соль-диез минор.

Кавех заваливается в общежитие вымотанным донельзя. Забавно, что дело не в изнуряющей репетиции, которая в итоге длилась не пять, а семь часов — с одиннадцати утра до шести вечера. С ней-то все было поразительно в порядке: если раньше количество критических замечаний Аль-Хайтама увеличивалось в геометрической прогрессии, то теперь они с такой же скоростью исчезали одно за другим. А вот что было не в порядке, так это Чайльд — и его внезапно проснувшаяся подростковая нервозность. Первое сообщение от него Кавех получил еще за час до начала свидания с Чжун Ли. И почувствовал себя в какой-то драмеди вроде «Бестолковых», потому что Чайльд спрашивал совета, что ему надеть, завалив диалог десятком фотографий с вариантами луков. Чтобы не отрываться от репетиции и не будить затихшее лихо по имени Аль-Хайтам, пришлось не глядя ткнуть в рандомную цифру. Кавех не корил себя за недостаточную вовлеченность, худшим другом он от этого не стал — Чайльд обладал суперспособностью выглядеть потрясающе в любых шмотках. Даже если его одеть в драный мешок из-под картошки, все вокруг посчитают, что это новая коллекция Gucci, а не выуженная из помойки тряпка. Да и чего уж там: в гардеробе Чайльда не водилось хуевой одежды — только тяжелый и стильный люкс, сочетающийся между собой, как ты его ни комбинируй. Затем посыпался ворох тревожных сообщений — за десять минут до свидания. Чайльд мялся у дверей нужного ресторана и не мог решиться — зайти сейчас и выдать свое нетерпение, оказавшись на месте заранее, еще немного подышать на воздухе и прийти ровно в оговоренное время, показав себя непунктуальным, или же вовсе немного опоздать, подогрев к себе интерес, мол, он такой занятой, но нашел время на встречу. Кавех наскоро отписался, что не стоит придавать значение настолько мелким деталям и что лучше подождать Чжун Ли за столиком, раз Чайльд уже приехал. А затем задумался: неужто кто-то продумывает свое поведение на свиданиях вот так дотошно, вкладывая в каждое действие и поступок некий сигнал? Бред какой-то. Самый же ад начался после шести, когда Кавех, поспешно собравшись и распрощавшись с Аль-Хайтамом, отправился на железнодорожную станцию, чтобы вернуться из Версаля в Париж. Складывалось ощущение, что Чайльд, сидя в ресторане, без устали наяривал под столом — клавиатуру на экране телефона. Вперемешку шли какие-то случайные факты о Чжун Ли — например, что он не любит морепродукты, — вопросы в духе «о чем с ним лучше поговорить?», сиюминутные восторги а-ля «он коснулся моей руки!» и бессвязные наборы символов, букв и эмодзи. Кавех не знал, как реагировать на большинство сообщений. А Чайльд периодически требовал хоть какого-то отклика. Поэтому Кавех с усердием во все вчитывался и где-то ляпал плюс-минус подходящие ответы и стикеры. Он настолько втянулся в переписку, неотрывно глядя в диалог, что чуть не попал под колеса машины, ступив на пешеходный переход на красный. Благо французские водители обладали поразительной внимательностью, а заодно и чувством такта — ему просто резко и долго просигналили, дополнительно поморгав фарами. Отвлекся ли после этого Кавех от Чайльда? Нет. Весь путь до дома он по-прежнему усердно исполнял роль поддерживающего лучшего друга. Под конец буквально врос в чужие переживания, будто это он находился в квартире недоступного, как небожитель, мужчины-мечты, а не кто-то другой. Возможно, ему стоит походить на психологические курсы или тренинги, чтобы прикрутить эмпатию и не падать в эмоции других людей, как в бездонную яму, выбраться из которой сложнее, чем… да что-либо, в общем-то. Кавех плюхается ничком на общажную кровать, ёрзает на месте и устало трет лицо ладонью, тяжело вздыхая. М-да, после ночи во дворце Аль-Хайтама собственная постель чудится холодным твердым валуном. Все-таки к хорошему слишком быстро привыкаешь. Кавех даже задумывается, не напроситься ли как-нибудь снова, но вспоминает: остается ровно неделя до первого конкурсного этапа. Можно, конечно, надавить Аль-Хайтаму на слабое место — предложить внеплановую репетицию, но вряд ли он одобрит идею. Во-первых, он уже успел прочитать ему лекцию о пользе сна и необходимости быть в следующий понедельник максимально отдохнувшим. А позднее возвращение домой накануне конкурса не повлияет положительно на количество сна. И во-вторых, Аль-Хайтаму явно не по душе, что на его личной территории ошивается некто посторонний. Обидно, конечно. Кавех бы не отказался понежиться еще хотя бы часочек в королевском ложе под парой одеял и мягких покрывал, перед этим напившись чаю и приняв горячую ванну. Но единственное, что ему остается — тешить себя воспоминаниями о лучшей жизни, которая ему не светит. Разве что самую малость — есть ведь еще второй этап конкурса, к которому тоже нужно будет готовиться. Если они с Аль-Хайтамом в него пройдут. Впрочем, переживать за это нет смысла. У них действительно получилось сработаться. За оставшуюся неделю они отточат исполнение лучше, чем до идеала. Будь Кавех в жюри, он бы уже присудил им место в десятке лучших, отправляющихся в следующий тур. Или даже сразу пустил их в финал — на сцену в Бургенланде. Потому что Аль-Хайтам играет потрясающе. И он сам играет потрясающе. Они вместе потрясающи. Другие пианисты и скрипачи им не ровня — как бы Кавех ни восхищался тем же Тигнари, но это правда. Дуэт из двух сильнейших студентов — все равно что мета-колода Сайно в его любимом «Священном Призыве Семерых»: бьет на поражение. Кавех переворачивается на бок и притирается щекой к подушке. Мысли плавно оттекают от Чайльда в сторону Аль-Хайтама, а на губы липнет улыбка. Поразительно. Почти две недели они разыгрывали жуткую тактическую партию, борясь друг с другом, а потом вдруг звезды на небе сошлись — и вот они уже команда. Всего-то и потребовалось, что внушительно проораться, побыть на расстоянии несколько дней и затем поговорить без обиняков. Видимо, начать стоило иначе — не воспринимать Аль-Хайтама врагом и открыто обозначить