соль-диез минор.

О’кей. Он знатно обосрался — настолько жидко, что аж по ногам побежало, пачкая штанины и оседая на резинке носков. И разобраться с этим по-тихому уже не представляется возможным. Единственная возможность порешать все чисто была упущена еще в тот момент, когда он вместо чистосердечного признания выдал Тигнари очередную порцию лжи. Кавех отстукивает нервную чечетку пяткой по полу, сидя на кровати и пялясь в стену напротив. Что там говорил Аль-Хайтам недавно? Что он, Кавех, слишком зависим от своих эмоций и от этого все идет наперекосяк? Точно. Нужно просто успокоиться, взять себя в руки и трезво оценить ситуацию, отбросив глупую браваду. Итак, каково положение дел на данный момент. Литературные чтения через четыре дня. Тигнари свято уверен, что его вместе с Нилу и Сайно там ждут, потому что ему так сказали. А сделал это Кавех, зря понадеявшись на свои способности выбираться из передряг, которые сам же в основном и организовывал. Да, он попытался саботировать выступление джаз-бэнда Дори. И, на первый взгляд, все вышло успешно: Скарамуш помпезно покинул группу, лишив Дори необходимости держаться за участие в чтениях. Кавех же, выждав день после отчета Кэйи о результатах диверсии, уточнил у месье Бертрана, может ли их трио по старой традиции приехать в книжный, но ответа так и не получил. Впрочем, как показывала практика, молчание владельца магазина зачастую означало положительное «да, конечно». Дело было в шляпе. Вот только оказалось, что эта ушлая девица Дори каким-то магическим образом умудрилась выбить из месье Бертрана гонорар за выступление и вцепилась в него мертвой хваткой. Переть против нее теперь виделось чем-то до безобразия бесполезным. Дори не из тех, кто упускала финансовую выгоду. Можно было, конечно, заплатить ей. Но! Во-первых, у Кавеха не водится свободных денег, тем более такой суммы, которая смогла бы переплюнуть предложение месье Бертрана. Во-вторых, хватит уже придумывать уловки и обходные пути — это ничем хорошим не заканчивается. Единственное, что остается — поговорить, наконец, с Тигнари. Максимально честно и без утаиваний. Будет тяжело, но так правильно. Да и в конце концов они же лучшие друзья — вряд ли одна оплошность разрушит их отношения до основания. По крайней мере, в это хотелось верить. Кавех задумчиво скребет ногтями щеку. А что бы он сам ни за что не простил Тигнари? Кажется, не существовало ничего катастрофического и непоправимого. Даже если бы Тигнари сейчас ввалился в комнату и переломал ему пальцы на обеих руках, помешав участию в конкурсе, Кавех бы пережил. Злился бы — возможно, очень долго, — но уж точно не распрощался с Тигнари навсегда. И пальцы в отместку ломать бы не стал. Судить людей по себе не очень-то правильно, но Кавех надеется, что Тигнари разделяет его позицию и все закончится не без ссоры, но нормально. Рука сама тянется к телефону, чтобы написать злополучное: «Нам надо поговорить». Стоит буквам появиться на экране, Кавех стирает их подчистую. Нет, отвратительный ход. Тигнари напряжется заранее, накрутит себя и сдетонирует при встрече как ядерная боеголовка, спасения от которой нет. Лучше просто поймать его между занятий или в обеденный перерыв и обстоятельно поговорить обо всем без прелюдий, резануть один раз, четко и без промедления. А главное — лично, с глазу на глаз, чтобы подорваться на противопехотной мине и спасти остальных от чужой злобы, которой тоже не миновать (какой каламбур!). Так Кавех и поступает. На следующий день ловит Тигнари у входа в столовую и тянет за рукав к столику под недовольное бурчание о том, что если не занять очередь сейчас, то всю еду с прилавков сметут голодные студенты. Кавех уже чувствует прибой злости — он слегка омывает щиколотки, щекочет голени и как бы обещает «скоро я тебя потоплю». Ладно, это просто нужно пережить. Пока никто не умер, ничего действительно страшного не произошло. Да и не существует (правда ведь?) в истории случаев, чтобы кто-то прощался с жизнью после вербальных стычек — кулаки Тигнари в ход точно не пустит. Кавех усаживает Тигнари за угловой столик, подальше от всех, чтобы быть одновременно на виду и вне зоны слышимости других студентов. На всякий случай. Тигнари строит сложное лицо, что среднее между выражением «что, черт возьми, происходит» и оскорбленной невинностью. Кавех делает глубокий вдох и длинно выдыхает, а потом повторяет то же самое снова, еще раз и еще, словно приходит в себя после панической атаки, хотя она, вероятнее всего, его только ждет впереди. — У тебя есть две минуты, чтобы объясниться, — цедит Тигнари, постукивая ногтем по наручным часам. — Иначе мне не достанется ничего, и обед будет испорчен. С губ слетает нервный смешок. Обед точно будет испорчен, и дело вовсе не в упущенном месте в очереди на раздачу и кассу. Кавех нервно потирает внутреннюю сторону правой ладони большим пальцем, давит подушечкой со всей силы, отчего кисть начинает пульсировать ноющей болью, а затем выпаливает со скоростью Дэвида МакКлири Шелдона: — Ты меня сейчас возненавидишь, и это будет абсолютно заслуженно, потому что я самый отвратительный человек в мире и жутко перед тобой провинился. Бертран не ждет вас в эту пятницу в магазине. Я не смог передоговориться, и наше место в программе чтений по-прежнему отдано Дори и ее группе. Прости. Я правда старался все исправить, и у меня почти получилось, но эта стерва вцепилась в Бертрана, как… зверски голодная псина. Вот! И там уже ничего не сделать, у них все схвачено. И, в общем, я жутко перед тобой виноват. И перед Нилу. И Сайно. Перед всеми. Боги, мне невероятно стыдно за