставил спальню: высокие шкафы с книгами на закрытых полках и пластинками — на открытых, угол с музыкальным стаффом вроде инструментов и пюпитра, рабочий стол с несколькими стойками для CD-дисков и кассет для старых плееров. Разве что кровать Кавех выбрал бы посолиднее, хотя бы двухспальную, а не полуторку, грустно жмущуюся к стене в углу комнаты. — Удивительно, — неосознанно произносит вслух Кавех, грея подбородок над дымящейся чашкой. — М-м? — мычит Аль-Хайтам сбоку. Кавех съеживается, понимая, что привлек к себе внимание. Покачивает головой из стороны в сторону, обдумывая, как лучше выразить сложившуюся в голове мысль. Так, чтобы показаться не слишком грубым, но и не слишком, так сказать, благостно расположенным к Аль-Хайтаму. — Когда я только приехал и увидел все это, — Кавех свободной от чашки рукой обводит полукруг, подразумевая не комнату, а всю жилую территорию, — подумал, что ты из тех мальчиков, что рождаются с серебряной ложкой в заднице. И это объяснило бы многое в твоем поведении. А сейчас я смотрю на музыкальный срач — да, он все еще стоит как несколько моих жизней, но это по-прежнему срач, — и понимаю, что ты обычный. Не в смысле унылый и невзрачный придурок, а нормальный. Со своими гиперфиксациями и задротскими штучками. — Вот как. А что бы объяснила серебряная ложка в моей заднице? — иронично вопрошает Аль-Хайтам. Кавех не видит его лица, специально не смотрит, но готов поклясться, что тот скорчил самую кислую из кислейших рож. По голосу слышно. — Твою заносчивость и находящееся на вершине Джомолунгмы чувство собственной важности, — с легкостью отвечает Кавех. — А вообще серьезно? Из всех моих слов ты вычленил пассаж про ложку в заднице? — Еще я зацепился за срач. Но это не так интересно, ведь мы уже обсудили, что ты как-нибудь побудешь моей персональной горничной. Предупреди только заранее, когда решишь наведаться — закажу под это дело подходящий костюм. Кавех бросает беглый уязвленный взгляд на Аль-Хайтама, не сразу выкупив, что тот не обиделся на его слова и даже откровенно потешался над ним. Осознание приходит, когда в поле зрения попадает кривая не то улыбка, не то усмешка. Сердце делает сложный кульбит в грудной клетке. Его причина — точно не вот этот озорной кошачий полуоскал, успокаивает себя Кавех. Дело в защемившем от недовольства нерве, не иначе. Кавех готов спорить на что угодно: «подходящий костюм» в представлении Аль-Хайтама — одно из коротких платьев с рюшами и белым передником, как в аниме или порно. Вряд ли он имел в виду костюм химзащиты или что-то в этом духе. И что самое отвратительное — почему-то Кавех не сомневался, что Аль-Хайтам действительно мог провернуть такую дичь, чтобы повеселить себя. Чужой позор — все равно что видео, где кому-то больно, которые нередко становились мемами. Смешно, в общем. — Закатай губу, пожалуйста, — мрачно отрезает Кавех, утыкаясь носом в чашку. — Мои услуги по уборке стоят не меньше, чем твои занятия по музыке. — Все еще в пределах моих личных финансов. Могу себе позволить, — беззаботно откликается Аль-Хайтам. Отставляет свою пустую чашку на пол и укладывает пальцы на клавиши, извлекая несколько нот и после финально корректируя настройки синтезатора. Как бы намекает, что пора переходить к делу, а не прохлаждаться. Кавех послушно повторяет за Аль-Хайтамом, только еще встает на ноги и берет скрипку. Сегодня это его личная — как маленький якорь для заземления. Все-таки он собирался на чужую территорию, где Аль-Хайтам, несмотря на новые договоренности, закрепленные днем ранее, мог раскрыться с новой, более суровой стороны — собственный дом придает уверенности и сил. Разминаться Кавеху не нужно — он потратил утром около часа, по памяти наигрывая отдельные куски Бетховена, чтобы поймать нужное настроение и вообще вспомнить, что от него требовалось. От замечаний со стороны Аль-Хайтама это никак не спасает. Кавех слушает их вполуха, стоически удерживаясь от чертыханий и посылов в пешее эротическое. Ошибок было бы меньше, выбери тот фортепиано, а не синтезатор: звук все-таки немного разнился, а еще Аль-Хайтам необъяснимо ускорился в игре, словно классический инструмент накладывал на него какие-то ограничения и сковывал в движениях. Но Кавех в итоге подстраивается. И ему даже нравится, как у них получается — с каждым разом все лучше. Будто проблема всегда крылась не в повелительном тоне, которым были пронизаны девяносто