собственную позицию. Но Кавех вроде бы так и сделал?.. Объяснял свою точку зрения, искал компромиссы, шел на уступки. Аль-Хайтам же такого не делал, руководствовался лишь одному ему известными принципами и правилами. А сейчас почему-то изменил подход, впрочем частично оставшись прежним собой. Кавех достает телефон. Экран уведомлений пуст — Чайльд затих после того, как отписался о своем местонахождении из ванной квартиры Чжун Ли, куда ушел «помыть руки». Кавех разворачивает мессенджер и выискивает нужный диалог. Они с Аль-Хайтамом толком не переписываются. Даже не так: они вообще не переписываются. Последним сообщением значится расписание репетиций, которое Аль-Хайтам составил еще после их первой встречи. И больше ничего. Кавех тапает по кружочку аватарки и долго всматривается в фотографию. Это определенно вырезка с какой-то общей фотографии вроде тех, что делали на ознакомительных встречах с консерваторией для первокурсников. Аль-Хайтам на ней задумчиво косит взгляд в сторону — не то на спикера, не то на окно, — а позади него размытые открытой диафрагмой силуэты других людей. Кавех задается вопросом: что же у Аль-Хайтама творится в голове? Все эти перемены в поведении, странные реакции, подобие мягкости в словах и интонациях… Если бы Кавех был совсем поехавшим, он бы диагностировал ему какую-нибудь биполярку. Не то чтобы Кавех эксперт в психиатрии, но те скудные и поверхностные знания о заболевании, которые у него имелись, неплохо так коррелируются с перепадами настроения. Хотя пограничное расстройство тоже натягивается на Аль-Хайтама… Кавех закатывает глаза, поражаясь собственному идиотизму. Пора заканчивать с чтением статей по психологии и попытками высмотреть что-либо в окружающих, так и до самодиагностики и назначения себе рецептурных таблеток недалеко. Странности Аль-Хайтама явно вызваны чем-то более приземленным. Может, кто-то взрослый и адекватный пояснил ему за жизнь и указал, что неприемлемо давить на кого-либо? Или он, как герой Джима Керри в «Всегда говори “да”», посетил семинар по саморазвитию и заключил схожее соглашение, заключающееся в том, чтобы быть терпимее к окружающим и более угодливым? Ну, или в крайнем случае он начал ходить в церковь и чтить библейские заповеди? Честно — хуй его знает. Да и не так уж важно понимать первопричину изменений, главное, что теперь у них все нормально-продуктивно-эффективно. И Кавех даже с некоторым предвкушением ждет завтрашней репетиции.

***

Если раньше встречи с Аль-Хайтамом ощущались вынужденной мерой и каторгой, как отметки у надзирателя после условно-досрочного освобождения, то теперь Кавех правда их ждет. Живет от одной до другой, как среднестатистический человек существует от выходных до выходных. Кавех с нетерпением отсчитывает минуты до конца пары, толком не вслушиваясь в речь преподавателя и наигрывая на автомате композицию, которую у него попросили. Срывается с места первым, едва объявляют конец занятия, и несется по привычному маршруту к заветной аудитории. Она пустует — сейчас только середина дня, и Аль-Хайтам еще занят своими учебными делами. Но Кавех все равно приходит, потому что у него-то никаких других планов на сегодня нет. Есть вообще-то некоторые обязательные штуки, но он может сделать их и здесь, сидя за партой в ожидании Аль-Хайтама. Кавех достает из рюкзака нотную тетрадь с заложенными внутрь листами с рисунками и карандаш. Под рукой нет ноутбука, но он на глаз может накидать примерную композицию, а вечером уже прогнать ее через программу и скорректировать звучание под нужные инструменты. Кавех подходит к окну, прижимает к стеклу рисунок, затем находит пустую страницу в тетради и накладывает ее сверху, чтобы полупрозрачной грифельной линией перенести изображение орла на нотный стан. Он проделывает это с двумя эскизами — так и не определился, какой лучше подойдет в итоге. Усаживается за парту, забравшись с ногами на стул, склоняется над бумагой и принимается заполнять волнообразными закорючками лист, ориентируясь в первую очередь на визуальное соответствие черновым линиям, а во вторую — на звучащую в голове мелодию. Его знакомство с музыкой произошло более двадцати лет назад. В доме — настоящем, родительском — хранилось множество нот. Мать играла на фортепиано — не профессионально, а для себя. Кавех часто сидел подле нее за инструментом и с восторгом наблюдал, как непонятные символы благодаря ее рукам превращались в прекрасные мелодии, от которых хотелось то весело танцевать, то грустно плакать, то просто молчать и слушать. Ему было что-то около четырех, и для поступления в музыкальную школу он не дотягивал, но с рвением бросился изучать основы сольфеджио. Мать помогала, а отец, далёкий от Шопенов и Моцартов, ласково подтрунивал, что в их семье завелся будущий Паганини. Наверное, именно из-за этих шуток Кавех в итоге и выбрал скрипку, оставив клавишные матери. И не зря — после они часто музицировали вдвоем по вечерам, если она не была занята чем-то еще. Но даже когда у нее не находилось времени, Кавех все равно проводил каждую возможную минуту с инструментом. Музыка настолько влилась в его жизнь, что в какой-то момент у него отпала необходимость в том, чтобы что-то слушать. Ноты на бумаге сами по себе воспроизводились в голове, стоило только на них взглянуть. Это умение казалось вполне естественным. Если ты умеешь читать, то достаточно увидеть текст, чтобы слова прозвучали в подсознании. Почему с нотами должно быть иначе? Но учеба в музыкалке, а затем и в консерватории показала: не все так умели. По крайней мере, не со всеми инструментами. Тигнари вот удивлялся, как Кавеху удается читать чужие партии так хорошо, будто его инструмент не скрипка, а, например, флейта или труба. Вот и сейчас Кавеху не нужны вспомогательные костыли — выходящая из-под руки симфония вовсю играет в помещении, неслышная для кого-либо, кроме него. Он настолько увлекается сочинением, что упускает, как стрелка настенных часов делает пару оборотов, а в аудиторию, мягко