то, что все вышло так… Мысли под конец начинают путаться. Столько всего хочется сказать, чтобы показать свое искреннее раскаяние за произошедшее, но Тигнари, чьи глаза постепенно расширялись с каждым услышанным словом, вскидывает руку, прерывая этот поток беспорядочных объяснений и извинений. — Стоп. У меня один вопрос: как давно ты узнал, что Бертран опять поменял решение? — сквозь плотно сжатые зубы шипит он. — Когда ты звонил ему, все было в порядке! И почему он уведомил тебя, а не меня? Все деловые коммуникации обычно проходили через меня, как руководителя группы. Ведь я — тот, кто вообще придумал эти выступления в прошлом году. Что за херня, Кавех? Тигнари выжидающе вздергивает бровь, давит одним взглядом с такой силой, что Кавех ощущает себя Атлантом, на чьих плечах покоится тяжеленный небосвод. От тяжести вины становится невыносимо, буквально сгибает пополам, придавливая лбом к чужим коленям. Кавех впивается пальцами в брюки Тигнари, комкая ткань, и крепко жмурится, прежде чем так же быстро, но гораздо более слабым голосом выпалить: — Ничего не было в порядке. Я тебе соврал. Еще тогда Бертран четко сказал, что ему интересно посотрудничать с кем-то еще. Но я пытался все исправить! И у меня почти получилось. Дори ведь и пальцем не шевельнет за просто так. Я лишил ее единственной выгоды: она хотела на чтениях обкатать новую программу с новеньким в группе, но мне удалось заставить этого новенького свалить от нее. А она каким-то чудом выбила из Бертрана гонорар. Представляешь? Мы год к этому подступали и постоянно получали отказы! А она вот так! Запросто! Они знакомы достаточно давно, чтобы считывать эмоции, даже не глядя друг на друга. Тигнари весь напрягается, мышцы ног под пальцами каменеют, а по лицу у него точно ползет судорога злобы, затрагивающая внутренние уголки глаз, отчего те ритмично сужаются и расслабляются. — Гонорар, значит? — вопрос прилетает обухом по голове. Цветные пятна на внутренней стороне век теряют в насыщенности, темнея, и Кавех резко вскидывается, выпрямляясь, в желании проверить, не грохнулся ли он в обморок. Вид максимально недовольного и разъяренного Тигнари так и говорит: «Не дождешься, я все еще тут, ты тоже, и тебе пиздец». — Д-да, гонорар, — заикается Кавех. Он спешно отдергивает руки от Тигнари, словно боясь обжечься — настолько кипящим тот выглядит, — и снова принимается тараторить: — Не знаю, о каких суммах речь, но да. Выступление оплатят. Не знаю, как у Дори это получилось. Возможно, нам стоит взять у нее уроки по ведению дел? Ну, так, на будущее. Тигнари шутку не оценил. Он щипает себя за переносицу, прикрыв глаза, и издает отчаянный полурык, от которого кровь стынет в жилах. Кавех готовится к худшему — к долгой тираде, суть которой сведется к тому, какой же он тупорылый засранец, к обвинениям во всех смертных грехах, к желчному потоку оскорблений, к финальному «ты меня разочаровал, и я не хочу больше тебя видеть». Ничего такого не происходит. Тигнари молча поднимается на ноги и уходит, оставляя осоловело моргающего Кавеха в одиночестве. И это ощущается гораздо хуже, чем стекающие по лицу метафорические помои. Остается скребущая изнутри недосказанность — благодатная почва для взращивания самонакручиваний. Из них Кавех способен организовать целый парк, даже не имея подходящих условий. В нынешних обстоятельствах у него все шансы облагородить тысячи гектаров — первые жесткие ростки всходят еще до того, как он оборачивается и не находит Тигнари в толпе студентов. Кавех упрямо заводит воображаемую газонокосилку, чтобы резво срезать все разом. Он подвел Тигнари и попросту не может подвести еще и Аль-Хайтама. До первого конкурсного этапа шесть дней и две репетиции. Кавех стискивает кулаки в немой решимости — он будет блистать несмотря ни на что.

***

— Еще раз, — откидывая взмокшую челку, командует Кавех. От начала репетиции прошло два часа с хвостиком, и они успешно закончили четвертый прогон «Сонаты». Ему этого недостаточно, чтобы быть полностью уверенным в себе. Аль-Хайтам озадаченно косится, хотя заносит руки на стартовую позицию: — М-м? Мы и так перевыполнили план на сегодня. Ты можешь быть свободен. — Нет, — жестко обрубает Кавех и перехватывает скрипку поудобнее. — Еще раз. И затем — еще один. — Смычок не надорви, — фыркает Аль-Хайтам, будто не он на прошлых репетициях заставлял их играть Бетховена снова и снова, до тех пор, пока руки не начинали болеть, а на подушечках пальцев не появлялись натёртые углубления от струн. — Я скорее анус тебе надорву, — бурчит Кавех, не отдавая себе отчета, что именно он только что произнес. Лицо Аль-Хайтама вытягивается в удивлении: глаза распахиваются широко, губы складываются в пораженное «о», кожа становится еще бледнее обычного. — Сильное заявление, — наконец отмирает он. И до Кавеха доходит. О, Боги, неужели он правда сказал это? Связки напрягаются сами собой, извлекая не менее неуместное и задиристое: — Хочешь и в этот раз проверить, насколько я прав в своих словах? Лицо синхронизируется со связками. Бровь вздергивается вверх, на губы ложится самая сучистая усмешка. Кавех готов проклясть свое тело, которое действует в отрыве от мозга и творит какой-то ужас. Отвечать-то за все это ему! — Воздержусь, пожалуй, — судорожно сглатывает Аль-Хайтам. Кавех готов поклясться, что в отвороте головы он скрыл слишком резко выделяющийся на фоне белой кожи румянец. Иисус-Мария-Иосиф. У него получилось осадить Аль-Хайтама. Смутить его. Этот день точно стоит внести красным цветом в календарь, а использованные реплики — запротоколировать, чтобы проанализировать на досуге и разработать