процентов комментариев Аль-Хайтама, а в том, что они неосознанно продолжали бодаться и шли наперекор друг другу. Теперь же Кавеху приходилось не так сильно замедляться, чтобы быть в одном темпе с Аль-Хайтамом — тот как бы пошел ему навстречу, резвее обычного перебирая пальцами по клавишам. Им даже удается безошибочно отыграть произведение целиком — гораздо раньше, чем приходит время ужина. Кавех самую малость надеется, что неожиданный успех немного притормозит Аль-Хайтама и тот позволит небольшую передышку. Но он оказывается неумолим, позволяет отвлекаться только на походы в туалет, чем Кавех аккуратно пользуется, когда непрекращающаяся вибрация телефона в заднем кармане штанов заставляет напрячься. Аль-Хайтам буквально зачитывает лекцию, объясняя, куда надо идти и как не заблудиться. Кавех внимательно все выслушивает, но все равно несколько раз путает дверь, оказываясь то в гостиной, то в полноценной студии звукозаписи. В последней он с удовольствием бы остался подольше, чтобы изучить оборудование вдоль и поперек, но насилу отрывает вросшие в пол ступни и идет дальше — еще не хватало выслушивать причитания Аль-Хайтама, не пытался ли Кавех утопиться в унитазе от счастья. Кавех предпочитает не думать, почему именно такая сцена предстает в его голове. Она просто есть — и ладно. Наконец найдя нужную дверь, Кавех проскальзывает в совмещенный с ванной туалет и поворачивает замок, запирая дверь. Телефон до сих пор не прекращает вибрировать, стройной вереницей выстраиваются мысли — одна хуже другой, — что же такого могло произойти. Кто-то умер? На землю летит гигантский метеорит — и у человечества осталось пятнадцать минут до неминуемой гибели? Случилось нашествие инопланетян, которые собирают материал для опытов — в вивисекции или евгенике? Все оказывается куда более прозаично. Экран заполнен полотном уведомлений от «Лимонного Тарта». По тексту самого последнего Кавех понимает: Чжун Ли таки позвал его на второе свидание. И теперь Чайльд сходит с ума. От радости или отчаяния — вопрос открытый. Отрывистые сообщения капсом и с кучей опечаток перемежаются рыдающими и вопящими стикерами. Ни того, ни другого не становится меньше, они все валятся и валятся, отчего вибрация от телефона ползет через руки дальше по телу. Кавех зажимает кнопку записи голосового сообщения — так он привлечет больше внимания, чем если скажет все печатным текстом. — Я сейчас занят, смогу ответить позже. Если только мой палец не отсохнет листать те… Сколько их там? — Кавех присматривается к углу экрана, где в кружочке указано количество непрочитанных: — Сотни сообщений. Можешь записать войс, где расскажешь все скопом? Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я пал в неравном бою с полчищем твоих стикеров. На сообщении тут же появляется реакция «окей», словно Чайльд живет на планете Миллер и послушал голосовое за тысячную долю секунды после его получения. Спасает ли это от потока его эмоций? Как бы не так. Под именем контакта настойчиво мерцает строчка «Пишет…», предвещая новый шквал. Кавех удрученно вздыхает и залезает в настройки, чтобы отключить уведомления на телефоне полностью — и звук, и вибрацию, и что там еще может быть. Почему-то телефон все равно продолжает реагировать на новые сообщения, поэтому Кавех не находит ничего лучше, чем включить авиарежим. До ужина остается полтора часа, за это время не должно случиться ничего действительно страшного. Да и кому он в принципе может еще понадобиться в субботу вечером? Тигнари проводит выходные в собачьем приюте, чистя вольеры и выгуливая пёсиков. Кэйа материализуется в его личке только ради пьянок и только в том случае, если не нашел компанию (что редкость). А больше прям друзей-друзей у Кавеха и нет. Остальные люди перебьются, если он не ответит им сию секунду. Кавех невольно задумывается. Не то чтобы он был интровертом или социофобом, но круг его общения подозрительно маленький. Трое друзей, с которыми он контактирует на постоянке, и десяток знакомых, с которыми он пересекается исключительно на совместных тусовках вроде собрания клуба любителей настолок. Однокурсников даже в расчет брать не стоит: вопросы в духе «а что задали к следующей паре?» и «какого числа зачет?» не вписываются в концепцию нормального общения. А с кем общался Аль-Хайтам? Со стороны он выглядел максимально нелюдимо. Оценка, конечно, не совсем достоверная, ведь Кавех редко