ступая, заходит Аль-Хайтам. — Учишь партию? — вместо приветствия роняет Аль-Хайтам, сбрасывая с плеча сумку на соседнюю парту. Кавех резко захлопывает нотную тетрадь и прижимает ее к груди, как самое дорогое и сокровенное, такое, к чему доступ остальным — особенно Аль-Хайтаму — закрыт. — Интересный способ, — как ни в чем не бывало продолжает тот, присаживаясь рядом со своими вещами. — Никогда не пробовал воспроизводить ноты по памяти на бумаге. Предпочитаю учить все руками за инструментом. — Я ничего не учу, — огрызается Кавех больше по привычке, нежели от реального раздражения. — А что ты тогда делаешь? — хмурится Аль-Хайтам. — Не твоего ума дело. — Погоди, — не унимается Аль-Хайтам. Щурится неверяще и скептично, как атеист на воскресной службе. — Ты сочиняешь что-то? Без инструмента и метронома? Просто в голове? Кавех поджимает губы и отворачивается, сильнее стискивая тетрадь. — Это же бессмысленно. Там наверняка ошибок больше, чем в выступлениях первогодок в середине начального цикла. Потратишь больше времени на правки, чем на сочинение. — Хочешь проверить? — с вызовом выплевывает Кавех. — Мы вряд ли сейчас найдем оркестр, готовый исполнить что-либо с листа. Но можем после репетиции заглянуть ко мне в общагу, чтобы я забил ноты в Music Maker и ты убедился — звучит отлично. — Там еще и не только скрипка? — удивленно вскидывает бровь Аль-Хайтам. — Не только. Это симфония на несколько инструментов, — зачем-то поясняет Кавех. — Из головы. Немыслимо. Ни за что не поверю, что ты вот так просто можешь выдать целую симфонию. — Ты вроде как учишься на фортепианной импровизации. Должен знать, что музыка запросто рождается с ходу, если в мозгу достаточно извилин и они не прямые. — Да, но у студентов курса хотя бы есть инструмент. И он один. — Скажем так, у меня есть другие вспомогательные методы для сочинения. — Какие же? — заинтересованно подается вперед Аль-Хайтам, удерживаясь руками за край парты. — Не важно, — отмахивается Кавех, подхватывая за лямку с пола свой рюкзак и пряча в него тетрадь. Поворачивается к Аль-Хайтаму и смотрит прямо, не отводя взгляда, полного не потухшего вызова. — Важно то, что с нотами все в порядке. Да, со стопроцентной вероятностью ошибки есть, но они не такие критичные, как ты думаешь. И я готов доказать это через тройку часов. Ты в деле или сольешься? — В деле, — с поразительной легкостью хмыкает Аль-Хайтам. А затем, недобро сверкнув глазами и дернув уголком губ, добавляет: — Но для интереса не хватает какой-то ставки. Что получит победивший в споре? — А это разве спор? — в слабом недоумении уточняет Кавех, подбираясь и скрещивая руки на груди. — Разве нет? Ты хочешь доказать мне, что способен сочинять партии для оркестра без оркестра. Я же хочу доказать, что ты себя переоцениваешь и что твои записи — пустышка. Похоже на спор, мне кажется. — Окей. Тогда спорим на… Кавех задумывается. Как и с Чайльдом, он с Аль-Хайтамом не на равных. Деньги, какие-то услуги или что-то в этом роде за ставку не сойдут. Самым логичным кажется выбрать самую очевидную награду для победителя. — Желание. Это определенный риск. Содержимое черепной коробки Аль-Хайтама по-прежнему загадка. Мало ли что ему взбредет в голову — вдруг вспомнит про уборку в «специальном костюме». Но у Кавеха припасен туз в рукаве. Аль-Хайтам не видел, что именно было в нотной тетради. А в ней помимо сырой орлиной симфонии, в которой точно есть ошибки — и, возможно, достаточно грубые, ведь в ней даже не распределены инструменты, — хранятся и более старые сочинения. Те, что отшлифованы до последней ноты. И которые, кстати, уже лежат на ноутбуке в сохраненных файлах. Можно будет притвориться, что он забивает в программу одно произведение, а включить на самом деле другое. Да, ход нечестный, и Кавеха замучает совесть, но… Почему бы не попробовать провернуть обманный маневр? Это шанс утереть Аль-Хайтаму его привередливый и якобы всезнающий нос и заодно получить с этого самого носа какой-нибудь ништяк, который придумается позже. — Меня устраивает, — кивает Аль-Хайтам и протягивает ладонь для рукопожатия, скрепляющего спор. Кавех нахально улыбается и пожимает ее со всей возможной силой, демонстрируя безоговорочную уверенность в победе. — Тогда давай начинать репетицию. Не терпится поскорее доказать, что ты умеешь ошибаться в суждениях. Никто из них не торопится разрывать рукопожатие. Кавех косит взгляд на сплетенные ладони и осторожно выпутывает пальцы из чужой хватки. Рука Аль-Хайтама так и зависает в воздухе, словно он впал в ступор. Кавеха ослепляет вспышкой запоздалого озарения — они впервые касались друг друга. В первую их встречу Аль-Хайтам проигнорировал рукопожатие, а потом как-то не было повода — ни трогать за плечо для привлечения внимания, ни толкаться в коридорах, ни отвешивать игривые подзатыльники. Ни для чего. Такое дистанцирование на тактильном уровне казалось правильным. Они не друзья, даже на знакомых не тянут — просто два человека, которых свели обстоятельства и которые разойдутся в разные стороны, когда закончится канитель с конкурсом. Зачем привязываться в мелочах? А Кавех мог. Какие-то незначительные нюансы вроде тех же касаний крепко привязывали его к людям. Все, что входило в его личное пространство, оттуда обычно уже не выходило. А один из доступов в него был как раз через прикосновения. Рукопожатие сложно назвать чем-то интимным и заставляющим внутренне трепетать, но сейчас Кавеха слегка потряхивает, а на тыльной стороне ладони фантомно ощущается прохлада чужих пальцев. Он резво подскакивает со стула и отходит на пару шагов, восстанавливая приемлемую дистанцию — хотя бы физическую. — Есть предложение. Заканчиваем репетицию, когда безошибочно отыграем сонату три раза, — говорит Кавех, поворачиваясь к Аль-Хайтаму спиной и копошась с замочками на скрипичном чехле. — Три раза подряд? — отмирая, хмыкает Аль-Хайтам. Крышка фортепиано за спиной стучит о фронтальную стенку инструмента, а затем под чужим весом коротко скрипит кожа