соль-диез минор.

Кавех по второму кругу пролистывает дискографию Эйнауди. Задача подобрать что-то для выступления оказывается едва ли не сложнее, чем написать аранжировку. Треки начинают сливаться воедино уже где-то на двадцатой строчке плейлиста. С одной стороны, Кавех в восхищении — не каждый способен писать музыку так, чтобы она шла непрерывной волной-историей, чтобы от произведения к произведению тянулась связующая красная нить. С другой стороны, Кавех в ужасе — даже он, профессиональный музыкант, в какой-то момент потерялся, настолько похоже и местами почти идентично звучали композиции. Но самое главное — все они были простыми, особенно в сравнении с «Крейцеровой сонатой». Эйнауди брал не сложностью отдельных треков, а их системностью, как в альбоме Seven Days Walking. Он возводил монструозные музыкальные конструкции, которые работали только в связке. Наверное, именно поэтому они не были так популярны у массового слушателя, как короткие, строгие и понятные композиции вроде саундтреков к «Неприкасаемым». И это ка-ра-ул. Если Аль-Хайтам хочет не избитого Эйнауди, придется дорабатывать сразу несколько произведений, например одну из частей той же «Семидневной прогулки». И на это уйдет весь месяц, который у них есть для репетиций. Можно справиться и быстрее, но у Кавеха в жизни все-таки есть что-то помимо конкурса. Например, работа. Которая в теории должна у него появиться через пару часов. Первое, что сделал Кавех по возвращении с концерта Кэйи и Дилюка, так это отправил свой шоурил Аль-Хайтаму, после чего тут же закрыл диалог, чтобы не передумать и не удалить сообщение с прикрепленным файлом. Не то чтобы он стыдился своих работ или не верил в успешный исход, просто… Его бы обязательно потянуло переслушать отправленную дорожку, и он бы нашел тысячу и один косяк, который захотелось бы исправить. И вместо переделок все наверняка бы закончилось мыслями о собственной несостоятельности. Решение временно забить и выкинуть из головы диалог с Аль-Хайтамом в мессенджере оказалось лучшим, что он делал за последнее время. Потому что шоурил понравился. Иначе в четверг ему не пришла бы ссылка на созвон-собеседование, запланированное на следующий же день. До указанного в приглашении времени остается меньше часа, и Кавех сворачивает все окна, связанные с Эйнауди и конкурсом, чтобы открыть новые — сайт студии подкастов, страницы их проектов на разных стримингах и несколько интервью с основателями и ведущими. Ну так, на всякий случай, вдруг эйчары решат спросить о чем-то специфическом, находящемся на стыке музыки и непосредственно деятельности компании. В его распоряжении находилось не так много времени, чтобы успеть изучить абсолютно все, и несколько маленьких подсказок не помешают. И хвала всему сущему, что собеседование не очное. Кавех пробегается взглядом по перечню проектов. С утра он отслушал пару эпизодов на скорости х2 и сделал несколько пометок, что ему понравилось в музыкальном сопровождении, а с чем еще можно поработать. Например, усложнить саунд-дизайн ситуативными джинглами, как это любят делать ютуб-блогеры, и сделать более четкую отбивку рекламных интеграций, задействовав не главные темы проектов. Насколько эти идеи адекватные — черт его знает. Кавех не особо фанатеет по подкастам, более того — сегодня он фактически впервые их осознанно слушал. Речь — не музыка, воспринимать ее без визуального подкрепления немного сложновато. В одно ухо влетает, в другое вылетает. Единственное, что Кавех знает идеально — ютуб-форматы. Подкасты — это ведь что-то подобное, просто без картинки, верно? А значит, можно смело тащить фишки. Кавех, зажмурившись, роняет голову на сложенные на столе руки. С чего он вообще взял, что из предложения Аль-Хайтама что-то выгорит? Это ведь совсем не его сфера. Музыка не бывает универсальной. Его сочинения заточены под концертные выступления, а не под прослушивание вполуха за уборкой или мытьем посуды. В подкастах другая специфика: нужно быть запоминающимся с первых нот и тактов — как в рекламе. Чтобы люди испытывали вот это чувство узнавания: «Вау, дальше прозвучит стандартное приветствие моих любимых ведущих». Чтобы мелодия оседала в голове и ее спонтанно напевали себе под