соль-диез минор.

Улицы за окном залиты солнцем, лучи отскакивают от зеркальных поверхностей слепящими искрами, и бодро семенящие по бордюрам люди прикладывают ладони к глазам или поправляют очки с темными стеклами. Жизнь начинает кипеть, сигнализируя об очевидном всем, имеющим календарь, факте: весна наступит меньше чем через сутки. Хочется верить, что постепенно увеличивающийся световой день восполнит недостаток витамина D, и появится больше сил на все. После вчерашнего факапа Кавех чувствует себя выжатым лимоном, что, впрочем, не помешало ему вытащить себя из постели и донести до кафе, в котором они договорились встретиться с Аль-Хайтамом. Тот сейчас сидит напротив и скучающе разглядывает блюдце с крошками штруделя и разводами от подтаявшего мороженого. Они поговорили на удивление спокойно. Аль-Хайтам не выдвинул никаких претензий, не обрушил лавину недовольства и не пытался как-либо задеть. Он просто спросил, что случилось, и заказал им обоим кофе с десертом, чтобы разговор прошел плодотворнее — на сытый желудок все идет лучше. Аль-Хайтам старался создать ему комфортные — дружеские — условия, и у него получилось. Малиновый тарт с шариком ягодного сорбета растопил сердце Кавеха, и он рассказал все — в общих чертах, опуская совсем уж незначительные и неудобные подробности. О Дори, с которой он периодически работал. О дурацкой сделке, которую он решил провернуть, чтобы не подставлять Тигнари. Об отмененном в итоге выступлении, из-за которого он в итоге рассорился с Тигнари. О нервном напряжении, которое выбило его из колеи на сцене. Аль-Хайтам слушал, не перебивая, давал выговориться. Лишь изредка его бровь вздымалась вверх, после тут же опускаясь вниз. Это не отвлекало, и Кавех продолжал говорить-говорить-говорить. Словами делу не поможешь, но с каждой секундой становилось легче. Будто теперь, озвучив свои проблемы, он получит помощь. Разумеется, Кавех этого не ждал. Разобраться со всем он может и должен сам. Не загипнотизирует же Аль-Хайтам Тигнари, чтобы тот забыл о случившемся и вспомнил, что Кавех его друг. Тем более, гипнотизировать пришлось бы еще Сайно, Нилу и, вероятно, Коллеи. И все же Аль-Хайтам неожиданно предлагает помочь. Правда, не совсем с тем, с чем можно было подумать. — Тебе, случаем, не нужна работа? Нормальная, с адекватным графиком и хорошей зарплатой? — спрашивает Аль-Хайтам, когда Кавех замолкает, обессиленно рухнув на спинку кресла. — Ты это сейчас к чему? — непонимающе хмурится Кавех. В его страдальческом плаче по своей глупости не было и слова о сложностях с трудоустройством или финансами. — Чтобы ты больше не пересекался с Дори. Насколько я понял, ты фактически работаешь на нее, выполняя мелкие задания и, скорее всего, получая за них еще более мелкие гонорары. Можно убить двух зайцев одним выстрелом. Ты уйдешь от нее и будешь меньше беспокоиться о последствиях вашей сделки. А заодно — получать больше денег. Сплошные плюсы, не так ли? Кавех пораженно пялится на Аль-Хайтама, который беззаботно помешивает ложкой в чашке, хотя сахар в ней точно давно растаял. — Все еще не понимаю, зачем тебе напрягаться и пристраивать меня куда-то, — качает головой Кавех и тянется за своим кофе. Он почти не притрагивался к нему, в отличие от тарта, и шапочка из молочной пенки начала растекаться. — Если ты, конечно, это имел в виду. — Мне нужно снова повторить, зачем я все это делаю? — раздосадованно вздыхает Аль-Хайтам, уронив ложку, отчего та звякнула о керамический бортик чашки, и прикрыв лицо ладонью. — Для того, чтобы тебя ничего не отвлекало от главного. — От конкурса? — кисло уточняет Кавех, закатив глаза. Ну, конечно, как он мог забыть, что они с Аль-Хайтамом все-таки не друзья. Просто невольные партнеры, которых свела общая цель — взойти на сцену австрийского фестиваля. — Не только. Кавех от неожиданности чуть не проливает кофе себе на рубашку. К такому жизнь его определенно не готовила. В какой момент Флетчера подменила дружелюбная Ли Энн Туи? — От чего же еще? — вкрадчиво интересуется Кавех и подается вперед, почти вжимаясь грудью в столик, за которым они сидели. Аль-Хайтам поднимает взгляд и убедительно смотрит прямо, глаза в глаза. — У тебя на носу выпускные экзамены. Необходимость разобраться в отношениях с Тигнари. И наверняка куча других вещей, которым ты бы хотел уделить внимание, — например, своим сочинениям или выступлениям. На это все нужно время и силы. — И работа с хорошей зарплатой у меня их не отнимет, да? — Там хорошее предложение. Думаю, тебе понравится, — пожимает плечами Аль-Хайтам. — Чего сам тогда за это не возьмешься? — подозрительно щурится Кавех. — Не совсем мой профиль. — И не твой уровень, верно? — едко фыркает Кавех. — Ты прав, — легко соглашается Аль-Хайтам. — Я не дотягиваю. Вау. Гениальный и идеальный Аль-Хайтам может с чем-то не справиться? А ему, Кавеху, это под силу? Нонсенс. Черт знает, что Аль-Хайтам увидел на его лице, раз решил развить мысль и дать больше конкретики. — Небольшая студия подкастов ищет штатного композитора. Задачи простые: писать заставки для новых проектов и рекламные джинглы. Это не фулл-тайм, а частичная занятость, поэтому зарплата не фиксированная. И все равно в месяц выходят неплохие деньги. — Что же тут такого сложного, чего не можешь сделать ты? — все еще недоверчиво интересуется Кавех. Условия звучат более чем просто. Короткие композиции секунд на тридцать с легкостью пишут студенты первых курсов. — На одном фортепиано далеко не уедешь. А с другими инструментами я недостаточно знаком. У тебя же с этим проблем нет. Та симфония, что ты мне включал, звучала достойно. И она гораздо сложнее того, что нужно студии. Тем более я не потяну еще одну работу, мне хватает частных занятий. Кавех задумчиво пожевывает нижнюю губу. Что он потеряет, если примет предложение Аль-Хайтама? Только бессонные ночи за инструментом и ноутбуком. А получит что? Работу, которая больше похожа на то, чем ему в действительности хочется заниматься. Он будет писать музыку, которую сыграют