табурета. — Опять усложняешь условия? — вопросом на вопрос отвечает Кавех, рефлекторно закатывая глаза. Аль-Хайтам этого не видит, но наверняка чувствует, что пустил рябь по озеру раздражения. — До конкурса осталась ровно неделя. Хочется быть уверенным, что все будет идеально, в каком бы состоянии ты ни находился. Кавех разворачивается на пятках и до побелевших костяшек стискивает шейку скрипки. Струны отрезвляюще болезненно впиваются в кожу. Время пререканий давно закончилось, но ему нужно знать… — Почему ты акцентируешь внимание именно на моем состоянии? Аль-Хайтам откидывает голову назад, небрежно поправляя челку пальцами, чтобы видеть Кавеха четко, а не из-под завеси волос. Выражение лица у него нечитаемое, впрочем, как и большую часть проведенного вместе времени. — Все очевидно: ты эмоционально зависимый. Твое состояние влияет на то, насколько хорошо пойдет исполнение. В тот день, когда ты сорвался, ты играл отвратительнейше из-за переживаний о своих проблемах и скопившегося раздражения. А в выходные все прошло почти идеально, ведь ты находился в комфортных условиях и был спокоен. Но что будет в следующий понедельник? Вдруг ты опять заведешься из-за какой-то мелкой неурядицы и не совладаешь со своими эмоциями? Нам такое не нужно. Поэтому сейчас я специально вгоняю тебя в стрессовые условия, чтобы ты постарался справиться. Кавех неотрывно смотрит на Аль-Хайтама и все больше хмурится с каждым произнесенным словом. Все именно так, как ему и говорят: он не умеет абстрагироваться от внешних факторов. Ну, частично это получается, но совсем уж критические ситуации — которые иногда валятся одна за другой — действительно выбивают его из колеи. И даже расставление приоритетов не помогает переключить фокус внимания с проблем на нечто важное. Кавеху даже не хочется злиться на Аль-Хайтама. Тот вроде как… подмечает его слабые стороны и пытается помочь ему стать лучше. — Значит, три идеальных исполнения подряд, — заключает Кавех, подбирая смычок и закидывая скрипку на плечо. Аль-Хайтам на его готовность легко улыбается и выпрямляется за инструментом, готовясь начать первый прогон. Кавех робко улыбается ему в спину, опуская взгляд на гриф и занося руку со смычком. К его удивлению, они слету плавно проносятся по мелодии, как если бы играли вместе Бетховена изо дня в день на протяжении десятка лет. Каждый незначительный скачок по темпу предугадывается, и остается возможность своевременно подстроиться. Кавех наслаждается каждой секундой и каждым звуком, мысленно рисуя их дуэт на сцене — в концертных черных фраках, в свете софитов и под завороженными взглядами жюри. Уверенность в успехе будущего выступления крепнет, когда второй прогон тоже заканчивается успешно. Еще один — и репетиция закончится. Гораздо быстрее, чем все предыдущие — особенно вчерашняя, когда Аль-Хайтам толком не давал передышек и гонял его по произведению до посинения. Но третий прогон обрывается на середине. Аль-Хайтам ударяет пальцами по аккорду до минор септ и резко поворачивает голову в сторону Кавеха. Взгляд у него максимально хмурый, как небо за окном. — Ты хочешь есть. Аль-Хайтам говорит убийственно серьезно. Смотрит так же — словно дотошная бабушка-наседка, определившая жертву своей беспрецедентной заботы. Кавех мысленно произносит ответ: «Нет, я не голоден». Но слышит Аль-Хайтам в итоге только согласие китов, урчащих в чужом животе. — Не хочу, — все же пытается перебить их Кавех. — Тогда что это? К нашему дуэту решил присоединиться твой желудок? — саркастично фыркает Аль-Хайтам. — Я на интервальном голодании. Все в норме, — продолжает противиться Кавех, прижимая предплечье к животу в жалкой попытке утихомирить голосящих млекопитающих. И вот понадобилось же им подать голос сейчас. Да еще и такой громкий — во время игры Кавех его даже не слышал. — И какие интервалы ты соблюдаешь? Когда ты последний раз ел, Кавех? Только не говори, что у меня дома. Это было около суток назад. Тяжелый вздох они делят на двоих. Кавех поджимает губы и отводит взгляд. Повторяет упрямо: — Все в норме. Давай вернемся к репетиции. Аль-Хайтам качает головой как бы жалостливо. Словно действительно переживает, как и сказал вчера за завтраком. Он поднимается с места и подходит к своей сумке. Роется в ней недолго и выуживает контейнер с едой, который тут же всучивает в руки Кавеха, игнорируя наличие инструмента в них. Кавех дергано прижимает подачку к груди, стараясь не уронить ни ее, ни скрипку со смычком. — Рима приготовила сегодня на обед больше, чем в меня влезет. Ешь, а потом продолжим. — Я же сказал, что не голоден. — Кавех. Аль-Хайтам пригвождает его к полу интонациями — родительско-рассерженными. Кавех смиренно выдыхает и усаживается на ближайший стул, кое-как укладывая покоящиеся в его руках вещи на парту. Под чутким взглядом Аль-Хайтама открывает контейнер и обмирает от ударившего в нос запаха мяса и овощей. Киты в животе на него тоже откликаются — копируют звучание тюленьего восторга. Кавех мысленно осуждает их за бурную реакцию — не так уж и давно он не ел. Подумаешь, забыл перехватить что-нибудь на завтрак. Вчера вечером и вовсе есть не хотелось — желудок, милостью того же Аль-Хайтама, был забит под завязку с обеда. — А вилка?.. — растерянно хмурится Кавех. Он бы поел и руками — шницель и цветная капуста со спаржей не маркие, — но не на глазах же Аль-Хайтама, который жил в атмосфере слизеринской семьи, имел понятие о манерах и вел себя, в общем-то, согласно классическому этикету, как и полагается носителям голубой крови. — Точно. — Аль-Хайтам снова зарывается в сумку и выуживает оттуда небольшой пластиковый футляр наподобие тех, что используют для хранения зубных щеток. — Держи. Кавех мычит благодарность и утыкается в контейнер, стараясь игнорировать вскользь бросаемые Аль-Хайтамом взгляды. Сейчас почему-то его внимание, пусть и осторожное, ощущается как-то колко. Будто он нащупал слабое место и теперь тычет в него острыми ледяными иголками. Кавех ежится, как на