сталкивался с ним в консерватории — до конкурса пару раз ходил на открытые концерты, где тот выступал. И все же… Ну, не выглядит Аль-Хайтам как душа компании. И он никогда не рассказывал о ком-то еще. Справедливости ради, Кавех тоже не делился чем-то таким, но его хотя бы можно было видеть в окружении людей в консерватории — в коридорах после пар, в столовой, за пределами кампуса. Аль-Хайтама же Кавех не видел даже с Сайно, с которым тот точно периодически проводил время. Тут вспоминается, что последний как-то упоминал совместные занятия. Уж не в той ли самой аудитории, которую Аль-Хайтам безоговорочно считает своей собственностью и в которую он милостиво открыл доступ Кавеху? На языке по необъяснимым причинам становится кисло. Кавех вертит ощущение в голове, рассматривает его с разных сторон. Никак не поможет понять, что именно так зацепило в мысли, что тайная аудитория Аль-Хайтама — не такая уж и тайная, раз о ней знают и в ней бывают другие люди. Ответа нет, как бы упорно Кавех его ни искал. А тратит он на его поиски внушительное количество времени — остаток репетиции, который проходит на удивление ровно, и почти весь ужин. — Месье Кавех, вы почти не притронулись к еде, — подмечает Рима, материализовываясь рядом с обеденным столом и обновляя воду в стакане. — Вам не понравилось? Могу принести что-нибудь другое. Как насчет фрикасе? Правда, я готовила его на обед, но оно все такое же вкусное. С последним Аль-Хайтам не даст соврать. Кавех тупится в тарелку, бессистемно гоняя по ней вилкой фрикадельки в облепиховом соусе. Вкусно, но кусок в горло не лезет — желудок заполнен до отказа неосознанным «чем-то», чему Кавех так и не придумал названия. Он ерзает на стуле и давит слабую улыбку: — Нет-нет, спасибо. Еда потрясающая, просто нет аппетита, — ощущая тотальную неловкость в моменте, признается Кавех и поднимает глаза на Риму. Та, подбочениваясь, посылает укоризненный взгляд Аль-Хайтаму и уже открывает рот, но захлопывает его после короткого стука ногтем по столешнице. Нет, у этих двоих точно есть какой-то тайный язык общения, решает Кавех. Разгадывать его он, конечно же, не будет. Хотя на будущее могло быть полезно, ведь… — Приедешь завтра в то же время? — подает голос Аль-Хайтам. — Ага. Я же торчу тебе еще пять часов репетиции, — напоминает Кавех и все же расправляется с одной из многострадальных и остывших фрикаделек. Стоило бы и с остальными что-то сделать — негоже так бездарно переводить настолько вкусную еду. Для семейства Аль-Хайтама одна пропавшая порция, может, и копейки, а где-то там дети в Африке голодают. И повсюду экологические проблемы, связанные в том числе с добычей мяса. Тигнари бы ему не простил такое преступление, как растрату животных и не только ресурсов. — Отлично, — кивает Аль-Хайтам и передает свою пустую тарелку Риме. Экономка переводит взгляд с него на Кавеха и обратно. На этот раз Аль-Хайтаму не удается остановить ее — она на одном дыхании выпаливает свое предложение: — Если вы собираетесь завтра снова увидеться, зачем месье Кавеху уезжать? Пусть останется в одной из гостевых комнат. Да и уже поздно, а путь до Парижа неблизкий. Рима лукавит: у Кавеха ушло чуть больше часа на дорогу от двери до двери. Это достаточно близко. И, несмотря на темень за окном столовой (такой же роскошной, как и все в этом чертовом дворце), настенные часы показывают без всего-то четверти девять. Кавех успеет добраться до общежития задолго до полуночи и даже выспится. Хотя у плана Римы есть несколько весомых преимуществ. Во-первых, Кавех сэкономит: две поездки вместо четырех — это целых семь евро, которые можно потратить на что-то более приятное. На кофе, например. Или оплатить какую-нибудь дико важную подписку. Во-вторых, Кавех слишком любит большие и удобные кровати. Если после сна у Чайльда все в теле пело от счастья, то что можно испытать после ночи в королевском ложе? Кавех не сомневается: в гостевой комнате точно найдется ложе, не сравнимое по размерам и удобству с жалкой кроватью из IKEA. Ну, и в-третьих, не только халявный ужин, но и завтрак с обедом. Это компенсирует все внезапные траты — и извинительный кофе для Аль-Хайтама, и те билеты на электричку, и всякое по мелочи. Один нюанс… — Не думаю, что это хорошая идея, — с нажимом цедит Аль-Хайтам. Второй нюанс… — У меня нет с собой ничего для ночевки, — добавляет Кавех. Рима поворачивается к Аль-Хайтаму и стреляет