тактику на будущее. Потому что затыкать Аль-Хайтама иногда полезно, а еще — очень приятно. — Что ж, — тянет Кавех, передергивая плечами и перестраиваясь на рабочий лад, — начинаем? По кивку Кавех заносит смычок, с головой погружаясь в музыку. Накопленные за сутки эмоции от недоразборок с Тигнари вздымаются настоящим мегацунами, нависают угрожающей тенью и… замирают. Сталкиваются с возведенной преградой, пробраться за которую можно лишь слабой струйкой через небольшое отверстие. Кавех виртуозно направляет ее в нужное русло, трансформирует тревогу, меняя ее окрас в тон звучанию «Сонаты». Выходит донельзя ловко и просто, как-то и не замечается, что пятый подход к произведению заканчивается, плавно перетекая в шестой. Тот тоже проносится быстро, словно за жалкое, неуловимое мгновение. Кавех пораженно выдыхает, только сейчас замечая, что доступ кислорода был перекрыт — и вход, и выход. Аль-Хайтам делает полуоборот вокруг своей оси, поворачиваясь к нему лицом и вытягивая ноги. — Теперь достаточно? — от стеснительного румянца ни следа, и в голосе снова звучат шалые ноты. — Сам как считаешь? — отвечает вопросом на вопрос Кавех, после падая на ближайший стул и тоже вытягивая ноги. Все же стоять несколько часов кряду после учебного дня, занятого не лекциями, а семинарами с практикой, немного тяжеловато. — Вполне, — хмыкает Аль-Хайтам, запрокидывая голову и прокручивая ее сначала по часовой стрелке, а затем против, чтобы размять мышцы. Кавех цепляется взглядом за движение и невольно зависает на остром абрисе адамова яблока, которое дергается при сглатывании. В рот словно наметает песчаную дюну, и он прокашливается, отворачиваясь к часам на стене позади себя, чтобы сказать: — Еще не так поздно, всего без четверти одиннадцать. Если ты вдруг хочешь, мы могли бы… — Кавех, — Аль-Хайтам явно обладает какой-то магической силой, потому что собственное имя звучит как «пожалуйста, остановись, ты перегибаешь палку». — Ах, точно. Тебе ведь еще добираться до твоего дворца, не подумал как-то. — По будням я живу в Париже. Снимаю небольшую квартиру неподалеку от консерватории. Кавех хмурится неожиданной смене темы, не очень-то понимая, зачем ему эта информация. Но зачем-то развивает: — А «небольшая» — это двухэтажный выпендрежный лофт под крышей? — Нет, — плечи Аль-Хайтама дергаются в беззвучном коротком смешке. — Обычная однушка исключительно для того, чтобы можно было не тащиться к родителям и просто переночевать. Она даже не обставлена толком. — А зачем ты это все рассказываешь? — К тому, что я вполне могу задержаться. Но не для продолжения репетиции — на сегодня хватит. Ты отлично постарался. В голове происходит столкновение двух поездов — неожиданной похвалы и не менее внезапного предложения задержаться с неясными целями. Жертвы минимальные — один Кавех. Травмы некритичные: нарушена лишь мозговая деятельность, отчего реакции затормаживаются. — Э-э, — потерянно зависает Кавех. — Да? Зачем? — Переживаю за популяцию китов у тебя в животе, — беззаботно откликается Аль-Хайтам и подцепляет мыском ботинка ремень лежащей у ножки парты сумки, придвигая ее ближе к себе. — Ты о них совсем не заботишься, а я очень трепетно отношусь к животным. Внутренние системы сбоят настолько, что Кавех не очень-то понимает, в какой момент в его руках появляется пластиковая упаковка с сэндвичем. Причем не из вендингового аппарата столовой, а явно из какой-то кофейни — нет опознавательных наклеек со сроком годности и составом. — Ты меня… прикармливаешь? — Поддерживаю твою жизнеспособность. — Как-то без тебя я же дожил до двадцати четырех, — голос сочится, на удивление, беззлобной иронией. Кавех хотел быть жестче, но не получается. Как бы некомфортно он себя ни чувствовал из-за таких подачек, все же приятно, когда о тебе заботятся — и почти беспричинно. — Удивительно, как ты с этим справился, — всплескивает руками Аль-Хайтам. — Мог бы тогда познакомиться со мной раньше, — пфыкает Кавех, расправляясь с крышкой пластикового контейнера, — чтобы мне проще жилось. Хотя, если учитывать, какой ты периодически невыносимый, я бы тогда точно не дожил до своего возраста. — Мог бы, — легко соглашается Аль-Хайтам, полностью игнорируя колкость в свой адрес, чем вызывает очередное короткое замыкание в нейронах мозга. Кавех впивается взглядом в лицо напротив, ожидая вовремя перехватить инициативу и контратаковать в случае, если разговор опять вильнёт в сторону издевок. Аль-Хайтам не оправдывает ожиданий: — Не подворачивалось удобного случая. — Погоди. Ты хотел со мной познакомиться?! — неверяще восклицает Кавех, едва не роняя наконец освобожденный из плена упаковки сэндвич и перемазывая пальцы сочащимся между ломтями хлеба соусом. — Возможно, — пожимает плечами Аль-Хайтам и взгляда — вот поганец — не отводит. — Так «возможно» или «хотел»? — Хотел. — Зачем? — Исследовательский интерес. За тобой было любопытно наблюдать со стороны. Хотелось немного сократить расстояние, чтобы узнать больше. — Попахивает сталкерством, — кривится Кавех и откусывает кусок сэндвича. Вкусный, зараза. Не крахмальное постное месиво за три евро в красивой обертке, а нормальная еда. — Я видел тебя на своих концертах, — выдвигает ответное не-обвинение Аль-Хайтам, по-птичьи склонив голову набок и прищурившись. Кавех чувствует, как с щек на шею перетекает жар прилившей крови. Сэндвич становится невероятно интересной диковинкой, которой он посвящает все свое внимание, чтобы немного устаканить мысли. Да, он посещал концерты — огромное количество, не только те, где выступал Аль-Хайтам. Потому что нужно быть в курсе, если на горизонте