морозе, втягивает голову в плечи и натягивает рукава толстовки до костяшек. Еда, даже остывшая, оказывается божественной. Хотя чего стоило ожидать — Кавех еще на выходных в полной мере познал, насколько вкусно готовят в доме Аль-Хайтама. Он насаживает на зубчики вилки кусок цветной капусты и вертит его перед глазами. — Мне кажется, ты чего-то недоговариваешь, — говорит Кавех, нарушая тишину. Боковым зрением он отмечает, что Аль-Хайтам дергается на месте, как если бы его застали врасплох. — С чего ты взял? — Голос у того привычно ровный, но, вслушавшись, можно уловить нотки опасливости. Кавех тяжело вздыхает, роняя вилку в контейнер. — Странно все это. Ты как будто… заботишься обо мне? — Кавех кривится. Ощущения и слова как-то не вяжутся с Аль-Хайтамом, хотя на подкорке постепенно закрепляется осознание происходящего. То самое, которое он озвучил. — Ненавязчиво, но в то же время агрессивно. Вот какая тебе разница, когда я ел? Можешь назвать сто и одну причину в духе «твой урчащий живот мешает мне сосредоточиться на музыке» или «не хватало еще тратить время на откачивание тебя из голодного обморока», но… Я не поверю. — Придется. Я делаю это исключительно ради победы. Нашей. Не это ли ты пытался мне донести в прошлый раз? Я не один — нас двое. Поэтому я стараюсь минимизировать возможные риски, которые связаны с тобой. Вот значит как. Кавех переводит кислый взгляд на Аль-Хайтама и поджимает губы: — И много этих рисков? Аль-Хайтам складывает руки на коленях закусывает губу и смотрит куда-то в потолок, задумываясь. Кавех мысленно готовится к последующей тираде о том, насколько он хуевый, но ее не случается. — В общем и целом, я обо всем уже говорил, — наконец, произносит Аль-Хайтам. — Ты излишне эмоциональный. В одних аспектах это играет тебе на руку, но в других — сильно мешает. Еще у тебя странные отношения с едой. Не могу сказать, что именно с ними не так, но не заметить существование проблемы трудно. И это все, пожалуй. — Не так уж и много, получается? — воодушевленно, но вкрадчиво, уточняет Кавех. — Ага, — соглашается Аль-Хайтам, склоняя голову набок, отчего мелкая прядка, выбившаяся из челки, падает ему на переносицу. Он сдувает ее, чтобы не мешалась, и слегка тянет уголок губ вверх в мягкой полуулыбке. — Думаю, я вижу в тебе меньше минусов, чем ты во мне. Кавеха захлестывает горячая волна смущения и стыда. Он в Аль-Хайтаме действительно видел и видит ну очень много отвратительных черт, мешающих с ним хоть как-то взаимодействовать. Да одно его чувство собственной важности перекрывает все недостатки Кавеха вместе взятые. А список минусов на этом не заканчивается, там еще десяток-другой пунктов. И за это сейчас становится как-то неудобно. — А вот и нет! — выпаливает Кавех, стискивая кулаки. Аль-Хайтам на это лишь беззвучно посмеивается, прикрывая рот ладонью. — Да неужели? — В глазах у него мелькают искорки смеха, не нашедшие выход. — Ужели, — пародирует Кавех, сощурившись. — Ну, тогда перечисли хотя бы парочку моих плюсов. Тогда поверю. Кавех долго тянет носом воздух, давая себе пару лишних секунд на размышления. Если отринуть все обиды и прочую шелуху, что в Аль-Хайтаме было хорошего? Для начала — он старательный и прилежный. Буквально как скоростной поезд, несущийся без остановок к конечной точке маршрута. Тот самый киборг-убийца, но не в негативном, а положительном ключе — Аль-Хайтам видит цель и не видит препятствий. Это достойно уважения. И даже небольшого момента зависти: херачить одно и то же семь часов подряд без отдыха Кавеху все-таки сложновато, а Аль-Хайтаму хоть бы хны. Еще Аль-Хайтам сдержанный. До одури. Если оглянуться назад, то Кавех не помнит ни раза, чтобы Аль-Хайтам повысил голос или проматерился. Он всегда был спокоен. Из-за этого складывалось впечатление, что понятие эмоций ему вообще не знакомо — редкие проблески удивления не в счет. Как и недовольства — это его второе дефолтное состояние, которое при этом тоже какое-то… ровное и спокойное. И, наверное, стоит отметить его предусмотрительность. Если Аль-Хайтам не хочет называть заботу своим именем, то Кавех даст ей другое наименование, более нейтральное. Суть от этого не сильно поменяется. Ведь Аль-Хайтам, заботясь о нем, просчитывает наперед возможные нерадужные последствия. Когда Кавех заканчивает перечисление, улыбка Аль-Хайтама становится на пару миллиметров шире: — А теперь назови парочку моих минусов. — Что за допрос начался? — возмущается Кавех. — Просто назови и все. Первое, что придет в голову. — Окей. Ты не берешь во внимание чужие переживания и проблемы, руководствуешься только своей выгодой. Имеешь завышенную планку требований. Не умеешь идти на компромиссы. А еще… Кавех осекается, уловив уже очевидный смех. Он вопросительно зыркает на Аль-Хайтама, вздергивая брови в немой просьбе пояснить за происходящее. Тот машет рукой и прокашливается, вытрясая из горла остатки смеха. — Что и требовалось доказать. Ты запросто выдал залп моих недостатков, а вот для поиска моих положительных сторон тебе потребовалось время. — Ты сам сказал назвать первое, что придет в голову, — недовольно нахохливается Кавех. — Значит, если бы ты подумал дольше, то высказал мне гораздо больше, — резонно замечает Аль-Хайтам, постукивая себя указательным пальцем по виску. — Но самое интересное другое. То, что ты озвучил, сложно назвать моими проблемами. Нет ничего плохого в том, чтобы ожидать и требовать от окружающих лучшего результата. Тем более, когда этот «окружающий» может его показать, если приложит достаточно усилий. И хочет его показать. Как ты, например. Что до внимания к чужим переживаниям… Как видишь, я все же внимательно отношусь к другим людям. Просто не вмешиваюсь до тех пор, пока это не затрагивает меня напрямую. В твоей любимой психологии это называется здоровым эгоизмом. А вот с чем у меня действительно есть некоторые проблемы, так это с компромиссами. Но, кажется, я учусь их находить и принимать. По крайней мере, с тобой. Кавех прикусывает язык. Опираясь