контр-аргументом на поражение: — Идея хорошая. Если месье Кавех останется, ему не придется тратить время на дорогу. Вы сможете завтра закончить ваши дела раньше или, наоборот, позаниматься дольше. Оба варианта гораздо продуктивнее, чем тот, где месье Кавех мотается от города к городу все выходные. Затем Рима обращается к Кавеху — тоже с убийственной настойчивостью: — За все необходимое не переживайте. Я выдам вам банный комплект и новую зубную щетку, а Аль-Хайтам наверняка найдет в гардеробе что-нибудь подходящее. Или нужно что-то еще? Зарядка для телефона, например? Кавех, в общем-то, уже всеми руками и ногами за то, чтобы остаться. Слабо сопротивляется напору Римы исключительно для проформы и успокоения Аль-Хайтама, сидящего со скрещенными на груди руками и смотрящего на него с невероятным недовольством: — Э-э… Да. Я не брал зарядку, думая, что вернусь домой. — Какой у вас кабель? Мы специально храним разные провода, вдруг кому-то понадобится. Надо мной слегка подтрунивают, что я зря собираю всякие мелочи, но вот он — тот случай, когда мое собирательство пригодилось! Обреченность во вздохе Аль-Хайтама настолько отчетлива, что режет по ушам вибрациями в перепонках. Кавех, не скрываясь, пакостно хихикает — настал его черед доставлять Аль-Хайтаму неудобства. Хотя чем он может помешать? Гостевые спальни с огромной вероятностью находятся не в том же крыле, что и его спальня. А дом — слово все еще не ложится гладко что на язык, что в мыслях — настолько большой, что в нем можно существовать годами, не попадаясь друг другу на глаза. Да и ночью люди спят, а не слоняются по коридорам, гремя цепями, как Кентервильское привидение. Ну, встретятся сначала за завтраком, а не на репетиции — велика беда. — Найдешь же подходящую одежду для Кавеха? — улыбается Рима, касаясь рукой плеча Аль-Хайтама. А потом, не оборачиваясь полностью, бросает через плечо не очень-то своевременное: — Вы же не против, если я буду обращаться к вам просто по имени? — Да, конечно, — кивает Кавех. — И ко мне можно на «ты». Если честно, немного непривычно, когда со мной говорят так… возвышенно. Чувствую себя старым дедом в свои двадцать четыре. Кавех явно допускает некоторую ошибку. Рима расцветает, становясь еще более похожей на радушную бабулю, желающую задушить в своих объятиях. Что она, в общем-то, и делает, подходя со спины и крепко сжимая плечи Кавеха, буквально вдавливая его в спинку стула: — О, дорогой, ты уж точно не похож на старика. Они ворчащие и брюзгливые, как наш Аль-Хайтам. Из груди вырывается истеричный хрип. Последняя деталька встает на место, и паззл в голове складывается. Рима с первых минут вела себя необычно. Потом Аль-Хайтам сказал, что она относится к нему как к своему сыну. Затем предложение остаться до завтра. И под конец — отмена официозных обращений и эти объятия. Кавеха явно приняли за кого-то другого. За друга Аль-Хайтама. Коим Кавех, естественно, не являлся. И вряд ли будет когда-то. Так разъяренно на Кавеха еще никто в жизни не смотрел — у Аль-Хайтама аж щеки заалели. Предположение, что покраснеть он мог из-за чего-то еще, даже не касается мыслей. — Постелю тебе в жилом крыле, — продолжает ворковать Рима, разомкнув объятия и принимаясь собирать лишнюю посуду со стола. — В гостевом давно никого не было: Афшин и Наджия постоянно в разъездах, а к Аль-Хайтаму никто не приезжает. Поэтому там достаточно неуютно, на мой взгляд. Да и вы наверняка перед сном решите что-нибудь посмотреть вместе. Будет удобнее, если ты разместишься в соседней с Аль-Хайтамом спальне. Пока Рима без умолку делится своими соображениями, Кавех не отрывает взгляда от Аль-Хайтама. Тот краснеет пуще прежнего с каждым произнесенным экономкой словом. Это было бы уморительно, если бы Кавех не знал, что стоит им оказаться наедине — Аль-Хайтам выскажет все накипевшее и сварит его заживо в своей желчи. — Может, залить тебе горячую ванну? Или по вечерам ты принимаешь душ? — не унимается Рима, и Кавех немного плывет от обилия ее заботы. Если бы каким-то неведомым образом ему в руки попалась лампа с джинном, он бы точно загадал себе такую родственницу. Ну, или поменяться с Аль-Хайтамом местами — не из-за денег и статуса, а ради такой экономки, которая ощущается как мягкий и теплый пуховый платок. — Было бы славно, — чуть смущенно отвечает Риме Кавех. — Тогда договорились. Пока я завариваю чай, Аль-Хайтам сходит к себе и поищет вещи, а ты посиди тут, Кавех. Потом я уже займусь всем остальным. Даже в скрипе ножек стула по мрамору чудится концентрированное раздражение Аль-Хайтама. Кавех хмурится ему в спину. Все-таки что не так с тем, что он останется? Ночью вскроется, что Аль-Хайтам вервольф, театрально воющий «Лунную сонату»? Или Рима в лучших традициях старшего поколения решит показать Кавеху все постыдные детские фотографии Аль-Хайтама, вгоняя последнего в краску? Непонятно.