не один раз на зачете для преподавателя, а которую будут слушать десятки, сотни, тысячи — или какая там аудитория у подкастов? — людей. И да, больше никаких дел с Дори. — К черту ее! — восклицает Кавех в голос, чем пугает Аль-Хайтама. Тот слегка дергается в кресле и ударяется ногой о ножку столика. Наверное, стоит немного пояснить свою реакцию, Аль-Хайтам же не умеет читать мысли. Кавех решительно кивает головой: — О’кей! Мне было бы интересно попробовать. Что от меня нужно? Наверное, какое-то портфолио? Его лучше прислать в формате списка полноценных композиций или шоурил подойдет? — Как тебе удобно. Можешь закинуть его мне в мессенджере, дальше я перешлю всё шеф-продюсеру студии. Ну, а потом они уже с тобой свяжутся, — произносит Аль-Хайтам. Уголки его губ дрожат в легкой полуулыбке, которую он тут же прячет в чашке кофе. Кавех все равно успевает поймать ее и улыбается в ответ. А после тут же спохватывается и поникает. — Это немного странно, — признается Кавех, опуская голову вниз и обводя подушечкой указательного пальца теплый ободок своей чашки. Челка падает на глаза, и он не спешит убирать ее за ухо, чтобы иметь хотя бы эфемерную защиту. Внезапно накрывает ощущением абсолютной уязвимости перед Аль-Хайтамом. — Что именно? — уточняет тот абсолютно ровным голосом. — Сидеть вот так с тобой. Палец заканчивает очередной круг по кромке чашки и описывает дугу в воздухе, охватывающую пространство вокруг. Аль-Хайтам такой ответ не понимает и не принимает, задает еще один вопрос, пытаясь докопаться до сути. Кавех отворачивается в сторону с тяжелым вздохом. — Мы правда как будто друзья. Пьем вместе кофе, не собачимся, а разговариваем нормально. И мне это даже нравится, — на конце фразы Кавех опускается до шепота, боясь, что подобные признания послужат триггером для чего-то ужасного. Ничего страшного не происходит. Если не считать спонтанное откровение Аль-Хайтама: — Мне тоже нравится. Кавех медленно моргает, распахнув глаза. На всякий случай массирует кончиками пальцев уши, полагая, что они засорились и принимают сомнительные сигналы из космоса. — Тебе что? — Нравится, — пригубив кофе, повторяет Аль-Хайтам, пока смотрит прямо на Кавеха, — проводить с тобой время. Он убийственно серьезен: выражение лица у него такое же, как в те моменты, когда на Кавеха лился поток критических замечаний. Это пугает и радует одновременно. По телу пробегает волна чего-то теплого и согревающего — точно не от кофе, тот остыл и сравнялся с комнатной температурой. Возможно, его, Кавеха, просто бросило в жар от подступающей простуды — кондиционер за спиной работает в полную мощность и сильно задувает за воротник. — Здорово, — пространно замечает Кавех и неловко теребит концы волос. Наверное, в другой ситуации — будь они, например, на свидании и не будь Аль-Хайтам собой — можно было бы принять это признание за проявление романтической симпатии. Кавех больно прикусывает внутреннюю сторону щеки. Опять в голову лезет эта чушь, будто он навостривший уши мартовский кот, у которого в мыслях одно — найти подходящую кошечку. Март ведь еще даже не наступил! — Что касается Тигнари, — прочистив горло, произносит Аль-Хайтам, — я могу узнать у Сайно, как обстоят дела. Прощупаю почву, когда тебе лучше поговорить с ним. Давление зубов на щеку усиливается, потому что к мыслям о романтической чепухе добавляется желание расцеловать Аль-Хайтама с ног до головы. Кавех и сам думал о том, чтобы аккуратно разведать обстановку — на какой стадии принятия находится Тигнари. Но все подступы к этой информации были перекрыты. Тигнари, как и он сам, мало с кем близко общался — с Сайно, Нилу и Коллеи. Все они были задействованы в случившемся, и, соответственно, глупо было к ним соваться. О других вариантах — зайти с третьей стороны — Кавех как-то не думал, а сейчас понимает: это гениально. — Ты бы оказал мне большую услугу, — давит из себя нейтральную благодарность Кавех. — Мелочи, — отмахивается Аль-Хайтам и поворачивается в сторону зала, выискивая взглядом официанта. Для счета еще рановато — они так и не обсудили репертуар к следующему этапу конкурса, — и Кавех вопросительно изгибает бровь. Аль-Хайтам скашивает глаза на него: — Как насчет полноценного обеда? Кавех мнется так же, как салфетка в его пальцах. Они находятся не в самом дешевом заведении — в другом месте за цену капучино и тарта легко разжиться полноценным обедом из двух сытных блюд. Можно, конечно, заказать что-нибудь одно ультрадешевое — если такое есть в меню, — но в любом случае экселевскую табличку с тратами придется сильно скорректировать. Аль-Хайтам, судя по всему, понимает причину запинки, потому что говорит: — За мой счет. В конце концов именно я пригласил тебя. Кавех чувствует, как краска неловкости затапливает лицо. Вот откуда внезапное предложение работы. Не из-за Дори и возможной тревоги от встреч с ней — Аль-Хайтам пытается не напрямую подкинуть ему деньжат. А пока он не довел дело до конца, просто подкармливает его. Какой позор. Неужто все настолько очевидно? — В следующий раз ты меня куда-нибудь сводишь, — между делом продолжает Аль-Хайтам и натянуто улыбается, когда к ним подходит официант с двумя меню, одно из которых в развернутом виде кладут перед Кавехом. — Если что, предпочтений по кухне никаких нет. Но от походов в азиатские ресторанчики вроде раменных откажусь. Не люблю супы. — Буду иметь в виду, — облизнув пересохшие губы, кивает Кавех и принимается за изучение меню. М-да, если бы он сразу согласился и Аль-Хайтам не предложил оплатить обед, ситуация оказалась бы плачевной. Да где такое видано, чтобы обычный зеленый салат стоил пятнадцать евро? Еще и порция наверняка с горошину. — Выбирай что хочешь, — подает голос Аль-Хайтам. — За цены не переживай. — Я и не переживаю, — нервно хихикает Кавех, перелистывая страницу. Его глаза неприлично округляются. Бутылка игристого за четыреста евро? В него частицы золота добавляют или что?! Аль-Хайтам чуть приподнимается на подлокотниках кресла, заглядывая в чужое меню, и