на свой опыт человека, вечно готового впрячься в любую проблему, он, оказывается, упустил важное. Философия поведения Аль-Хайтама не была такой уж плохой. Ее единственный жирный минус — отсутствие объяснений тех или иных поступков. Но теперь они есть. И Кавех окончательно признает: они с Аль-Хайтамом с самого начала двигались в одном направлении. Просто один без лишних слов шел скорым шагом напролом, а второй медленно плелся зигзагом, отставая, но не прекращая движения. И Кавех всегда соответствовал требованиям Аль-Хайтама, только не мог этого показать, ведь используемые Аль-Хайтамом проверки были несколько далеки от привычных Кавеху. И вот они здесь. Вполне устраивающие — не без ремарок, разумеется, — друг друга по всем показателям. — Нам надо почаще говорить, — делится внезапной мыслью Кавех. — М-м? — заинтересованно навостряется Аль-Хайтам. — Я теперь лучше понимаю тебя. И то, что ты делаешь. А еще, кажется, мне стоит тебя поблагодарить? — как бы ожидая поощрения, срывается на вопросительную интонацию Кавех. — За что? — За то, что даешь стимул расти и… пусть не всегда словами, но указываешь на моменты, с которыми мне стоит поработать? — вопросительность никуда не девается, потому что Кавех никак не может подобрать правильные слова, которые в полной мере описали бы итог его умозаключений. — Обращайся, — беззаботно кивает Аль-Хайтам. — И ешь уже, иначе просидим здесь до ночи. Кавех успевает мельком ухватить уже полноценную улыбку, которую Аль-Хайтам поспешил спрятать в отвороте головы. В аудитории становится как-то теплее и уютнее, будто на полную катушку врубили отопление и температура вмиг повысилась на десяток градусов. Кавех оттягивает ворот толстовки из стороны в сторону, проветривая так же внезапно загоревшееся тело, и возвращается к шницелю с овощами, глупо улыбаясь себе под нос. Все-таки иногда жизнь складывается до смешного странно. Еще несколько недель назад ему хотелось побить Аль-Хайтама до бессознательного состояния, а сейчас ему хочется если не благодарно обнять его, то хотя бы почаще вот так находиться в одном помещении, когда каждый занят чем-то своим. Поразительно, что умеют делать сказанные через рот и напрямую слова. Действительно стоит почаще просто говорить. Главное, не терять бдительности и не проебать момент, когда сложившийся комфорт станет чем-то нужным. Приятных людей — а именно кем-то таким и начинает видеться Аль-Хайтам — тяжело отпускать. А в случае того же Аль-Хайтама рано или поздно придется это сделать.

***

— Милости прошу, — отворяя дверь своей комнаты в общаге, расшаркивается Кавех в шутливом поклоне. — Не твой дворец, но живем. Аль-Хайтам смеривает его невпечатленным взглядом, в котором так и читается: «Что за идиотский клоунизм?» Да и пусть думает, что хочет, — лучше так, чем слушать снобские трели об отвратительных условиях, не имеющих ничего общего с привычными Аль-Хайтаму царскими пенатами. Высмеять себя загодя — беспроигрышная тактика. — Можешь сесть на кровать, пока я буду химичить с ноутом, — предлагает Кавех, вешая куртку на крючок и параллельно сбрасывая ботинки. — А, и не забудь снять обувь. За чистоту своих белых носочков можешь не переживать: я вылизываю полы раз в пару дней. — Я уже понял, что у тебя пунктик на чистоту, — бормочет Аль-Хайтам, вовсе не пререкаясь, и послушно выполняет просьбу, втискивая свои найки на небольшую обувную стойку у входа. — Как будто что-то плохое! — дурашливо фырчит Кавех, уже вовсю копошась с ноутбуком. Стартовый экран зависает на виджете с часами и не реагирует на клики мышкой или тапы по «пробелу». Как всегда не вовремя. Главное, чтобы ноут не выдал спонтанно синий экран смерти, с которым придется изрядно повозиться. В планах у Кавеха быстрая победа — симфонический гамбит в несколько ходов на полчаса максимум, ни минутой более. И никакие перебои в работе техники не помешают ему провернуть задуманное. Он несколько раз прожимает заветную комбинацию «Ctrl+alt+del» и для верности добивает еще одной — «alt+f4». Картинка с горным пейзажем тут же сменяется окном ввода пароля. Ну, слава богам. Можно считать, что полдела сделано. Кавех подтягивает брошенный рядом со стулом рюкзак за лямку, достает из него нотную тетрадь и бросает быстрый взгляд на Аль-Хайтама. Тот чинно устроился на кровати и теперь оценивающе осматривает комнату. Было бы что оценивать. Обустройство в общагах скудное: кровать, рабочий стол со стулом, несколько полок и шкаф. На этом все — душ и кухня общие, и находятся они дальше по этажу. Кто-то, конечно, разбавлял интерьер дополнительной мебелью — Чайльд, например, — но Кавеху такая роскошь недоступна. Поэтому живет, как живется. Из своего в комнате у него только одежда, запрятанная в тот самый единственный шкаф, куча нот, покоящаяся в коробках под кроватью, и, собственно, ноутбук. Который сейчас недовольно пыхтит кулером, запуская нужную программу. Кавех переставляет его на колени, чтобы скрыть экран от Аль-Хайтама и беспроблемно провернуть свою маленькую аферу. — Не думал съехать отсюда? — раздается внезапный вопрос. — В более приличное место? — морщит нос Кавех, не поднимая глаз от экрана. В последних открытых файлах программы валяется несколько симфоний и он думает, какая произведет пущий эффект на Аль-Хайтама. — В более твое, — копирует выражение чужого лица Аль-Хайтам. Кавех заинтересованно вскидывается — не такого ответа он ждал. В очередной раз становится неловко за свою неуместно агрессивную реакцию. Мог бы более нейтрально уточнить, что именно Аль-Хайтам имел в виду, задавая вопрос, а не пускать в ход предупредительное раздражение. Что ж, стоит еще поработать над защитными рефлексами. Постараться немного попуститься и перестать воспринимать Аль-Хайтама как перманентную угрозу. Все-таки, несмотря на потепление между ним, что-то на подкорке по-прежнему ждет внезапного удара. Это как закрепившаяся привычка, срабатывающая вне зависимости от трезвого и рационального мышления. — Не очень понимаю, о чем ты