замаячит потенциальный соперник или, как выяснилось, потенциальный партнер. По крайней мере, Кавех никогда не испытывал желание навязаться Аль-Хайтаму. Он просто смотрел. Это не сталкерство. И подумаешь, что он знает наизусть чужую концертную программу — это ни о чем не говорит, все играют одно и то же постоянно. — Кстати, — нарушает затянувшееся молчание Аль-Хайтам, — возвращаясь к надорванным смычкам и анусам… Кавех беспомощно распахивает глаза — кусок встает поперек горла. Что опять начинается? Под дикий хрипящий кашель Аль-Хайтам продолжает: — Ты же знаешь, что есть повесть «Крейцерова соната»? Кавех все еще задыхается от царапающей слизистую хлебной корочки и стучит кулаком по груди, когда отрицательно мотает головой, чтобы Аль-Хайтам продолжил свое представление и поскорее перешел к кульминации. — Так вот. Она в какой-то степени о пользе воздержания. Судя по твоим шуточкам, тебе будет полезно ознакомиться с этим текстом. Может, попустит немного. — Ты! — верещит Кавех, и злосчастный кусок сэндвича наконец падает в пищевод, очевидно, поняв, что все-таки не сможет его убить — кто он такой против живительной силы недовольства, бьющей через край. — Я принесу книгу тебе в пятницу, — откровенно потешается Аль-Хайтам, за что справедливо и абсолютно заслуженно получает пластиковой коробочкой по лбу. Увы, удар выходит не таким болезненным, как хотелось бы — Аль-Хайтам переходит на открытый смех. — Только попробуй! Тогда я… я-а-а… я! — Таки порвешь мне анус? — подливает масла в огонь Аль-Хайтам. — Именно! — воинствующе заявляет Кавех, размахивая остатками еды в воздухе. Кусочек салата падает на брючину, и по ткани медленно расползается жирное пятно от соуса. Черт, придется устроить внеплановую стирку. Слава всему сущему, что заляпаны штаны, а не рубашка — если пятно не получится вывести, на черном оно будет не так заметно, как на белом. — Я запомнил, — и это последнее, если не считать уже ставшее традиционным «до следующей репетиции», что произносит Аль-Хайтам, прежде чем покинуть аудиторию.

***

В какой-то момент казус с Тигнари испаряется из мыслей. Не зудит на подкорке, не прокатывается тревожными спазмами по желудку, не возникает кошмарами в отрывистом сне в свободные минуты. Следом улетучиваются и переживания за Кэйю — тот выглядит более, чем счастливым. Сомневаться не приходится: он ненавязчиво красуется перед всеми свежими багровыми засосами на шее, как какой-то школьник, впервые дорвавшийся до секса и ощущающий себя королем мира в свете этого факта. Память словно отформатировали, как жесткий диск компьютера, вычистили все лишнее и ненужное, то, что мешает системе бесперебойно и эффективно функционировать. Кавех пользуется этим на полную катушку, сосредотачиваясь на выступлении. Да так сильно, как не получалось в моменты кропотливой и спешной работы за пять минут до дедлайна, когда каждая секунда на вес родия. Кавех снова входит в режим всесторонней поглощенности. Если в самом начале обилие Бетховена в его жизни вызывало стойкое отвращение, то теперь все иначе. Никаких негативных коннотаций или усталости. Кавех не задыхается, наоборот, дышит полной грудью, впитывает музыку в лёгкие, заполняет каждую клеточку тела. Он почти предлагает Аль-Хайтаму дополнительные репетиции, чтобы пресытиться и финально убедиться — они достигли высшей точки мастерства, дальше уже ничего нет, только победа. Осаживает себя лишь по одной причине: как бы от перегрузок не нарваться на туннельный синдром или еще какое-нибудь повреждение рук. Все-таки он играет не только на репетициях, но и на занятиях, и в общежитии, прогоняя другие не менее сложные партии. Действительно, можно немного притормозить. Не только с конкурсом, но и вообще. Поэтому пятницу Кавех торжественно объявляет днем отдыха — долой все, кроме финальной репетиции. Преподаватели вряд ли затеют скандал из-за нескольких пропущенных пар — ничего серьезного по пятницам обычно не ставили, чем многие, в общем-то, пользовались. Кавех разве хуже их? Чайльд уже тысячу раз подбивал его на это, можно, наконец, и поддаться. Кавех кутается в мягкий флисовый плед и глубже усаживается в кресло. На дворе почти конец февраля, температура воздуха все еще не то чтобы высокая, но многие кафе и рестораны открыли веранды. Le Paris London на площади Мадлен — не исключение. Людей за соседними столиками, впрочем, мало — сквозь высокие окна виден битком набитый зал. Кто-то ценит тепло, а не свежий — насколько это позволяет мегаполис — воздух и потрясающий вид на церковь девятнадцатого века. — …и так мы оказались у него дома. Чайльд вещает без умолку уже минут двадцать. До этого момента он описывал то, что Кавех и так знал из его сообщений. Чайльд и Чжун Ли встретились в ресторане и провели там несколько часов, обсуждая музыку и жизнь в Париже. А потом разговор логично перешел в более личную плоскость. Чжун Ли рассказывал о Китае, своей семье и причинах, почему он оказался именно здесь — не во Франции, а на должности преподавателя консерватории, хотя имел все возможности сколотить вполне успешную карьеру с бесконечной чередой гастролей. Чайльд же делился историями из своих частых рабочих поездок, из-за которых он пропускал занятия (но только не те, что вел Чжун Ли), и любимыми местам в Париже, которые напоминали ему о родной России. Все было чинно и мирно, образцовое свидание по меркам королевской знати: оживленные, но аккуратные разговоры, дистанция длиной в десятки сантиметров ресторанного столика и ни единого прикосновения. Пока Чайльд случайно — «я просто вытянул ноги!» — не задел голень Чжун Ли. Описания футфетишистской