беззвучно прыскает в кулак, падая обратно на сиденье. — Прости, не у всех здесь родители мегапопулярные музыканты с собственным дворцом, — повторяет уже как-то озвученный саркастический наезд Кавех, сползая вниз по спинке и прикрываясь распахнутой книжицей. — И не у всех есть классная работа, за которую платят столько, что хватает на фуа-гра за сотку. — Это пока. — М-м? — Кавех осторожно выглядывает из-за меню. — Пока у тебя нет классной работы, за которую платят столько, что хватает на фуа-гра за сотку. Скоро будет, — объясняет Аль-Хайтам. — Ты так уверен, что меня возьмут? — Более чем. Ты талантливый. — Слишком много комплиментов за последние сутки, — смешливо фыркает Кавех, надеясь скрыть смущение, от которого аж сердце быстрее забилось. — Могу снова начать тебя унижать, — в тон ему говорит Аль-Хайтам. — Ага! — вскрикивает Кавех, резко откладывая меню и обвинительно наставляя указательный палец. — Ты все-таки унижал меня. Специально! — Я использовал именно такую формулировку, потому что ты считаешь, что я тебя унижал. На деле я просто подсвечивал недостатки, чтобы подстегнуть тебя. Не заставляй меня снова возвращаться к нашему прошлому разговору, — устало бормочет Аль-Хайтам. — Ну ты и душнила! — в сердцах восклицает Кавех. — А ты — несносный ребенок, — хмыкает Аль-Хайтам. — Кажется, мы стоим друг друга. Кавех бурчит себе под нос, что происходящее похоже на сцену из самого дешевого ромкома. И теперь настает черед ушей Аль-Хайтама краснеть. Он приглаживает волосы в попытке это скрыть, но Кавех замечает. И ничего не говорит, потому что язык приклеивается к нёбу, а в голове происходит короткое замыкание. С этим явно пора что-то делать — в последнее время тело и мозг как-то подозрительно реагируют на Аль-Хайтама и то, что он говорит и делает. Но сначала — обед. Они проводят в кофейне больше времени, чем Кавех планировал. Разговаривать за едой — дурной тон, поэтому к обсуждению репертуара они приходят только через час ненавязчивых перекидок фразами на общие темы, пока их рты свободны от листьев салата и мяса. Аль-Хайтам берет еще две чашки кофе, чтобы не сидеть за пустым столом, раздражая персонал своим бесполезным присутствием. Кавех мысленно фыркает — счет явно перевалил за пару сотен, грех жаловаться. Аль-Хайтам достает телефон и, предварительно разблокировав экран, протягивает его Кавеху. Он смотрит на заметку с длинным перечнем возможных композиций и не верит своим глазам. Подборка, мягко говоря, странная: почти все в списке — попсовая неоклассика. Нет, произведения хорошие — интересные и технически сложные. Просто такое обычно не играют на общих масштабных концертах, только на тематических. Нигде в правилах конкурса не говорилось об ограничениях по репертуару, но как будто логично, что исполнять нужно что-то из олдскульной классики — такой, которая будет уместна на фестивале Листа. — Эйнауди? Серьезно? — поднимает глаза на Аль-Хайтама Кавех. — Имеешь что-то против? — скрещивает руки на груди тот. — Нет, трепетно любил его еще до того, как он огреб волну популярности из-за «Неприкасаемых». Просто тебе не кажется, что это немного неформат? — Почему же? Никто не говорил, что мы должны играть то, что впоследствии исполним на сцене в Австрии. Нужно продемонстрировать свои умения. Мы уже играли классику, теперь стоит показать себя с другой стороны. — Допустим. Тогда другой вопрос. Эйнауди — слишком очевидный вариант. Не боишься, что кто-то из участников тоже возьмет его? — напирает Кавех. — Пусть берут. Вероятность совпадения композиций крайне мала. Кроме нас во второй этап прошли еще два дуэта из скрипача и пианиста, — о`кей, Кавех не будет обращать внимания, что Аль-Хайтам поставил на первое место в перечислении его, а не себя, точно не будет, — даже если все они решат играть Эйнауди, то вероятность совпадения по-прежнему низкая. Сочинений слишком много, и мы точно не возьмемся за что-то банальное и очевидное вроде Fly или Nuvole Bianche. — Не покажется ли, что мы снизили планку? «Крейцерова соната» входит в список одних из самых сложных произведений, а Эйнауди играют в переходах метро, — не унимается Кавех. Аль-Хайтам, может, и расчетливый гений, но в этом его плане слишком много брешей. Как бы не облажаться, еще не дойдя до конкурсной сцены, на этапе отбора произведения. — Я хочу провернуть один фокус, — заговорщическим тоном говорит Аль-Хайтам. — Валяй, рассказывай. — Не все композиции из его дискографии включают скрипку, а фортепиано — да. Ты напишешь собственную аранжировку. Такого никто не будет ожидать. — Я что? — кривится Кавех и щиплет себя за переносицу. — Ты хоть понимаешь, что это дело не одного дня. — Понимаю. — Мне нужна минимум неделя. Желательно, свободная ото всего и всех. — Разумеется. — На репетиции останется не так много времени. — Не проблема. — Мы не успеем сыграться. — Успеем. Кавех со стоном прячет лицо в ладонях, роняя телефон себе на колени — задуматься о том, что он мог упасть на плиточный пол и экран мог пойти трещинами, не успевается. Впрочем, все в порядке. С телефоном, не с Кавехом. Авторская аранжировка. Ишь чего удумал! Как будто это так просто. Да, можно переложить ноты одного инструмента на другой, и уже будет звучать сносно. Но нужно еще адаптировать мелодию под особенности скрипки, учесть созвучность и где-то подкорректировать целые части, чтобы произведение не стало перегруженной какофонией звуков. Это требует времени. А самое главное — партии надо соотнести друг с другом исходя из того, как играет Аль-Хайтам. Пожалуй, сказав, что недели хватит, Кавех погорячился. — Один я не справлюсь, — заключает Кавех, не отрывая рук от лица. — Еще какое-то время потребуется на сонастройку. Так что закладывай минимум три репетиции на правки в мою партию. — Три репетиции — это одна неделя. Итого две недели уйдет на написание аранжировки и еще столько же — на финальную подготовку. Звучит реалистично, ведь мы уже примерно понимаем, чего ждать друг от друга на сцене, — говорит Аль-Хайтам. А затем делает