***

Аль-Хайтам, сидя на кровати в наушниках и с ноутбуком, становится и вовсе мрачнее тучи, когда Кавех нерешительно стучится в его комнату и проходит внутрь — после вечернего чая и ванны, с еще влажными волосами и уже в одежде для сна. — Я хотел узнать, — осторожно начинает Кавех, — есть ли у вас какие-то правила о времени подъема утром или еще что-то такое? Ну типа завтрак только в семь и ни минутой позже, а кто не успел — тот опоздал? — Здесь не колония строгого режима, где все по расписанию, Кавех, — закатывает глаза Аль-Хайтам, звучно ударяя пальцем по «пробелу». Цветные отблески, отбрасываемые на его лицо экраном, замирают статичными пятнами. Видимо, смотрел какое-то видео. — Спи, сколько хочешь. Но желательно не до вечера… — Чтобы мы все успели, а потом я убрался восвояси. Да-да, я помню, — обрывая Аль-Хайтама, заканчивает Кавех и запускает пальцы в волосы, приглаживая их назад. Несколько капель срываются за воротник, и он передергивает плечами от мокрого холода, бегущего вниз по позвоночнику. — Ладно, все понятно. Я тогда пойду. Спокойной ночи. Аль-Хайтам смотрит на него нечитаемым взглядом, прежде чем обронить ответное пожелание добрых снов. Кавех выходит в коридор и проходит в противоположную дверь. Спальня, которую ему выделили на эту ночь, воистину прекрасна. Напротив кровати — глазомер подсказывает, что она больше, чем кинг-сайз, — висит плазма со смарт тв. Истинное удовольствие для тех, кто привык засыпать не в тишине, а под какую-то дичь из интернета. Кавех щелкает пультом, выбирает в списке «ютуб» и находит нужный канал с кинообзорами. Зачем смотреть фильмы, если рядом нет того, с кем можно обсудить его в процессе? Кавех забирается под одеяло и не удерживается от блаженного стона, раскидывая руки и ноги в разные стороны и не ударяясь ими при этом о стену. После общажной кровати с продавленным матрасом и единственной спрессованной в ничто подушкой эта кровать ощущается райским облачком, слезать с которого не хочется от слова «совсем». Без шуток: Кавех не отказался бы провести всю оставшуюся жизнь, нежась под легким, но плотным одеялом и в горе подушек. Если бы спальня находилась не рядом с хайтамовской, можно было реализовать это желание — правда, не требовалось особых стараний, чтобы остаться незамеченным в не особо людном месте. Тем более Рима сама рассказала, что гостевое крыло пустует тучу времени. Кавех поворачивается набок и прижимает колени к груди, подгребая к себе все одеяло и превращаясь в маленький теплый калачик. О себе напоминает лежащий на прикроватной тумбочке телефон. Экран вспыхивает от нового уведомления, и Кавех мысленно дает себе по лбу, что совсем забыл про Чайльда, который наверняка извел себя треволнениями от приглашения на свидание от своего единственного и неповторимого. Но тот оказывается живее всех живых и, наоборот, сомневается в живучести своего друга. Кавех усмехается сообщению «ты там случаем не помер», сопровожденному стикером с озадаченной лисой, вглядывающейся в лупу, и нажимает на кнопку звонка, после зажимая телефон между ухом и подушкой. — Чувак, хвала всему сущему, ты в порядке! — раздается из динамика радостно-облегченный восклик Чайльда. Кавех морщится от неожиданной громкости и тянется к нужной кнопке, чтобы сделать потише, когда Чайльд снова набирается тревожности и сбивчиво тараторит: — Или тебя держат в заложниках, и этот звонок — попытка похитителей создать видимость, что все в норме? Кавех, если ты не можешь говорить прямо, моргни три раза. Ой, то есть, скажи кодовое слово. Например, «пиздюк». Его же можно ненавязчиво ввернуть в разговор с другом, верно? — Пресвятой Бах, если бы я сейчас находился в заложниках, я бы предпочел остаться здесь навеки, — фыркает Кавех. — А «здесь» — это где? Я просил общажного коменданта маякнуть мне, когда ты вернешься к себе. И он так мне и не написал. — Во-первых, когда ты успел закорешиться с комендантом настолько, что он выполняет обязанности