прелюдии, которая впоследствии развернулась под столом, Кавех старается не слушать, а то, что все-таки влетело в уши, выкинуть из своей головы. Поэтому объявление о новом рубеже — продолжении в квартире — бьет по вискам звенящим удивлением. — Только не говори, что вы перепробовали половину поз из китайской камасутры, едва за вами захлопнулась дверь, — прячет лицо в ладонях Кавех. — А такая существует? — заинтригованно вскидывает брови Чайльд, подхватывая с блюда раковину с улиткой. — Ее же в Индии придумали. Вроде. — В душе не ебу, если честно. Просто есть такой фильм — «Китайская камасутра». Очень-очень плохой фильм. Хотя тебе он может и пригодиться, — бормочет Кавех, — Я запомню, — Кавех успевает поймать игривую ухмылку на лице Чайльда, отняв ладони от лица. — Но погоди, ничего в итоге не было! Он привел меня к себе. И после всего того секса ног я думал, что мы перейдем к нормальному сексу. Не знаю, хотя бы я ему отсосу, ну, или на крайняк — мы потискаемся немного. Если бы, — Чайльд тоскливо стонет и отправляет в рот выковыренную из ракушки улитку. — Он провел мне экскурсию по квартире, а потом просто усадил пить чай на кухне. Не вино, не на диване в гостиной. Чай на кухне! Да у меня еще с ресторана стояло так, что хотелось штаны сдернуть голыми руками. — Вот это удар, — прижимает руку к груди Кавех и откидывает голову, прикрыв глаза и изображая сраженного пулей в самое сердце. — Вы что, даже не целовались? — Один раз. Как целомудренные школьники — на прощание в щечку, когда он выпроваживал меня домой в одиннадцать, мать его, вечера, — ударяет кулаком себе по колену Чайльд. — Ну-ну, милый, не горячись. Это было воскресенье, на следующий день у него наверняка стояли пары, на которых нужно выглядеть нормально, а не так, будто всю ночь квасил, а потом трахался со своим студентом. — Зачем он меня тогда вообще позвал? В воскресенье? — выразительно округляет глаза Чайльд. Кавех тяжело вздыхает. Может, в его жизни отношения — любого толка — не особо клеятся, но он настоящий гений, когда речь заходит о чужих. И он с самого начала знал — был уверен на девяносто девять и девять процентов, — что свидание Чайльда не закончится так, как тому хочется. Сейчас, в общем-то, его мнение не изменилось: Чжун Ли просто проявил любезность, наконец заметив своего не-тайного воздыхателя и уделив ему немного времени, чтобы позже тактично слить. Хотя один момент все же заставлял засомневаться в выводах. А на кой черт в таком случае было тереться ногами? Что-то не клеилось. — А он позвал тебя на следующее свидание? Или ты его? — спрашивает Кавех, подаваясь ближе к столику и ловя губами кончик соломинки, воткнутой в плотный молочный коктейль. Для других пока слегка рановато — время едва-едва приближалось к полудню. — Мы опять договорились «встретиться как-нибудь», — жеманно изображает кавычки пальцами Чайльд. — И даже один раз встретились. В среду после занятий мы заскочили в кофейню за чаем навынос, и я проводил его до дома. — Вы хуже, чем Тигнари и Сайно! — восклицает Кавех. — Чувак, мы действительно хуже. Уже даже эти двое начали встречаться. — Что? — Тигнари тебе не рассказал? — удивленно хлопает ресницами Чайльд. — Ну, тогда все не так однозначно. Вы ведь лучшие друзья, так? И он бы точно не стал утаивать от тебя своего парня? Кавех покусывает соломинку, и пластик неприятно скрипит на зубах. Удачное же время он выбрал для того, чтобы лишиться титула лучшего друга — у Тигнари, очевидно, жизнь бьет ключом. И прошло-то всего четыря дня. Потрясающе. — Он бы мне не сказал, — нехотя отзывается Кавех. — Мы вроде как поссорились. На неопределенный срок. Чайльд присвистывает, прежде чем глотнуть пива. В его системе координат алкоголь и время суток не имеют какой-либо корреляции, разве что градус в начале дня пониже, чем к его концу. Хотя как-то на Рождество Чайльд умудрился найти сезонное пиво с глинтвейном, способное посоперничать в крепости с более тяжелыми напитками, и ничто не мешало ему начинать праздники именно с него. — И что же ты натворил? Поцарапал его драгоценную скрипку? Тайком подсунул ему настоящее мясо вместо веганских симулякров? — Просто прими как факт: мы поссорились. Не хочу сейчас копаться в этом всем, — недовольно поджимает губы Кавех. Чайльд послушно принимает такой расклад и возвращает свое внимание к тарелке с едой. — Так что там у них? Они встречаются? С чего такой вывод? Чайльд увлеченно обтирает кусочком багета стенки пустой ракушки, собирая с них соус, и неопределенно ведет плечом. — Ты же знаешь, Тигнари и Сайно — главный сериал консерватории. За ними следят абсолютно все. Ну, и кто-то видел их целующимися в зале на втором этаже — они там часто репетируют к конкурсу. А потом этот «кто-то» рассказал еще кому-то, а тот третьему — и понеслось. Даже до меня долетело, как видишь. — Ну и новости, — ошарашенно заключает Кавех. Нет, конечно, этого стоило ожидать. Не существовало ни малейшего шанса, что эти двое в итоге не сойдутся. Они были как Тёрнер и Хуч, как Леди и Бродяга, как Балто и Дженна, как… Кавех не может объяснить, но почему-то все его ассоциации связаны с собаками. Наверное, потому что щенячьи ласки — единственная штука, в достаточной мере раскрывающая суть взаимодействий Тигнари и Сайно, дурных и умилительных. — Кажется, этот дурацкий конкурс сближает, хах? — Уже вторая парочка на проекте, ага, — подтверждает Кавех, прекращая мучения трубочки. Видок у нее многострадальный. — Ты о Камисато и Томе? — О ком же еще? Не о себе же и Аль-Хайтаме. — Почему же? Вы смотритесь вместе секси, — лыбится Чайльд, пошло двигая бровями вверх-вниз. — Фу-у-у, — Кавех