очередное революционное предложение, от которых Кавех точно рано или поздно поседеет: — Если тебе не всегда удобно встречаться на неделе, мы можем собираться по выходным у меня. Будем два дня подряд репетировать. — Неплохой вариант. Но я прокомментирую его более обстоятельно, когда перестану паниковать, — откликается Кавех, смотря на Аль-Хайтама через маленькую щёлку меж пальцев. — Ты справишься. Я не верю — знаю это, — ободряюще улыбается Аль-Хайтам. — Ха-ха, — мрачно смеется Кавех, едва ли не стекая под стол лужей из тревоги. Они затевают очень сомнительное предприятие. — Мне бы твою уверенность. — Чтобы тебе было проще, выбор композиции — полностью на тебе. — Даже так? — Я выучу что угодно. Для этого большого ума и таланта не нужно. — Ты такой покладистый, что меня это начинает напрягать. — Я взваливаю на тебя серьезную ношу. Будет справедливо, если я не буду усугублять все лишними пожеланиями и ограничениями. — Справедливо, — вторит ему Кавех. По-хорошему, он мог бы отказаться. Четко заявить, что не впишется в такую авантюру, и настоять на более простом решении. Но ни он, ни Аль-Хайтам — не фанаты легких путей. Почему бы не рискнуть? Никто из других участников точно не попробует сделать что-то подобное. Значит, для них с Аль-Хайтамом это плюсик к финальной оценке жюри. Была не была, он напишет аранжировку — самую лучшую и идеальную, ноты которой потом будут использовать музыканты в «тиктоке». — Ладно. Я возьмусь за это завтра же. Ну, хотя бы выберу композицию. — А у тебя на вечер есть какие-то планы? — спрашивает Аль-Хайтам. Кавех злобно округляет глаза и раздувает ноздри: — Ты серьезно собираешься меня заставить начать сегодня? А как же твое «не буду усугублять все лишними пожеланиями и ограничениями»?! — Нет-нет, — машет перед собой руками Аль-Хайтам, и из-под растрепанных от резких движений волос снова виднеются его покрасневшие уши, — я не это хотел сказать. — А что? — взвинченно выпаливает Кавех. — Нет ли у тебя желания немного… — Аль-Хайтам запинается и негромко откашливается. — Поиграть вместе? Не как репетиция, а просто так. — А. О. Кавех смущенно отводит взгляд и прикрывается ладонью, потирая кончиками пальцев лоб. В самом начале знакомства и работы с Аль-Хайтамом казалось, что еще немного и он сойдет с ума от лютого давления. Сейчас же складывается ощущение, что его вот-вот и хватит кондрашка. Кавеху чудится, что он несется в вагонетке по рельсам Big Thunder Mountain — до того, как из-за политики фэмили-френдли срезали одну из мертвых петель. Общение с Аль-Хайтамом — это резкие падения, взлеты и кувырки, когда мир вокруг переворачивается с ног на голову, а сердце уходит в пятки, чтобы потом резким толчком стрельнуть в самое горло. — Ну, вообще да, у меня есть планы. Я иду на выступление к другу в джаз-клуб. Ты бы мог, — Кавех на мгновение задерживает дыхание, собираясь с мыслями и силами, — пойти со мной. Если тебе такое интересно. И если ты, конечно, хочешь. Кавех почти умирает, когда Аль-Хайтам тихо произносит: — Хочу.

***

Еще через пару часов разговоров на отвлеченные темы они отправляются в клуб. Аль-Хайтам долго настаивает на том, чтобы заказать такси до места, но Кавех стойко держит оборону и упрямо тащит его в сторону метро, вцепившись в рукав пальто. И нет, дело не только в деньгах, которые рано или поздно придется возвращать в той или иной форме. Кавеху жизненно необходимо время на помолчать. Каким бы комфортным ни казался Аль-Хайтам без своих извечных наставлений, социальная батарейка Кавеха нуждается в перезарядке. Да и десяток-другой минут на переосмысление образа Аль-Хайтама и их взаимоотношений лишними не будут. Подумать действительно было о чем. Например, почему все стало вот так? Кавех неиронично чувствует себя Тигнари, к которому точно так же на протяжении многих месяцев подкатывал Сайно, рассыпаясь в комплиментах, не жадничая на похвалу и поддержку и едва заметно краснея в ответ на двусмысленные комментарии. Все слишком похоже. За исключением, пожалуй, периодических спонтанных стенд-апов. Кавех коротко хихикает, представив, как Аль-Хайтам рассказывает какую-нибудь дурацкую шутку в духе «Что делают кофейные зерна перед смертью? Молятся». Какова вообще вероятность, что Аль-Хайтам проконсультировался с Сайно, как вести себя с другими людьми? Они же вроде как друзья, а у друзей принято советоваться по сложным вопросам. Кавех же изливал душу Тарталье по этому поводу. И Кэйе, и Тигнари, и Нилу, и Коллеи, и… Сайно на вечере настолок. Точно, вот оно! Вероятно, Сайно решил покрысить и сдал его Аль-Хайтаму с потрохами. Кавех задумчиво пожевывает губу и поднимает взгляд на Аль-Хайтама. Из-за давки они стоят очень близко, один — вжат в двери вагона, а второй почти наступает на ноги другому и кое-как удерживается за верхний поручень, чтобы не завалиться от тряски поезда и прокладывающих себе дорогу к выходу локтями пассажиров. От последних Аль-Хайтам фактически спасает Кавеха, прикрывая его своей спиной. К щекам подступает жар, а во рту пересыхает. Кавех спешно отводит глаза в сторону. Аль-Хайтам на него и не смотрит — он полностью погружен в себя, судя по отсутствующему взгляду, — но становится как-то неловко из-за ожегшей изнутри… нежности? Боги, какой же он дурак — опять выдумывает всякое, не имеющее отношение к действительности. Аль-Хайтам, который к нему подкатывает? Ха-ха-ха. Да летящий к Земле астероид, способный превратить планету в горстку космической пыли, более реальная вещь, чем испытывающий к нему какие-то чувства Аль-Хайтам. Да они бесят друг друга до зубовного скрежета. В эту концепцию, правда, не особо вписываются некоторые моменты вроде еды на репетициях и сегодняшнего предложения работы, но… Всё ведь делалось и делается ради успеха Аль-Хайтама? Нет, конечно, перемена ветра возможна, когда вы проводите много времени вместе. Один месяц — это много или мало? Скорее, второе. С Сайно потребовалось около полугода, чтобы перестать воспринимать его как туповатого придурка, один вид которого вызывает