твоего личного шпиона? А во-вторых, как ты это сделал? Этот старпёр Азар ненавидит студентов больше, чем… Ну, короче, очень сильно ненавидит. Примерно так же, как я Аль-Хайтама в первые дни знакомства. — Ага! Значит, у вас все неплохо продвигается? — соскакивает с ответа Чайльд, уводя разговор в другую сторону. — Можно и так сказать. Отвечая на твой последний вопрос: я как раз дома у Аль-Хайтама. — В одиннадцать вечера? В том шикарном шато? У вас всё вот прям настолько неплохо? — Эй! — крикливо возмущается Кавех. — Ты о чем вообще думаешь, придурок? — О том, что ты каким-то раком отхватил себе богатого папика и теперь греешься у него под боком в постели. Аль-Хайтам, если ты там, привет! — голосит Чайльд. — Агрх. Нет его тут. Я лежу в отдельной спальне. И он мне не папик — как минимум по той причине, что он младше на два года. — Скрываете свои отношения от его родителей? — Их здесь тоже нет. А вообще, угомонись уже. Я просто приехал, чтобы мы порепетировали. И его экономка уговорила меня остаться, ведь завтра мы планируем заняться тем же. — Могли бы заняться чем-то более интересным, чем музыкой. Пальцы там, конечно, тоже нужны, но не для перебирания струн и клавиш. — Фу, что за пошлости! Не перекладывай на меня свой спермотоксикоз, повелитель кожаных флейт без инструмента, — недовольно бурчит Кавех, плавно подводя к теме, из-за которой, собственно, он и набрал Чайльда. — Что там с твоим Чжун Ли? Пардон, но я не осилил все твои сообщения. В трубке шелестит прерывистый вздох, и слышится приглушенный расстоянием скрип компьютерного кресла. Чайльд еще немного собирается и, наконец, говорит: — Если коротко, то он позвал меня на ужин. Звучит достаточно безобидно. Но если же рассказывать не коротко, то… Ресторан находится в том же квартале, что и его квартира. Только не спрашивай, откуда я знаю, где он живет, — еще успеешь обвинить меня в сталкерстве. Но не важно. Ресторан рядом с домом. Это ведь что-то значит, да? Вдруг он планирует закончить вечер у себя? Мне стоит рассчитывать на то, что кто-то из нас может оказаться без штанов? Или я слишком многого жду? Еще в середине словесного потока у Кавеха рождается ответ на самый последний озвученный вопрос. Будь он на месте Чайльда, обязательно бы думал так же — о возможном продолжении. Ведь все так стройно складывается: обоюдный интерес, полученное, а не выданное приглашение на свидание, близость ресторана к дому… Да, Кавех бы точно рассчитывал на продолжение. Но если смотреть с точки зрения стороннего наблюдателя, у Кавеха другое мнение. Чжун Ли определенно занятой человек. И старый — в том смысле, что в его возрасте уже не хочется особо напрягаться. Кавеху вот лишь слегка за двадцать, а ему уже периодически влом таскаться куда-то, когда можно собраться дома или хотя бы у дома. Да и вообще вся его жизнь последние годы преимущественно вертелась вокруг нескольких точек — консерватории, общежития, книжного магазина и студии Radio France. Но Кавех не решается припечатывать надежды Чайльда булыжником суровой правды и выбирает более обтекаемые формулировки. — М-м, смотри. Не могу знать, что в голове у твоего Чжун Ли. Но я бы особо не ждал, что он решит переспать на втором свидании. При этом! — с нажимом произносит Кавех, слыша расстроенный скулеж Чайльда. — При этом я бы не списывал со счетов подобное развитие событий. Поэтому я бы подготовился на случай, если все-таки ему приспичит залезть тебе в трусы. Но не ждал бы. Просто чтобы не разочароваться, если этого не произойдет. А если случится… Восторга при минимуме ожиданий как будто должно быть больше. — То есть, — Чайльд шумно сглатывает, — мне нужно подготовиться? — Лишним не будет, — соглашается Кавех и зарывается носом в одеяло. У огромных каменных дворцов есть один незначительный минус: в них холодно. Это не ощущается, пока ты двигаешься и что-то делаешь, и прошибает только в момент, когда лежишь в кровати и большая часть тела находится под теплым одеялом. — Оке-е-ей, — тянет Чайльд воодушевленно. Скачки его настроения настолько резвые, что у Кавеха закрадывается смутное подозрение, что кому-то пора бы наведаться к специалисту. Исключительно для профилактики и, возможно, преждевременной диагностики чего-то серьезного. — А ты завтра у Аль-Хайтама, верно? До скольки примерно? Мне точно понадобится дружеская поддержка, пока я буду с Чжун Ли. — Вы встречаетесь завтра? В воскресенье? — Да. Договорились