изображает, что его тошнит. — Да ладно тебе! — восклицает Чайльд, чуть растягивая гласные. — Спорить бессмысленно. Он очень даже горячий. Даже в одежде. А ты наверняка видел и без нее, когда тусовался у него. Видел же, видел? И как? Пресс у него такой же, как и руки? А… — Остановись, Баха ради! Во-первых, да, хорошо, пожалуйста. Аль-Хайтам ничего так. Пока не открывает рот и молча сидит такой красивый. И во-вторых, не видел я ничего. Мы были в одежде все выходные. — Зря, — не одобряет Чайльд, поцыкивая языком. — Очень зря. Не думал никогда, что у вас проблемы из-за неразрешенного сексуального напряжения? — Нет у нас никаких проблем! По крайней мере, больше нет. И нам не пришлось спать друг с другом, чтобы они решились. Да и кто так вообще разбирается с проблемами? — Люди, — включает голос гуру Чайльд. — Может, посоветуешь мне еще и с Тигнари переспать? — кисло интересуется Кавех, опираясь на подлокотник и отворачиваясь к церкви Мадлен. — У вас явно не тот тип проблем, из-за которого стоит лезть друг к другу в трусы. Да и теперь есть риск схлопотать от Сайно по роже. — Ха-ха, — мрачно выплевывает Кавех. На этом разговор сам собой стихает. Кавех мажет взглядом по снующим прохожим, невольно возвращаясь мыслями к началу недели. Перед глазами сразу встает отрешенное лицо Тигнари — последнее, что он успел заметить, прежде чем тот ушел. Теперь уже тошнит по-настоящему. Они ведь помирятся — чуть позже, когда все уляжется и когда Кавех придумает, чем можно загладить свою вину? Вера и надежда скорее мертвы, но все-таки живы. Так не заканчивается многолетняя дружба, он определенно излишне драматизирует. — Эй, роденовской мыслитель! Ты закончил? Кавех переводит взгляд на Чайльда, утирающего руки влажной салфеткой. Его тарелка пуста, а у столика с учтивой улыбкой покачивается с пятки на мысок официант. — Да. Можно счет? — обращается Кавех к пареньку в белом переднике. — Карта или наличные? — Карта, — встревает Чайльд, изящно встряхивая рукой с зажатой между пальцами кредиткой в воздухе. — Сколько я тебе буду должен? — подтягивая за край меню к себе, задает риторический вопрос Кавех. Чайльд припечатывает кожаную книжицу к столику и для верности еще тянет на себя. — Нисколько. Забей. Я тебя пригласил, я и плачу. — О, мы как будто на свидании. — Не будь у меня краша на Чжун Ли, возможно, однажды я бы действительно позвал тебя на свидание, — хмыкает Чайльд, прикладывая банковскую карту к терминалу, услужливо поднесённому официантом. Он даже не смотрит на сумму на электронном экранчике, и Кавех по-белому завидует, что с деньгами у него всё хорошо и ему не приходится подсчитывать каждый цент. — А если Чжун Ли, например, того самого? — Кавех шутливо проводит большим пальцем по горлу. Чайльд впадает в глубокую задумчивость на пару секунд, а после говорит убийственно серьезно: — У меня будет траур. И, вероятно, мне придется пересмотреть свое отношение к некрофилии. — Можешь не ждать, что я приму твое приглашение на свидание. — Оскорблен до глубины души, — к концу фразы Чайльд сбивается на дикий хохот. А Кавех с непривычной для себя тоской отмечает: он был бы не против сходить на свидание. Не с Чайльдом, а вообще. Но точно не с Аль-Хайтамом. Он, может, и горяч, но то, что он действительно притащил книгу Льва Толстого на репетицию, выкидывает его на последнее место в списке потенциальных кандидатов для романтических встреч.

***

А может все же и с Аль-Хайтамом, решает Кавех, когда видит его в понедельник в гребаном концертном фраке. На конкурсные выступления выделен весь день: участников какое-то невероятное количество, и почти все выбрали не что-то короткое в духе частей «Времён года» Вивальди, а масштабные произведения, чтобы показать себя как профессионалов. Кавех встречает Аль-Хайтама у концертного зала в десять утра — им по жеребьевке судей повезло попасть в первую группу, смотр которой должен закончиться к обеду. Это здорово, не придется томиться до конца дня в ожидании своей очереди, а потом негодовать, что уставшие за десяток часов члены жюри не вовлечены в происходящее и слушают тебя вполуха. Лучше уж получить полное внимание, а после тревожиться в ожидании результатов. И то последнее можно чуть приглушить, оставшись до конца дня в зале, чтобы примерно пораскинуть, кто пройдет дальше. — Я там занял нам место, — обменявшись с Аль-Хайтамом приветствиями, машет на дверь зала Кавех и старается не пялиться на фривольно расстегнутую верхнюю пуговицу чужой рубашки. Пресвятой Паганини, и что он там не видел? На Аль-Хайтаме тот же фрак, что и на любых других концертах. Наверное, дело в том, что Чайльд заразил его своей неудовлетворенностью и подселил в мозг паразита, нашептывающего в уши не самые правильные вещи, вроде того, что неплохо было бы… — Волнуешься? — улыбается одним уголком губ Аль-Хайтам. …заткнуть этого придурка, смеющего задавать такие кощунственные вопросы, самым действенным способом. Разумеется, влепив ему оплеуху. Кавех не волнуется, ни капельки. Дрожь в руках — недостаток кофеина в крови и праведный ужас от того, что в голове колеблется, как воздушный змей на ветру, мысль, что Аль-Хайтам действительно горячий в этом темно-зеленом бархатном фраке и белой рубашке с изумрудными пуговицами. Ка-та-стро-фа. — Нет, — взяв себя в руки, отвечает Кавех. — Готов как никогда. — Здорово, — одобряюще кивает Аль-Хайтам и указывает на зал. — После вас. Кавех разводит руки в разные стороны и, слегка сгибая колени, присаживается в шутливом реверансе. — Благодарю, месье. Начало только через полчаса, поэтому в коридоре почти никого нет, а те, кто стоят