говоришь, — смягчаясь, признается Кавех. Аль-Хайтам неопределенно обводит рукой помещение, следуя за ней взглядом и останавливаясь в финальной точке на хозяине комнаты. Мельком думается, что он выглядит немного глупо и неуместно — озадаченный, не стреляющий едкими замечаниями и находящийся в не вяжущимся с его статусом и достатком пространстве. Если их двоих сейчас сфотографировать, получится идеальная иллюстрация для «Принца и нищего» Марка Твена. Или же они бы могли отлично вписаться в гендерсвап-ремейк «Двое: Я и моя тень», заменив сестер Олсен. Кавех не удерживается от хмыканья, оседающего на губах шумным выдохом. — Тут как будто нет тебя, — произносит Аль-Хайтам, скользя взглядом по комнате от одной точки к другой и бессменно заканчивая круг на Кавехе. — Так это и не мой дом, чтобы «быть тут». Аль-Хайтам заинтересованно склоняет голову. Ему на глаза снова падает челка, и у Кавеха просыпается дурацкое желание поправить ее. Или хотя бы всучить несколько заколок, чтобы волосы держались на месте и не будили что-то странное внутри. Как, например, мысли, насколько мягкие у Аль-Хайтама волосы. Наверняка очень мягкие и приятные на ощупь — Кавех видел в ванной у него дома целый батальон разных средств для всего. — Кстати, а почему ты живешь здесь? Насколько я знаю, ты из Парижа. — Это долгая история. Абсолютно неинтересная. — Для меня интересная, — напирает Аль-Хайтам. Его черты лица слегка заостряются. Не хищно, но в подобии стойкой непоколебимости добиться полного рассказа. Кавех не очень-то в восторге от чужого любопытства, но зачем-то выдает небольшую часть личного: — В доме тети слишком тесно. Поэтому я и съехал в общагу. Тут дышится свободнее. — А родители?.. — Если ты знаешь, что я из Парижа, то должен знать и то, что у меня неполная семья. Отец погиб в завале на археологических раскопках. А мать… — Челюсть Кавеха сводит судорогой непрошенной тоски и затаенной обиды. Ему не обязательно продолжать. Аль-Хайтам как-то присмирел и обмяк, как если бы понял, что ступил на запретную территорию и первым же шагом задел растяжку, спровоцировавшую взрыв. И все же Кавех заканчивает: — У нее началась новая жизнь. Кажется, она сейчас в Германии. Или Дании. Не помню, откуда пришло ее последнее письмо. Аль-Хайтам только открывает рот, но Кавех уже знает, что тот собирается сказать. Поэтому жестом останавливает его. И для верности закрепляет словом: — Давай обойдемся без пустых пожалеек. Это все давно пережитая история. Не нужно меня как-то подбадривать. Все в норме. Конечно же, ничего не в норме. Нужно быть слепым и глухим, чтобы это не понять. Аль-Хайтам как раз видящий и слышащий, поэтому на его лице проскальзывает то же самое выражение, что Кавех уже видел несколько раз — сегодня в аудитории и вчера за завтраком. Выражение досадливой грусти от понимания проблемы и чужого нежелания хотя бы признаться в ней. — А почему не снимешь квартиру? — отскакивает в сторону от щекотливой темы Аль-Хайтам, не осознавая, что лишь продолжает продвигаться дальше по минному полю. — Ха! — выдыхает Кавех. — Были бы на это деньги. Не у всех, знаешь ли, припасен лишний миллион под подушкой. — Ты не работаешь? — Работаю. Но заработанного хватает впритык на самое необходимое: плату за комнату, еду, энергетики и всякое по мелочи вроде подписок на Cubase и иже с ним. Брови Аль-Хайтама сдвигаются к переносице, а лоб прочерчивает неглубокая морщинка. Вот такой Аль-Хайтам Кавеху привычен — его просто читать. Предвосхищать выпады. Или все же давать ему возможность ткнуть словом, чтобы вернуть удар сторицей. — Что же это за работа такая? Курьер выходного дня? На репетиторстве, например, можно получать приличную сумму, — говорит Аль-Хайтам, потирая пальцами подбородок. — Средние расценки у студентов консерватории видел? — Ты не среднестатистический студент. — Но они демпингуют рынок! Кому понадобится репетитор за сотню, когда есть за двадцатку? — Мне это не мешает ставить ту цену, которую хочется. И учеников, готовых ее потянуть, достаточно. — И количество желающих позаниматься с тобой никак не связано с тем, кто твои родители. Вот совсем, ага, — отплевывается Кавех. — И вообще, мы здесь не для того, чтобы ты деконструировал мой образ жизни и раздавал ценные советы, как улучшить мое существование. Закончим на том, что на данном этапе меня все устраивает. Единственное, чего мне не хватает, — он постукивает по крышке ноутбука, — так это твоего поражения в нашем споре. Дай мне минут пятнадцать тишины. Аль-Хайтам цокает языком и после замолкает, возвращаясь к созерцанию пустой комнаты, как если бы находился в Лувре, где каждый миллиметр пространства представлял собой великое произведение искусства. Кавех же наспех пролистывает тетрадь, создавая видимость деятельности, останавливается на развороте с симфонией чихуахуа для кларнета, ксилофона и струнных. Не слишком сложно, не слишком просто — вполне сойдет за «что-то, придуманное на коленке», если включить не полностью. Кавех открывает нужный файл и стучит по кнопкам, вычищая вторую половину произведения и оставляя всего пять тактов — их вполне достаточно, чтобы показать потенциал мелодии. Для верности он еще правит несколько нот, чуть усугубляя благозвучие. Так будет меньше подозрений, что он сжульничал. — Ну что, готов? — спрашивает Кавех, когда, наконец, удовлетворяется проделанной работой. Аль-Хайтам кивает и подбирается, очевидно готовясь препарировать каждую ноту на предмет несоответствия основной тональности. Кавех глубоко вдыхает и кликает на кнопку «плэй». Желудок крутит и сминает от волнения и тревоги. Причина первой — он никому знакомому еще не включал эти свои сочинения (слышавший их Тигнари — досадная пьяная ошибка). Причина второй — бурлящий в крови адреналин от неопределенности, поймают его на лжи или нет. Запись длится всего шестнадцать секунд. Кавех ощущает их как маленькую вечность, в которую он вглядывается в сосредоточенное лицо Аль-Хайтама, потупившегося в пол и покусывающего нижнюю губу. Когда звук