нос. Его музыка не такая — она сложнее. Над ухом раздается резкий перезвон будильника. Пять минут до собеседования. Кавех со стоном отрубает бьющую по мозгам трель, растирает лицо ладонями и открывает мессенджер, чтобы перейти по нужной ссылке. Зависает на несколько мгновений на строчке «Был в сети недавно» под именем контакта. Аль-Хайтам в кафе так воодушевленно подбадривал его, что тогда казалось — да, все получится. Сейчас Кавех тоже не отказался бы от его поддержки, хотя бы от малюсенького сообщения с единственным словом: «Удачи». Кавех коротко рычит, поджав губы. И когда он только стал нуждаться в Аль-Хайтаме настолько сильно? В его одобрении и моральной помощи? Ах, да. Кавех же влюбился, вот откуда потребность в разного рода поощрении. Но это еще ладно: самое ужасное в том, что зависимости сопутствуют разочарование и уныние от того, что он не получает желаемого. Удручающая ситуация. Не повезло же так влипнуть. На экране открывается новое окно. Плашка «зума» оповещает, что конференция начнется, когда организатор откроет доступ к комнате. Кавех нервно постукивает пальцами по столу и смотрит в нижний левый угол — три минуты. Еще так много и так мало одновременно — за это время можно успеть сожрать себя изнутри, не оставив и косточки. Наверное, нужно себя чем-то занять. Кавех поворачивается на стуле на сто восемьдесят градусов, критичным взглядом окидывая свою комнату — не попадет ли в кадр веб-камеры какая-нибудь постыдная хрень. Вроде нет, потому что с утра он устроил тревожную генеральную уборку — как раз пока слушал подкасты. Колонки ноутбука, выкрученные на максимум громкости, оглушительно пиликают уведомлением, отчего Кавех подпрыгивает на стуле. Взгляд цепляется сначала за часы в правом нижнем углу экрана — еще минута! — и лишь затем плывет к небольшому окошку с сообщением. Сердце по-глупому пропускает удар. «Надеюсь, ты не забыл о собеседовании. Расскажи потом, как все прошло». В собственном теле становится подозрительно тесно. Кавех глубоко вдыхает и длинно выдыхает, затем повторяет цикл еще несколько раз, стараясь привести сердцебиение в норму. Выходит не очень успешно. Еще и руки начинают подрагивать, из-за чего курсор соскакивает, и в ответ Аль-Хайтаму улетает стикер с сердечком, а не с большим пальцем. Кавех обмирает и судорожно пытается его удалить, пока не появилась отметка «Прочитано», но ровно в этот момент колонки оживают снова — из них раздается мужской голос: — Добрый день. Меня слышно? Кавех в панике переключается на окно «зума» и прожимает кнопки микрофона и камеры. — Да, прекрасно слышно. А меня? Здравствуйте! — заполошно тараторит он. — Отлично! К голосу добавляется картинка, и теперь Кавех видит собеседника. Даже двух — мужчины, одетые совсем не по-офисному, сидят на фоне звукоизоляционной студийной панели и добродушно улыбаются в камеру. Кавеху теперь становится немного неловко, что на нем красуется отглаженная белая рубашка (и плевать, что под столом на нем одни трусы). — Меня зовут Жан-Батист, я шеф-продюсер студии, — говорит тот, что справа. А затем указывает на своего коллегу: — А это креативный директор студии, Луи. Мы же можем сразу перейти на «ты»? — Конечно! — откликается Кавех, резко кивая. — Ну, а как меня зовут, вы знаете. Но на всякий случай еще раз представлюсь — Кавех. — Приятно познакомиться, — в один голос говорят Жан-Батист и Луи, не прекращая улыбаться. Такое радушие начинает немного напрягать. — Взаимно. — Предлагаю не тянуть и сразу перейти к сути, — деловито обозначает дальнейший вектор разговора Жан-Батист. — Мы послушали твой шоурил, и он потрясающий. Правда, есть один нюанс. Кавех напрягается и закусывает щеку изнутри. Ну, конечно, всегда есть некоторое «но», озвучивать которое принято с наимилейшим выражением лица. — Он слишком, скажем так, классический, — продолжает Жан-Батист, на что Луи поддерживающе кивает. — Хочется чуть больше современного звучания. Не в смысле, что нам нужно техно или какая-нибудь битмейкерская тема. Просто поменьше духовых и струнных и чуть больше драйва, к которому привык массовый слушатель. Ты сам какую музыку слушаешь? Только не говори, что исключительно классику! — Э-э, — зависает Кавех. В голове случается взрыв