на шесть вечера. Кавех прикрывает глаза и сглатывает горький вздох, чтобы он не донесся до ушей Чайльда — если бы услышал, точно расстроился. В воскресенье никто не устраивает свидания с продолжением. Особенно преподаватели, у которых на следующий день пары. — Я должен освободиться около восьми. Но постараюсь уговорить Аль-Хайтама начать пораньше, чтобы быть на связи с самого начала вашего свидания. Уговор? — Забились! — подтверждает Чайльд радостно. — Тогда до завтра! — До завтра, — вторит ему Кавех. — И подумай все же над моими словами о более рациональном использовании пальцев! — успевает выкрикнуть Чайльд до завершения звонка. Кавех горестно воет в подушку. Когда-то он читал, что сон частично состоит из той информации, что мозг обработал перед «выключением». Спаси его все музыкальные боги от сюжетов, навеянных словами Чайльда! Он не переживет, если ему приснится Аль-Хайтам, который своими длинными узловатыми пальцами будет разрабатывать… О, нет. Это уже началось. Кавех резво усаживается в постели, нашаривает отброшенный в сторону пульт, делает звук телевизора громче и активно всматривается-вслушивается в происходящее на экране. Он не уснет до тех пор, пока его мозг не загрузится валом другой информации. План работает. Кавех не помнит, в какой момент его отключило. И снов ему никаких не снилось. Ночь проходит короткой темной вспышкой, будто он моргнул — и за окном уже утро. Позднее утро, если верить часам. Кавех нехотя выпутывается из одеял и долго стоит у кровати, не зная, что правильнее — застелить постель или оставить, как есть, чтобы потом беспорядок убрала Рима. Выбирает все-таки первое, не желая казаться расхлябанным неряхой, и выскальзывает в коридор. Дверь Аль-Хайтама закрыта. Кавех прикладывается к ней ухом, силясь расслышать звуки чужого присутствия — вдруг он спит или вовсе не в комнате. Ни шороха. Кавех недовольно кряхтит, смиряясь с мыслью, что придется одному спускаться на первый этаж и переживать новую волну смущения от внимания со стороны Римы. Кажется, он действительно ей очень понравился: когда он благодарил ее за горячую ванну, она настойчиво рекомендовала ему еще выпить ромашкового чаю для лучшего сна, а после выспрашивала, что он любит есть на завтрак, чтобы она приготовила нужное. С дорогой до кухни, прилегающей к столовой, Кавех расправляется почти на ура, зависая лишь на одном из поворотов. Но там не оказывается Римы — только Аль-Хайтам, меланхолично помешивающий ложкой в чашке и уткнувшийся в книгу, за столом. — Доброе утро, — прокашлявшись, привлекает к себе внимание Кавех. Аль-Хайтам бросает в его сторону короткий взгляд и поджимает губы: — Доброе, — произносится сквозь зубы. — Я все-таки проспал завтрак, да? — деланно весело уточняет Кавех. — Нет, — говорит Аль-Хайтам, смотря строго в книгу. Глаза у него замирают на одной точке и не спешат дальше по строчкам. — Я дал Риме выходной, и она поехала в город к родным. Так что завтрак будет скромный. Есть хлопья, мюсли, шоколадный пудинг и фрукты. И я могу сделать омлет, если хочешь. Но за его качество не ручаюсь. Кавех присаживается на стул напротив Аль-Хайтама и внимательно изучает его лицо. Тот все еще пялится в книгу, слегка прищурив внешние уголки глаз, словно удерживая норовящий сорваться фокус внимания. Кавеха заботят две вещи. Первая: зачем Аль-Хайтам выставил — другого слова не подобрать — Риму из дома? Вторая: предложение приготовить завтрак. Образ стоящего у плиты Аль-Хайтама вызывает шок. Факт, что стоять у нее он собирался ради него, Кавеха, вызывает убойную дозу шока, вызывающую паралич мозга, который в предсмертной агонии выплевает изо рта: — Хочу омлет. Аль-Хайтам надолго опускает веки и трет пальцами переносицу, как будто жалея, что вообще предложил. — Хорошо, — наконец оживает он и поднимается со стула. Кавех в зачарованном ступоре наблюдает, как он достает из холодильника яйца и молоко, а из кухонного шкафчика — две миски и венчик. Как раскладывает все на столешнице. Как отточенными движениями разбивает скорлупу ножом и отделяет желтки от белков. Как наскоро взбивает яйца с щепоткой соли и смешивает между собой содержимое мисок. Как разогревает сковороду на огне. Как ловко переворачивает лопаткой подрумянившийся с одного бока омлет. Как ставит тарелку с готовым завтраком на стол. Честно, Кавех мог бы смотреть на это все вечно — причем желательно, чтобы смотреть можно было