обрывается на пике крещендо, Аль-Хайтам вздергивает голову и сужает глаза. В его голосе — чистое недоверие: — Это то, что ты сочинял в аудитории? — Ага! — самодовольно хмыкает Кавех, растекаясь по спинке стула. Он был готов к этому вопросу — почерпнул немного предусмотрительности у Аль-Хайтама и подготовился. Подкопаться не получится. Кавех поворачивает ноутбук экраном к Аль-Хайтаму. Из-за того, что на нотном стане находится только половина симфонии, невозможно понять, что в основе музыкального рисунка лежит какое-то другое изображение, по которому можно будет найти канал, где эта композиция лежит уже несколько месяцев. Аудиостриминги тоже не смогут выдать его финт — Кавех загружал все только на «ютуб». Поэтому он запросто роняет: — Если ты думаешь, что я где-то это украл, попробуй «зашазамить». Результатов не будет. Скепсиса Аль-Хайтаму не занимать. Он достает телефон и просит воспроизвести мелодию повторно, чтобы дать ее послушать приложению. Результат предсказуемый: ни одного совпадения. Но Аль-Хайтам не сдается и предпринимает еще несколько попыток — «шазам» из раза в раз выдает одно и то же. Ничего не найдено. — Покажи нотную тетрадь. Вот об этом Кавех не подумал. Он косится на лежащую рядом тетрадь. Давать ее в руки Аль-Хайтаму — опасно. Маячащая на горизонте победа растворится, как солнечный свет на закате. В названии видео нет ключевых слов вроде «симфония», «чихуахуа» или «ксилофон». Но если что-то подобное забить в поисковик, наверняка странице на пятой он выкинет правильную ссылку, ведущую на канал. И Аль-Хайтам наверняка попробует найти «первоисточник», раз в нем очевидно кипят сомнения о честности Кавеха. Идея приходит спонтанно. Кавех открывает тетрадь на нужной странице и заворачивает ее пополам, скрывая отсутствующую на экране часть нот. — Дальше идут совсем уж черновые наброски, сделанные от балды. Не хочу показывать эту грязь, — сразу поясняет он, крепко стискивая свернутую тетрадь, чтобы — не дай бог — страница не раскрылась полностью. Аль-Хайтам протягивает руку и манит пальцами, как бы прося посмотреть поближе. Кавех придвигается к нему на стуле, не выпуская тетрадь из рук. Во взгляде Аль-Хайтама явственно читается: «Дурак или да? Дай нормально посмотреть». Кавех не даст, кое-кому придется смириться и смотреть вот так, с небольшого расстояния. — Если ты включил не полностью, победа не засчитывается. — А у нас и не было уговора, полностью или нет. Я должен был дать тебе послушать свое сочинение. Ты его услышал. Есть ли какие-то критические ошибки, от которых страдает звучание? Нет, только совсем уж мелкие — я бы поправил пару нот во втором такте и одну в пятом. Победа моя, — заключает Кавех уверенно. — Включи еще раз, — очевидно из остатков надежды упорствует Аль-Хайтам. — Да хоть сто раз включу! Одним разом они, и правда, не ограничиваются. Аль-Хайтам ломается на тринадцатом. Обхватывает пальцами свои щеки и прикрывает глаза, кивая. — Ладно. Ты победил, — слова даются ему тяжело, Кавех видит, как напрягается горло, проталкивая нужные звуки через голосовые связки. — Что ты хочешь? — Еще не придумал, — сознается Кавех, откладывая тетрадь и ноутбук на стол. — Как появится идея, я тебе сообщу. А пока поживи в неопределенности. Тебе тоже не помешает побыть немного в стрессовых условиях для профилактики. — Вот как? — глумливо хмыкает Аль-Хайтам. — Ага. Посмотрим, такой ли ты железный, каким пытаешься казаться. И не испортится ли твоя игра под натиском волнения о том, не заставлю ли я тебя голышом прогуляться по столовке в обеденный перерыв. — Такое я выполнять не буду, — холодно режет Аль-Хайтам. И вот теперь черты его лица заостряются по-хищнически, как у ирбиса, встревоженного непутевым натуралистом во время кормежки. — А должен будешь, если я загадаю именно это. Ограничивающих условий по желанию у нас тоже не было. Думать надо было заранее, на что соглашаешься, — плотоядно ухмыляется Кавех. Все-таки факап с Дори в некоторых аспектах оказался хорошим опытом. Уроком, что нужно не упускать детали. — Я аннулирую наш спор. — Э, нет, — посмеивается Кавех на кураже. — Споры не расторгаются в одностороннем порядке. Я против. Но не переживай, я не буду загадывать что-то, выходящее за пределы социальных и моральных норм. Все будет чинно и мирно. Обещаю. — Надеюсь на твое благоразумие, — чеканит Аль-Хайтам и поднимается с кровати. — А теперь я пойду. Страдать от полнейшей неопределенности в своей судьбе. В последней реплике столько наигранного сарказма, что Кавех прыскает в кулак. Неужто наконец Аль-Хайтам в дискомфортных условиях, а не он? К черту желание — вот лучшая награда. Кавех нагоняет в пару шагов Аль-Хайтама у порога комнаты: — До послезавтра? — Ага. Как обычно в семь. — А я же могу прийти и завтра? Мне нужно отрепетировать кое-что к зачету. Не помешаю? — Вообще нет. Приходи, когда хочешь. Я же уже говорил, — говорит Аль-Хайтам, перекидывая ремень сумки поперек груди и поправляя заломавшийся стоячий воротник пальто. В груди разливается теплом радость. — Хорошо, — мягко выдыхает Кавех, улыбаясь. — Тогда до встречи. Аль-Хайтам тоже слегка улыбается и кивает, после выходя в коридор и быстро растворяясь в его темноте — после девяти свет выключали в целях экономии электричества. Кавех еще долго стоит, привалившись к дверному косяку, и пребывая в некотором ступоре. Ему удалось провести Аль-Хайтама, и теперь тот торчит ему желание. А еще он не против видеть его, Кавеха, чаще, чем три раза в неделю. Но что самое главное: проводить с ним время стало приятно. Пожалуй, событий и открытий на сегодняшний день Кавеху более, чем достаточно. Однако вселенная считает иначе. Тишину в комнате вспарывает стоящий на звонке Эннио Морриконе. — У меня для тебя плохая новость, — Кэйа говорит торопливо, как на ходу. — Кто умер? — шутливо интересуется Кавех, прижимая телефон к уху. — Пока никто. Но скоро из общаги будут выносить твой гроб, — замогильным голосом сообщает Кэйа. — Э-э? — Наше выступление в книжном не отменилось.