ядерной бомбы, оставляющий за собой лишь грибовидный столп дыма, грязи и прочего несущественного дерьма. — Мне еще нравится электро-поп. Всякое в духе A-ha и альбома Ламберта Velvet. Да, что-то такое. — И это почти то, что нам нужно. Только в более сокращенном варианте, — посмеивается Луи. — Вообще, в шоуриле, в самом начале, есть интересный отрывок. Первый такт идеальный, но дальше вступает, кажется, кларнет, и звучание скатывается в классику. Вот если развить клавишную и струнную партии — уже готовый джингл для какого-нибудь подкаста. Кавех экстренно пытается вспомнить, о чем именно идет речь. Он монтировал шоурил несколько месяцев назад и, если честно, даже не представляет, из чего тот состоит. Фортепиано, скрипка и кларнет — стандартный набор инструментов в его симфониях. Кавех навскидку может назвать минимум пять композиций, подходящих под описание Луи. И все же что-то подсказывает, что он имеет в виду Pawiano trio no.3. На нервах будто наигрывают «Полет шмеля». На максимальной скорости. Шоурил есть у Аль-Хайтама. Он наверняка его слушал. Следовательно, с вероятностью в сто процентов нашел канал на «ютубе» и ту самую симфонию, которую Кавех включал ему в рамках спора. По виску струйкой стекает ледяная испарина, пальцы тоже становятся влажными от пота. Его ЦНС явно не была готова к тому, чтобы переживать за столько вещей одновременно. Кавеха буквально рвет на части тревогой, и он не может определить, что беспокоит его больше — продолжающееся собеседование, похерившаяся анонимность или раскрытие лжи. Наверное, последнее, потому что перед глазами встает лицо Аль-Хайтама — с едкой ухмылкой победителя, приготовившего самую худшую кару для проигравшего. Для него, Кавеха. И лучше не представлять, какое именно наказание может быть ему уготовано, чтобы не заработать срыв. В конце концов на него сейчас смотрят люди и чего-то ждут. — В общем, — долетает до Кавеха, и он осознает, что Луи продолжал говорить все то время, что длилась паническая спутанность мышления, — мы дадим тебе тестовое задание. У студии планируется запуск нового проекта о кино. Не буду вдаваться в подробности, вся сопроводительная информация будет в медиаките, который я скину после собеса. Двух недель хватит на написание стартового джингла и отбивок? — Вроде должно, — хмурится Кавех, закусывая губу. — Сколько там по длительности выходит? Минута на заставку или секунд пятнадцать на отбивку? — Примерно. Мы напишем точное техническое задание, чтобы было на что ориентироваться. — Тогда да, двух недель точно хватит. Возможно, справлюсь быстрее. — Такой настрой нам нравится, — показывает большие пальцы Жан-Батист и толкает плечом Луи. — Что скажешь? — Да, все супер, — соглашается тот. — Значит, договорились. Мы присылаем тебе все необходимое и ждем готовое тестовое. Там будет еще парочка вопросов, на которые нужно будет ответить, но это мелочи. Думаю, они тебе покажутся даже слишком легкими. — Спасибо, что пообщался с нами! Остаемся на связи. И хорошего тебе дня! — заключает Жан-Батист. Кавех едва открывает рот для прощания, как окошко «зума» схлопывается, оставляя на экране лишь табличку с просьбой оценить качество связи. Что ж, это было быстро и не так страшно, как представлялось. Никаких каверзных вопросов, даже записи не понадобились. От сердца почти отлегает, как Кавеха наотмашь бьет повторным осознанием, что он случайно, сам того не желая, признался Аль-Хайтаму в мухлеже. Опыт последнего месяца показал: если наплел с три короба, расплата придет в любом случае — жизнь уложит на лопатки и заставит молить о пощаде. Однако всегда есть способ смягчить падение — признаться во всем по-человечески. Именно это и следует сделать. От: Кавех все нормально не сказать, что они от меня в восторге, но мне дали шанс От: Аль-Хайтам Подробности? От: Кавех может лучше лично? заодно обсудим план на следующий этап я кое-что придумал тебе возможно не понравится От: Аль-Хайтам Через час. Ты знаешь, где меня найти. От: Кавех звучишь как злодей из третьесортного боевика ладно, проехали скоро буду Кавех решительно стискивает кулаки, пока внутри разгорается неуместное чувство гордости. Все-таки он не такой плохой человек и постепенно учится на своих ошибках.