рядом, не обращают на них никакого внимания. Можно позволить себе и не такие вольности без опаски, что к концу дня в них будет тыкать пальцем каждый первый студент после прочтения какого-нибудь дурацкого поста в «Подслушке». Кроме того, повышенного внимания все равно не избежать — результаты конкурса будут обмусоливать вплоть до следующего тура. Вообще, удивительно, что их с Аль-Хайтамом дуэт еще не вынесли на всеобщее обсуждение, едва появились списки участников. Будь Кавех сумасшедшим, наверняка бы решил, что админ «Подслушки» сам Аль-Хайтам и что днем он фильтрует неугодные посты, а по вечерам чистит неугодные его душеньке комментарии. Однако Кавех не сумасшедший, а еще он провел с Аль-Хайтамом до черта времени, чтобы понять — тому нет дела до чего-то, кроме музыки. — Хотел занять места по центру, но потом подумал, что будет неудобно выбираться на сцену, если по краям сядет кто-то еще, — говорит Кавех, перекладывая чехол со скрипкой со своего сиденья на соседнее свободное. — Резонно, — хмыкает Аль-Хайтам, присаживаясь рядом, предварительно приподняв полы фрака, чтобы их не помять своим весом. Кавех точно не смотрел на его задницу в этот момент, даже боковым зрением не смотрел. — Как думаешь, сколько раз мы услышим Вивальди сегодня? — отвлекая себя от мыслей о чужой пятой точке, спрашивает Кавех, приваливаясь к плечу Аль-Хайтама. Тот поворачивает голову, и их носы оказываются в критической близости друг от друга. Кавех стойко держится за контакт глаза в глаза, и чужую улыбку лишь чувствует. — Минимум пять, — говорит Аль-Хайтам и, насколько это позволяют подлокотники кресла, отодвигается в сторону. — Поддерживаю. Кавех оглядывает зал, куда постепенно подтягиваются другие участники. Он не смотрел разбивку по группам, поэтому не выискивает кого-то конкретного, скорее набрасывает короткие заметки, кто и в каком настроении, кто и во сколько проходит. Где-то позади раздаются напряженные шепотки. Кавех поворачивается к дверям. По главному проходу между рядов спускаются главные «звезды» конкурса — Аято и Тома — и держатся при этом за руки, будто они здесь не ради выступления, а ради повышения интереса к своим персонам. Кавех фыркает себе под нос — ну прямо-таки парочка с обложки ЛГБТК-номера Marie Claire. Вылощенная и конвенциональная, способная понравиться даже консерваторам и ретроградам. — Я сейчас приду, — неожиданно хлопает Кавеха по колену Аль-Хайтам. — Ты куда? — непонимающе сводит брови к переносице Кавех. — Там Сайно, хочу поздороваться и пожелать удачи. — А, о, — только и выдавливает из себя Кавех и украдкой косится в нужном направлении. Не заметить светлую макушку тремя рядами ниже сложно, но Кавех обращает на нее внимание только сейчас, получив четкую наводку. Рядом с Сайно ожидаемо сидит Тигнари. Кавех чуть приподнимается над сиденьем и ухватывает взглядом их сплетенные руки. Вау, кажется, Чайльд был прав, когда говорил, что они встречаются. Остается только порадоваться за них на расстоянии и в очередной раз метафорически отхлестать себя по щекам за то, что в такой важный момент его нет рядом. А ведь они могли бы сейчас сидеть все вместе и перемывать кости остальным участникам. Аль-Хайтам протискивается между спинок кресел, коленей студентов и их инструментов и, добравшись до Сайно, жмет его руку. Говорит еще что-то, но он так далеко и вокруг так шумят, что расслышать не представляется возможным. Кавех как никогда сильно хочет уметь читать по губам, потому что, когда Аль-Хайтам замолкает, Тигнари оборачивается. Они сталкиваются взглядами на короткое мгновение, буквально десятая доля секунды, но даже за такое короткое взаимодействие Кавеха затягивает в ураган всколыхнувшихся эмоций, которые он так старательно отодвигал на потом. Он мог бы сейчас вскочить со своего места, спуститься к этой троице и попытаться вывести Тигнари на разговор. Но не станет этого делать. Зачем портить выступление — и свое, и чужое? Да и по взгляду Тигнари более чем очевидно, что время пока не настало — он еще не отошел от случившегося, а значит, нормального разговора не получится. Кавех закусывает щеку изнутри и прижимается виском к прохладному чехлу скрипки. Не время растекаться лужей отчаяния и вины. Хотя бы не в ближайшие три часа, а дальше — пожалуйста. — Как оно? — вяло интересуется Кавех, невидящим взглядом вперившись в сцену, на которую выкатывали рояль. Пианисты, видимо, пойдут первыми. — Поздоровался, — лаконично отвечает Аль-Хайтам. Ну да, он же не умеет читать мысли и не понимает, что именно от него ожидали услышать. — Отлично. — Эй, — Аль-Хайтам толкает его коленом в бедро, — с тобой все в порядке? — Абсолютно точно да, — чеканит Кавех, бросая короткий взгляд из-под ресниц. — Ты как-то внезапно приуныл. — Тебе кажется. Просто я хочу, чтобы все поскорее началось, мы выступили, убрались отсюда, а вечером получили письмо счастья от жюри. Вот и все. Он отчасти лукавил. Конечно, Аль-Хайтаму не казалось — Кавех чувствует себя домиком Ниф-Нифа, разлетающимся под мощным холодным дуновением Тигнари. Даже по коже бегут мурашки, стоит тому как-то пошевелиться — чудится, будто он снова обернется и окончательно сметет всё до основания. И это уже не просто катастрофа, а настоящее стихийное бедствие, потому что, как ни старайся, взять себя в руки не получается. Плохо-плохо-плохо. Кавех боится до вспотевших ладоней, что Аль-Хайтам в очередной раз окажется прав, что хаос выплеснется наружу, повлияет на игру и целый месяц репетиций полетит к чертям собачьим. И ладно бы, если он выступал один, но на него надеются. И очень-очень зря. Стоя в свете софитов, Кавех