раздражение. Кроме того, Аль-Хайтам с самого начала не выказывал дружелюбия, был жестким, холодным и отстраненным. И Кавех толком не делал ничего, чтобы как-то растопить его сердечко. Любви и симпатии не с чего было вспыхивать. Кавех откидывается затылком на дверь вагона и прикрывает глаза. А вот он, кажется, влип, потому что трактовал те самые моменты как ухаживания. Непонятно только, по какой причине. Тигнари ведь тоже иногда подкармливал его, беспокоясь о чужом состоянии. Это не воспринималось как язык любви, ну, разве что дружеской, а не той самой. Хочется побиться головой о стену от собственной глупости. Аль-Хайтам же вчера прямым текстом сказал: дружеские разговоры. Они друзья — не более того. А Кавех, кажется, начал влюбляться. И, возможно, еще задолго до того, как Аль-Хайтам обнял его за кулисами после провального выступления. — Нам выходить на следующей, — произносит Аль-Хайтам, касаясь его плеча и тем самым выдергивая его из плена убийственных рефлексий. — Ага, да, — пространно откликается Кавех, снова обращаясь к нему взглядом. Они все еще чертовски близко. Кавех думает, что, будь они парой, наверняка бы поцеловались, прежде чем стали бы протискиваться к выходу. Возможно, у него хватило бы решимости попробовать сделать это и просто так — качнуться вперед и на мгновение сухо прижаться своими губами к чужим. Ненавязчиво и легко, как будто поцелуи — их повседневная обкатанная привычка. Кавех почти готов, отталкивается локтями от дверей — и оттесняет Аль-Хайтама плечом, проходя вперед. Им еще минимум месяц работать рука об руку. Не стоит портить шаткое равновесие дурацкими поступками, которые могут привести к неловкости и заруинить все, чего они уже достигли. Если он действительно лишь нафантазировал заинтересованность Аль-Хайтама, будет очень, очень-очень неловко.

***

Люди в очереди недовольно косятся, когда охранник не просит деньги за билет и впускает их вдвоем в клуб в обход остальных. Вот она — прелесть быть другом выступающих. Достаточно назвать имя — и перед тобой открыты все двери. Кавех уже привычно цепляет Аль-Хайтама за рукав и проводит мимо гардероба, на ходу объясняя, что лучше оставить вещи в гримерке — не придется киснуть в толпе после концерта. Тот даже не отбрыкивается, полностью вверяя себя в чужие руки. Кавех ловит себя на мысли: а бывал ли Аль-Хайтам на подобных мероприятиях? И окей ли ему, что камерный полуподвальный зал грохочет пьяным смехом, а не великосветскими обсуждениями классической музыки, как это обычно бывает в консерваториях? — Если тебе не понравится, можем уйти в любой момент, — говорит Кавех, когда они забиваются в более-менее свободный угол, чтобы написать Кэйе с просьбой провести их в гримерку. — Вроде ты пришел сюда ради друга, а не ради того, чтобы мне понравилось, — резонно замечает Аль-Хайтам, вальяжно поводя головой из стороны в сторону и осматривая обстановку и присутствующих с видом закоренелого критика. — Но ты здесь из-за меня, и я вроде как в ответе за твой комфорт. Разве нет? — хмурится Кавех, параллельно печатая сообщение. — Нет. Я буквально… навязал свою компанию? — скорее спрашивает, нежели утверждает Аль-Хайтам. — Это твои планы, а я в них вписался. Если что-то пойдет не так, я просто уйду один. Не хочу портить тебе вечер. Ты заслужил нормальный отдых. Пальцы замирают над экраном телефона. Кавех насилу сглатывает подступивший к горлу ком. Опять эти странные фразочки, которые можно воспринять двояко. Теперь-то он знает, что в них на самом деле нет подтекста — его выдумывает глупое сердце, которое повелось на красивую картинку и резкий переход от жесткости к мягкости. Это все приколы психики, реакция на эмоциональные качели — в статьях по абьюзивным отношениям, которые он читал, такое упоминалось сплошь и рядом. — Ладно, — наконец, выдыхает Кавех. — Но я все равно надеюсь, что тебе понравится и ты не сбежишь. Сольные выступления Кэйи и Дилюка — пушка. Будь я малолетней фанаточкой под градусом, обязательно кидал бы им свои лифчики на сцену. — Ты не выглядишь как человек, который носил бы лифчик, — хмыкает Аль-Хайтам, скрестив руки на груди и выглядя донельзя уверенно, словно имел степень по кавеховедению. — Будь ты девчонкой, разумеется. Кавех захлебывается воздухом. Чтобы ему такое сказали! Да еще и кто — чопорный Аль-Хайтам, не так давно красневший из-за шутки про порванный анус! И не важно, что вообще-то он прав: женская грудь — это красиво, нет ничего позорного и стыдного в том, чтобы не носить нижнее белье — особенно, если у тебя маленький размер и на улице лето. — Сделаю вид, что ничего не слышал, — демонстративно отворачивается Кавех, возвращаясь к незаконченному сообщению. И, слава всему сущему, Аль-Хайтам не развивает тему, молча стоит рядом, дожидаясь дальнейших указаний. Кэйа, раскрасневшийся и подозрительно растрепанный, появляется спустя долгие десятки минут, за которые Кавех успевает взмокнуть в верхней одежде — в небольших клубах быстро становится душно, даже если он оснащен самой мощной вентиляцией. — О-о, ты сегодня не один! — игриво мурлычет Кэйа, повисая у Кавеха на шее и стреляет глазками в сторону Аль-Хайтама. Тот отошел к барной стойке взять выпить чего-нибудь холодного. — Так Торт был прав? У тебя появился папочка? Одобряю. — Вы что, все сговорились за моей спиной? — мученически стонет Кавех, стряхивая с себя Кэйю. — И когда вы успели спеться? — Дай подумать… Декабрьская тусовка перед Новым годом в общаге. С тех пор мы иногда зависаем вместе. — Без меня? — обиженно поджимает губы Кавех, сводя брови к переносице. — Не дуйся, солнышко, — Кэйа звучно чмокает его в щеку. — Мы ни на минуту не забываем о тебе. Да и с Тортом мы видимся не так часто. Ты же знаешь, что из-за Дори у меня плотный график. Кстати, об этом. Я, вообще, хотел встретить тебя иначе — ты же выжил после неудачи с нашей Мисс-За-Деньги-Да и Тигнари! — Не напоминай мне об этом, — мрачно просит Кавех. Только ему удалось немного попуститься (не без помощи Аль-Хайтама), как нашелся тот, кому