из божественной кровати, по которой он успел соскучиться за это время. Ему никогда раньше не готовили. В доме у тёти действовало святое правило: каждый Кавех сам за себя — и он там был единственным Кавехом. Поэтому готовил, стирал и убирался всегда он. И сейчас до боли в груди было приятно получить такую банальную толику заботы — еще и от человека, который ранее вызывал только болезненный сумбур в голове. Поэтому Кавех с максимально возможной искренностью улыбается и говорит: — Спасибо. — Угу. — Аль-Хайтам не садится обратно на свое место, и Кавех озадаченно склоняет голову. — Чай или кофе? — Кофе. — Сахар, молоко, сироп? — Просто кофе. Аль-Хайтам кивает, как бы принимая пожелания, и отходит к кофемашине, сразу же вбивая нужные настройки на кнопочной панели. Пока он там возится, Кавех берется за вилку и отправляет в рот первый кусок. То ли работает магия места, то ли продукты волшебные, то ли еще что-то — но омлет потрясающий. Не похожий ни на что из того, что Кавех раньше ел. Плотный, но воздушный и тающий на языке. И будто чуть пряный — буквально последней ноткой в послевкусии. Кавех и не замечает, как в мгновение ока, раньше, чем Аль-Хайтам заканчивает с кофе, тарелка пустеет. — Ты… быстрый, — растерянно замечает Аль-Хайтам, прежде чем забрать тарелку. — Может, хочешь чего-то еще? Кавех прикусывает губу и стыдливо отводит взгляд в сторону. Если вчера желудок не особо горел желанием принимать еду, то сейчас он очень даже настроен на поглощение всего съестного в мире. И раз уж предлагают, Кавех не будет сопротивляться. — Не отказался бы. — Меню прежнее. Хлопья, пудинг?.. — И то, и другое? И еще мюсли, если они в батончике? — Понял. Кавех уминает все так же быстро, как и омлет, шлифуя напоследок завтрак кофе. И даже сидящий напротив Аль-Хайтам, задумчиво постукивающий себя пальцами по губам, не доставляет дискомфорта, хотя обычно Кавеху неуютно, если кто-то смотрит, как он ест. — У тебя нет проблем с питанием? — спрашивает Аль-Хайтам, когда, опустев, чашка Кавеха приземляется на стол. — С чего ты это взял? — морщится Кавех, запуская указательный палец в баночку пудинга и собирая со стенок остатки. — Я просто спросил. — Нет у меня никаких проблем, — слегка холодея голосом чеканит Кавех. — Хорошо. Значит, не нужно переживать, что ты можешь упасть в голодный обморок на выступлении или даже не выйти на сцену от переедания. — А ты переживаешь? — цепляется за слова Кавех и пораженно замирает с зависшим у рта пальцем. — Конечно, нет, — отфыркивается Аль-Хайтам, всплескивая одной рукой. А затем, вызывая у Кавеха нехорошее предчувствие, далеко не первое за прошедшие сутки, добавляет: — Так же как у тебя нет проблем в отношениях с едой. Кавех трясет головой, словно это поможет выбросить из нее непрошенные мысли. Они все равно заседают, вгрызаясь в мозг крючковатыми лапками и непоколебимо удерживаясь на месте. Кавеху только и не хватало, чтобы Аль-Хайтам устроился в еще одной части его черепной коробки. Как будто других проблем не было. — Давай начнем сегодня пораньше. Можем прямо сейчас. Если у тебя нет других планов, разумеется, — переключается на насущные дела Кавех, уже чистыми пальцами массируя гудящие от переизбытка мыслительной деятельности виски. — Отлично. Думал предложить тебе то же самое, когда ты закончишь есть. Только переоденься сначала, — говорит Аль-Хайтам, поднимаясь из-за стола. — А что не так с одеждой? Она вроде не мешает играть. И ее все равно отправлять в стирку. Переоденусь, когда буду собираться домой. Аль-Хайтам выразительным взглядом скользит по растянутой футболке с пирамидальной призмой, превращающей белый луч в радугу, — обложкой самого популярного альбома Pink Floyd — и мягким пижамным штанам. — Одежда создает нужный настрой. Мне нужно, чтобы мы были собраны. — О Бо-оже, — вымученно стонет Кавех. — Я только решил, что ты стал душкой, как ты все испортил своими заморочками. Аль-Хайтам игнорирует замечание, бросая напоследок: — Буду ждать тебя в своей комнате. — А что делать с посудой? — кричит ему вдогонку Кавех. — Положи в мойку, что ты как маленький, — так же кричит Аль-Хайтам, удаляясь. Кавех рассерженно мычит в пустоту кухни. Ладно, не такая уж и большая плата за, в общем-то, идеальные — во всех смыслах — выходные. Оставалось только пережить вторую часть репетиции — и все. И не может быть сомнений: она пройдет еще лучше, чем первая. Просто предчувствие.