закрывает глаза. Он знает ноты наизусть, и так проще не отвлекаться на сторонние раздражители. Есть только скрипка, музыка и Аль-Хайтам за роялем. Всё идет четко, слаженно, невероятно прекрасно. Кавех чутко вслушивается в фортепианные переливы, заполняющие паузы между скрипичными частями, чтобы в нужный момент подхватить и повести мелодию дальше, к кульминации и развязке. Им остается жалкая последняя страница партитуры. Темп обманчиво замедляется, будто вот-вот — и произведение закончится. Скрипка уступает клавишным место, раздаются «финальные» ноты, и спустя секунду темп снова нарастает. Следом должна снова вступить скрипка, подхватить ритм, но… Кавех открывает глаза, желая посмотреть на реакцию жюри. Вместо импровизированной судейской трибуны его взгляд упирается в поджавшего губы Тигнари. И Кавех теряется. Аль-Хайтам продолжает, упорно игнорируя заминку. Кавех пропускает несколько тактов и вклинивается в мелодию наиболее подходящий момент — благо, в последней части «Сонаты» инструменты почти всегда идут параллельно, и из-за его промашки не образовалось печальной паузы. И точку в произведении Кавех и Аль-Хайтам ставят одновременно. По залу проносятся аплодисменты. Аль-Хайтам поднимается из-за рояля и становится рядом, плечом к плечу, для традиционного поклона. Кавех старательно отводит взгляд, опасаясь увидеть на лице Аль-Хайтама разочарование. Ничего другого в этот момент он испытывать точно не может. Они уходят за кулисы, потому что по ступеням на сцену уже поднимаются следующие участники. У Кавеха сердце стучит так громко, что он не слышит больше ничего, даже собственные мысли не перебивают этот шум. Аль-Хайтам резко разворачивается на пятках, отчего чуть не случается микроавария. Кавех отступает на шаг и утирает манжетой рубашки пот со лба и висков. Наверняка, он сейчас выглядит жалко. Взмокший, испуганный и зашуганный. И собственный голос кажется надтреснутым. — Не говори ничего. Я облажался, — Кавех закусывает внутреннюю сторону нижней губы и смиренно опускает голову, как бы готовясь к казни на плахе. — Облажался, — повторяет Аль-Хайтам, и его слова ощущается первым, скользящим и примеряющимся, прикосновением лезвия к шее. Он шумно вдыхает, словно занося топор для последнего удара. Орудие палача минует обозначенную цель. Аль-Хайтам говорит: — Но не критично. Кавех неверяще смотрит ему в глаза и не видит и намека на разочарование, или злость, или раздражение, или любую другую негативную эмоцию. Только спокойствие — не колкое и не острое. Мягкое. Будто позади рядовая репетиция и осечка не играет никакой роли. — Ты не хочешь, не знаю, убить меня? Или хотя бы покалечить? — издает истеричный смешок Кавех, рвано постукивая смычком по бедру. — Нет, — улыбка Аль-Хайтама делает парадоксально больно, — не хочу. Возможно, если бы запнулся в первой трети, все было бы иначе. Но ты здорово справился. Обычный слушатель даже не понял бы, что пропущен какой-то кусок. — Но в зале сидят не обычные слушатели, — досадливо качает головой Кавех. — Они точно знают, что исполнение проблемное. — А еще они знают, что ты мастерски сориентировался — без спешки и дальнейших осечек продолжил игру. Хороший музыкант тот, кто исполняет все идеально. Отличный музыкант тот, кто может сымпровизировать в случае ошибки. — Ты только что сделал мне комплимент? — недоверчиво уточняет Кавех. Амплитуда ударов смычка по ноге нарастает. Аль-Хайтам перехватывает беспокойную руку, останавливая эту музыкальную пытку. Кавех запоздало думает, что успел заработать неплохой синяк — ну и поделом ему, заслуженно. Смычок заменяют теплые влажные пальцы — и они не ощущаются как-то мерзко, наоборот, очень приятно. — Да, это был комплимент, Кавех, — говорит Аль-Хайтам, крепче стискивая чужую ладонь. — И ты не заберешь его обратно, если мы не пройдем в десятку? — с робкой надеждой спрашивает Кавех, сжимая пальцы крепче в ответ. — Не заберу, потому что пройдем. — Только поэтому? — Конечно, нет. И тут отпускает. Камень, который только что тянул на дно, исчезает, и чудится, что если бы не рука Аль-Хайтама, крепко удерживающая его собственную, то Кавех наверняка бы оторвался от земли и болтался под потолком, как выпущенный случайно шарик с гелием. Настолько легко ощущается тело. Кавех робко улыбается, слабо дергая уголками губ. Что-то толкает его в спину, и он подается вперед и порывисто обнимает Аль-Хайтама, устраиваясь подбородком на его плече. — Спасибо, — шепчет он, будучи не совсем уверенным, что благодарность услышат. — Не спеши разбрасываться словами. Тебе еще предстоит объяснить, почему ты сбился, — говорит Аль-Хайтам. Он не обнимает в ответ, стоит столбом, опустив руки вдоль туловища. Кавех все равно чувствует полное принятие — и себя, и ситуации. — Чтобы провести работу над ошибками к следующему этапу. Там ставки будут повыше. — Давай обсудим все после? — предлагает Кавех, продолжая почти виснуть на Аль-Хайтаме. — Когда появятся результаты и я проанализирую ситуацию? — Например, завтра за кофе? Это почти похоже на приглашение на свидание, о котором он так мечтал последние дни из-за разговоров с Чайльдом. Кавех глупо улыбается — позволяет себе, потому что не видно ведь. — Мне ждать новую стопку нот и споров о том, что мы возьмем для следующего раза? — Технически, завтра еще февраль. Последний день месяца. А значит, еще рано начинать готовиться ко второму этапу. — Значи-ит, — произносит Кавех, — только я, ты, кофе и разбор полетов? — Я, ты, кофе и дружеские разговоры, — поправляет Аль-Хайтам. Его ладонь ложится между чужих лопаток, и Кавех на мгновение забывает, как дышать. — Звучит отлично.