присралось обо всем напомнить. Он помахивает полой куртки, которую почему-то до сих пор не снял, чтобы немного охладиться. — Лучше отведи нас в гримерку, иначе я сварюсь заживо. — Да-да-да, сейчас. Буквально через пару минуточек. В гримерке надо немного прибраться, — тараторит Кэйа и, словно желая перевести тему, указывает пальцем на Аль-Хайтама в десятке метров от них, — да и мы все равно ждем его. Кавех вздыхает. Тяжко и горестно. Он хочет как можно скорее оказаться в небольшой комнатушке с дополнительными вентиляторами и радостно попивать бесплатное пиво из мини-холодильника, а не торчать в шумном и людном зале, где за все — даже воду! — нужно платить. Да, на выступления к друзьям ходят не только ради друзей, но и ради халявы. А еще — ради атмосферы. Ничто не сравнится с тем, что обычно происходит в гримерках, куда забиваются все причастные к выступающим. Одна половина присутствующих расслабленно трещит на диванах, а другая — носится туда-сюда, занимаясь последними приготовлениями. Вместе с последними еще разводит бурную деятельность сотрудник клуба — уточняет, все ли есть у музыкантов и не нужно ли чего-то еще, и напоминает, что до выхода на сцену осталось столько-то времени. Кто-то в итоге так и не кажет нос наружу, предпочитая толкучке на танцполе продолжение уединенной тусовки. — Привет, — неуклюже помахивает свободной рукой Аль-Хайтам, возвращаясь с бутылкой не то воды, не то лимонада. — Аль-Хайтам, это мой друг Кэйа, — представляет Кавех. — Кэйа, это Аль-Хайтам, мы с ним вместе. В их небольшом кружке повисает тишина. Аль-Хайтам осоловело моргает. Кэйа еле сдерживается, чтобы не рассмеяться. Кавех бьет себя ладонью по лбу. Угораздило же такое сказать. — В том смысле, что мы пришли вместе. Аль-Хайтам тоже мой друг, — частит Кавех, воздевая глаза к потолку. После на всякий случай уточняет — не в контексте момента, а вообще: — Мы же друзья? — Что-то вроде, — отзывается Аль-Хайтам. — Все с вами я-ясно, — щебечет Кэйа и хлопает в ладоши. — Ну, раз все в сборе, пошли — отведу вас, наконец, в местечко потише. Кавех стыдливо старается не смотреть на Аль-Хайтама. Он еще даже не пил, а фильтр между мозгом и языком уже начал барахлить. Невозможность контролировать себя невероятно раздражает, гораздо больше, чем насмешливые взгляды, бросаемые Кэйей из-за плеча. Видимо, в следующую встречу с Тартальей намечается серьезный разговор, который не закончится выговором за несанкционированные тусовки, куда Кавеха почему-то не звали. — Народ, у нас пополнение! Кавех привел звездочку клавишного факультета, которую вы все наверняка знаете, — объявляет Кэйа, едва распахивается дверь гримерки. Аль-Хайтам должен быть привычен к таким помпезным представлениям, но он тушуется. Кавех понимает это по незначительным деталям — напряженной линии плеч и сузившимся глазам. Он легко хлопает по его плечу, подбадривая, и говорит негромко, намекая на уже давнишний казус с Римой: — Моя очередь извиняться за чужое неподобающее поведение, да? — Все в порядке, — качает головой Аль-Хайтам. — Не ожидал столько внимания? Я могу попросить… — Все в порядке, правда. — Звучит не очень убедительно. Кавех надеется, что Аль-Хайтам не увидит в этом агрессии, но на всякий случай осторожно касается его пальцев своими, так и не решаясь переплести их. Не хватало еще создавать больше поводов для подколов, Кэйа ведь наверняка заметит и передаст все Тарталье. Аль-Хайтам слабо дергает уголком губ, что значит «все нормально». Напряженность испаряется, когда они все-таки избавляются от одежды и усаживаются на диван. К ним почти не проявляют интереса, разве что Розария — лучшая подруга Кэйи, тоже с духового факультета — мельком, будто случайно, косится в их сторону. Кавех машет ей рукой в приветствии, и она сдержанно кивает, после возвращаясь к разговору с Дилюком. Никого другого знакомого не наблюдается. — По пиву? — приземляясь рядом с бутылками в руках, предлагает Кэйа. — Спасибо, откажусь, — Аль-Хайтам потрясывает в воздухе своим — как стало понятно по этикетке — безалкогольным лимонадом. — А я не откажусь! — восклицает Кавех. Аль-Хайтам как-то чересчур осуждающе смотрит, стоит Кавеху подцепить ключами крышку на бутылке. — Что? — недоумевает он. — Видишь где-то открывашку? — Завтра среда. Середина рабочей недели. Ты серьезно собрался пить? — кривится Аль-Хайтам. — Да. И что с того? — Плохая идея. — Отличная идея! — парирует Кавех. Крышка поддается давлению и отправляется в дальний полет, после приземляясь на пол и закатываясь под другой диван. Пофигу, потом кто-нибудь достанет и выбросит. Кавех делает глоток и расплывается в блаженной улыбке. По телу расползается живительная прохлада, в которой растворяются остатки горячившего кровь смущения. Вот теперь он действительно отдыхает. — Тебе завтра на занятия, — осуждающе напоминает Аль-Хайтам. — Ой, да ладно тебе, Хайтам! — вступает на защиту Кавеха Кэйа, вальяжно растекаясь по подлокотнику, раскинув руки. — От одной бутылки ничего плохого не случится. — Точно ли он собрался выпить одну? — Аль-Хайтам со скепсисом смотрит Кавеху прямо в лицо. — Даже если и нет, то что? — закатывает глаза он и нарочито нахально вливает в себя треть бутылки. — Возможное похмелье — моя головная боль, а не твоя. И я подумаю о ней завтра. Больше Аль-Хайтам не спорит, лишь недовольно цыкает языком и присасывается к своему скучному лимонаду. И нет, Кавех не залипает на его губах, прихватывающих горлышко. Вместо этого он концентрируется на тепле, исходящем от бедра Аль-Хайтама, к которому прижимается его собственное. Черт. Отсесть некуда, и это абсолютно некрасиво — привести с собой человека, а после держаться от него подальше. Поэтому Кавех стоически высиживает почти целый час бок о бок с Аль-Хайтамом на узком диванчике, куда изредка подсаживались новые люди, увлекая их в ненавязчивый и дружелюбный смол-ток. Это отвлекает, хотя Кавех нет-нет и срывается в мыслях к тому, как уютно ощущается присутствие Аль-Хайтама рядом. А в какой-то момент он чуть не закидывает руку на спинку дивана, фактически обнимая Аль-Хайтама за плечи. Именно тогда приходит осознание, что срочно нужно проветриться. Кавех даже находит уважительную причину. — Я отойду ненадолго в комнату раздумий. Постарайся не задушнить кого-нибудь, пока меня не будет, — шепчет он Аль-Хайтаму на ухо и поднимается на ноги, когда тот кивает ему, не комментируя отпущенную шпильку. Какая-то девчонка в коридоре подсказывает ему, где находятся туалеты. Кавех толкает дверь плечом, заметив, что ее ручка мокрая. В общественных туалетах, особенно клубных, зачастую нет мыла. А еще в них происходит всякое. Кавех не хочет знать, следы какой именно жидкости находятся на ручке, и уж тем более не хочет ее трогать. Бах упаси! Попав в небольшое помещение с двумя полностью изолированными кабинками, Кавех оценивает обстановку. Одна из них закрыта, о чем говорит красная полоска на внешней стороне замка, а вот вторая свободна. Он поддевает чуть приоткрытую дверь мыском ботинка и просачивается внутрь, отрывает от рулона туалетной бумаги несколько квадратиков и с помощью них закрывает защелку. Здесь почти тихо — гул толпы и музыка доносятся словно сквозь толщу воды, их глушат каменные стены, облицованные плиткой. Кавех слышит каждый звук, который издает сам. Скрип подошв по полу, стук ободка унитаза о фаянс, бульканье воды в сливном бачке, чьи-то стоны. Стоп, что. Кавех поднимает голову и напрягает слух. Это точно не вытяжка, из нее раздается лишь мерный гул крутящихся лопастей и шелест разгоняемого воздуха. Кавех подтягивает штаны и застегивает ширинку, подозрительно косясь на стену, разделяющую кабинки. Простукивает ее костяшками пальцев, чтобы оценить толщину. Он не архитектор и не инженер, но уж такие простые штуки, как проводимость звука, знает. Что ж, стена достаточно тонкая. Кавех осторожно приближает ухо к стене так, чтобы не касаться ее кожей. Он все еще в туалете, где люди занимаются всяким — возможно, его соседи как раз этим сейчас и заняты. Без стакана или еще какой-нибудь полой вещицы расслышать лучше не удается, но теперь Кавех уверен: да, за стенкой кто-то трахается. Концерт еще не начался, а кто-то уже успел напиться так, что потянуло на секс в туалете. М-да. Кавех отступает на полшага от стены и почти крестится. Насколько нужно не уважать себя, чтобы, ну, делать это в антисанитарных условиях, да еще и на виду — точнее на слуху — у случайных незнакомцев? Если бы кто-то предложил ему такое, он бы послал этого человека на хуй — не свой. Стоны за стенкой не затихают, наоборот, становятся все громче. По крайней мере, Кавеху так кажется. Либо это очередные приколы восприятия, либо парочка постепенно приближается к кульминации. В любом случае, стоит поскорее сматываться. Кавех как можно тише приоткрывает дверь и спешно моет руки. Он почти успевает выскочить в коридор, как щелкает замок на той самой кабинке, а в отражении зеркала появляется Кэйа. А следом за ним и Дилюк. Кавех застывает с открытым ртом. Пиздец? Пиздец. — Какая неловкость, — патетично заявляет Дилюк, как ни в чем ни бывало занимая место у раковины. — Давно не виделись, — нервно посмеивается Кэйа, торопливо застегивая пуговицы на рубашке под самое горло. В районе ключицы у него темнеет огромное багровое пятно. Святая наивность! Вот тебе и абьюзивные отношения. Кавех готов рассмеяться в голос, громко, до скрежета в горле, как от наждачной бумаги. С чего он вообще решил, что у Кэйи какие-то проблемы? Из-за внезапного трепета перед Дилюком? Из-за подстраивания под него? Сейчас Кавех не может вспомнить ни единого веского повода для переживания. Возможно, спустя время в его голове успокоится та внезапная буря от осознания, кем приходятся Кэйа и Дилюк друг другу, он разложит все по полочкам и отыщет разметенные в разные стороны флаги, но сейчас… Сейчас он, если выражаться цензурно, в глубочайшем шоке. Кавех захлопывает свой неприлично раззявленный рот и дергано кривит губы в подобии улыбки. Отражение в зеркале подсказывает, что он очень плохо справляется. Ужасно, если быть точным. Дилюк что-то шепчет Кэйе на ухо и оставляет их наедине, огибая Кавеха на пути к двери. Кэйа в отражении ведет себя возмутительно беззаботно. Старательно намыливает руки, ополаскивает их, вытирает отрывным бумажным полотенцем, которое после комкает и отправляет в мусорный бак прицельным броском. Возвращает Кавеха на землю коротким вопросом: — Хочешь что-то спросить? — лучисто улыбается Кэйа, повернувшись к нему лицом к лицу. — Так вы вместе? Браво, Кавех, гениальный вопрос. Как будто не очевидно, чем именно могли заниматься два взрослых парня в туалете. Не члены же они друг другу держали. Точнее, именно это они и делали, но не для того, чтобы помочь отлить. — Да, — кивает Кэйа. И добавляет чуть неуверенно, но с надеждой: — Только можешь об этом никому не рассказывать? Не хочется, чтобы это стало достоянием общественности. Ну, знаешь, кто-то может не так все понять. Мы, конечно, не кровные родственники, но росли в одной семье, и нас считают братьями… — Тогда в следующий раз найдите более подходящее место для… — Кавех не заканчивает фразу, предпочтя абстрактно изобразить половой акт. — Здесь же полно ваших общих знакомых! На моем месте мог оказаться кто угодно! — И как хорошо, что это именно ты — мое любимое солнышко, драгоценный друг, — мило хлопает ресницами Кэйа. — Плохо так делать, но — мой рот на замке до тех пор, пока ты держишь на замке свой. — Кэйа непонимающе склоняет голову набок. Кавех тут же поясняет: — Никаких шуток про папочку. И каких-либо других про меня и Аль-Хайтама. — Мог бы попросить и без условий. Я же не чурбан бесчувственный, — картинно всплескивает руками Кэйа, закатывая глаза. — Короче, я все услышал. А теперь шуруй на выход, мне на сцену через пять минут. И я надеюсь увидеть тебя в зале в компании твоего не папочки. — Ты нарываешься. — Разве? Просто констатирую факт, который ты мне предельно четко озвучил. Кавех успевает беззлобно шлепнуть Кэйю по заднице, когда тот первый выходит из туалета.

***

На сцене Кэйа и Дилюк — вдвоем, без Дори и других музыкантов, — невыносимо прекрасны. Кавех не особо жалует джаз, потому что концепция беспорядочных музыкальных партий, лежащая в основе жанра, далека от его представлений о музыке. Звучание выходит интересным и чувственным, но не таким техничным и идеальным, как могло бы быть. И все же Кавех в восторге — именно от игры Кэйи и Дилюка. Их дуэт напоминает настоящее противостояние, битву двух противоположностей, дуэль на саксофонах. Такты чередуются — резкий выпад, контратака, парирование, новый удар. Невольно вспоминаются собственные слова о том, что музыканты, между которыми что-то есть, непобедимы. Как же он сразу не рассмотрел это? Кэйа и Дилюк всегда были такими, как сейчас на сцене — невероятными. Кавех украдкой поглядывает на Аль-Хайтама по левую руку от него. Интересно, а они вдвоем так же хороши? Наверное, стоит как-нибудь записать репетицию, чтобы посмотреть со стороны и заодно четко определить — а у них-то что? Просто временное сотрудничество или нечто, способное вылиться в большее? Аль-Хайтам ловит один из его взглядов и неожиданно тепло улыбается, прежде чем поправить выбившуюся из прически заколку, которая удерживала косичку на затылке. Ему точно нужна подсказка, потому что невозможно силой воли отбросить надежды на то, что у них все взаимно. Не тогда, когда пальцы Аль-Хайтама, влажные на подушечках от конденсата, выступившего на бутылке лимонада, мягко мажут по щеке, подхватывая непослушную прядь, упавшую на глаза. Влюбленность бьет обухом по голове, отчего картинку перед глазами подергивает мутной пеленой, в которой тут и там вспыхивают цветные искры. Кавех молит всех существующих и несуществующих богов об одном. Пусть в этот момент он не выглядит как влюбленный идиот. — Нравится? — закусив щеку, спрашивает Кавех. — Ага, — только и говорит Аль-Хайтам. Вопрос был о концерте, но сердце предательски трепещет, пропуская удар, от мысли, что ответ — совсем о другом. — Мне тоже, — одними губами произносит Кавех, уже точно имея в виду одного конкретного человека. Они не разговаривают до конца концерта. Покачиваются в такт музыке, периодически припадают к своим бутылкам, чтобы освежиться (никакого пива, только лимонад, у обоих), и просто молча наслаждаются. Кавех еще и наблюдает, подмечает то, что раньше упускал из виду, — взгляды, ухмылки, вздохи, прикосновения, которыми обмениваются Кэйа и Дилюк. Если не знать, куда смотреть, их действительно сложно поймать, настолько они мимолетные, аккуратные, тайные. Оторопь принятия факта, что его друг встречается со своим братом, спадает. И теперь Кавеху немного горестно из-за того, что им приходится скрываться. Он бы такое не пережил, потому что, когда любишь, хочется иметь возможность делиться своими чувствами — вне зависимости от обстоятельств. То, что он испытывает к Аль-Хайтаму, — явно не любовь, но влюбленность. Некое неоформившееся влечение, которое оставляет простор для маневра и ни к чему не обязывает. Хочешь — пробуй, хочешь — не ввязывайся. Влюбленность греет, не обжигая. Ее проще пресечь и забыть, это не принесет много боли, лишь чуточку дискомфорта. Кавех глупо улыбается себе под нос. Ну, конечно. Осознание плавно втекает, вплетается в его мысли и разрастается витиеватой блестящей паутиной. Он с самого начала был влюблен в Аль-Хайтама. С первой встречи, где тот не удосужился и руки его пожать. Отсюда и та злость, что снедала его день за днем. Она проистекала не из постоянных выматывающих требований, а из того, что Аль-Хайтам не вел себя так, как хотелось Кавеху — не проявлял интереса. Справедливости ради, Кавех тоже не пытался. Сразу нарисовал в голове неприступный и отчужденный образ, повесил ярлык, поставил крест. Такие, как Аль-Хайтам, не влюбляются, у них отношения только с музыкой. И в каждую встречу Аль-Хайтам подтверждал это своим поведением. До недавнего времени. Еще и Тарталья своевременно подкинул дров в огонь. Тогда-то все и случилось — бессознательное перешло в сознательное, и сейчас оно финально укрепилось. Он не начал влюбляться, как думал несколько часов назад. Он уже влюблен. Окончательно и бесповоротно. В это вечно хмурое лицо. В часто появляющееся на нем красноречивое выражение «ты дурак или да». В низкий голос с медленными интонациями. В непоколебимую целеустремленность. В безупречную игру. В длинные узловатые пальцы, порхающие бабочкой над клавишами. В челку, что вечно прикрывает глаза. В те самые глаза. Он влюблен в огромное количество вещей в Аль-Хайтаме. И с этим теперь придется как-то жить.