***

— Так значит ты не слушал? — недоверчиво переспрашивает Кавех. Уже раз пятый. — А должен был? — подпирает щеку ладонью Аль-Хайтам. Они снова сидят друг напротив друга, по разные стороны парты в их аудитории. Кавех напряженно сводит брови к переносице и скрещивает руки на груди. Со стороны может показаться, что он обижен отсутствием интереса к своей музыке, но нет — ураганом в мыслях проносится сложнейшая дилемма. Если Аль-Хайтам говорит правду, то ему, Кавеху, необязательно признаваться в обмане — распределение ролей остается прежним, и все счастливы. Но если Аль-Хайтам недоговаривает… Может, это какая-то проверка на вшивость? Мол, насколько доверительные и честные у них отношения? — Если ты хочешь узнать мою оценку, так и скажи, — произносит Аль-Хайтам. Кавех неуютно поводит плечом. Ситуация явно выходит из-под контроля, потому что вообще-то ему хочется узнать, что думает Аль-Хайтам о его музыке. Но признаться в этом — подписать себе смертный приговор. И вообще, он шел сюда абсолютно за другим: — Прям точно-точно не слушал? Аль-Хайтам мученически стонет, прикрывая глаза. Это не должно вызывать бурную реакцию в организме Кавеха, но она возникает — тело сначала парализует, отчего становится жутко холодно, а потом кровь вскипает в сотую долю секунды, расплавляя стенки сосудов и концентрируясь в ненужных местах. — Кавех, что с тобой не так? — Все, наверное, — приходит к неутешительным выводам он, отворачиваясь к окну, чтобы не смотреть на Аль-Хайтама и траханье охлаждалось скорее. — Ты слишком строг к себе, — мягко посмеивается Аль-Хайтам, отчего у Кавеха мурашки стремительно спускаются по хребту, как пожарные по трубе. — Но я все равно не понимаю, чего ты добиваешься. — Ладно! — раздраженно передергивает плечами Кавех, по-прежнему пялясь в окно. — Поздравляю тебя. У тебя появилась беспрецедентная возможность выставить меня на посмешище перед всей консерваторией. — В смысле? — голос Аль-Хайтама сочится непониманием, и Кавех отчаянно желает прямо сейчас побиться головой об стену. — Желание. Ты, вообще-то, выиграл тот спор. Я жульничал. Кавех стискивает зубы, готовясь мужественно принять свою нерадужную участь. Вот что Аль-Хайтам может от него потребовать? Новых отвратительных вариантов мозг сгенерировать не может, а старые — вроде уборки в костюме горничной — уже и не кажутся такими ужасными. Кавех томно вздыхает, чувствуя, как по щекам ползет румянец. Как низко он пал, раз его стала заводить перспектива щеголять перед Аль-Хайтамом в коротком платье с белым передником. — Почему ты решил сознаться? — тихий беззлобный вопрос заставляет вновь покрыться мурашками. — Хочу, чтобы между нами все было честно, — от этих слов у самого внутри что-то надламывается, трещит, как смятые мощным ударом кости. — Справедливо. Аль-Хайтам хмыкает. Добрый это знак или плохой — пока непонятно. Ладно, узнается еще. Кавех медленно-медленно поворачивает голову в сторону Аль-Хайтама. Тот ловит его взгляд своим и дергает уголком губ. — Спасибо. — Да вроде не за что. Я просто возвращаю тебе то, что ты заслужил. — Я мог бы и не узнать о своем выигрыше. — Ой, ну, конечно! — всплескивает руками Кавех, чуть повышая голос. — Рано или поздно это бы вскрылось. Ты бы магическим чутьем нашел подвох. — Видимо, этот подвох — твой шоурил? — Допустим, — уклончиво отвечает Кавех, запоздало понимая, что только что вырыл себе могилу на десяток сантиметров глубже, чем она уже была. Теперь-то Аль-Хайтам точно выйдет на полный сборник сочинений на «ютубе». — Если тебя напрягает, что я могу его послушать, — будто подслушав чужие мысли, говорит Аль-Хайтам, — давай я просто удалю сообщение со ссылкой. — А вдруг ты его уже скачал? — подозрительно щурится Кавех, стискивая пальцами свои плечи. — Дать на проверку мою историю загрузок на телефоне? — У тебя еще есть ноут. И наверняка куча другой техники. Покажешь всю? — Да. Если это единственный шанс, чтобы ты мне поверил. У Кавеха дыхание перехватывает. Легкие жжет от недостатка кислорода, а он только и может глупо моргать. На это действие, кажется, уходят все силы — руки безвольно падают на сведенные колени, лопатки встречаются с жесткой спинкой стула. — Верю, — наконец, сипит он и жадно глотает воздух. — Ничего не нужно. Ну, только удалить сообщение. — Как скажешь, — кивает Аль-Хайтам, через мгновение показывая экран с их диалогом, в котором отсутствует компрометирующая ссылка. Кавех благодарно улыбается, после опуская уголки губ вниз. — И чего ты хочешь? — Послушать, что ты там напридумывал по поводу конкурса. Кавех отрицательно мотает головой из стороны в сторону, закатив глаза. — Я не об этом, а о твоем желании. Что я должен сделать? — А-а, — многозначительно тянет Аль-Хайтам, потирая средним и указательным пальцами переносицу, словно задумываясь над дальнейшим ответом. — Мне нужно время, чтобы решить, чего я хочу от тебя. Да что сегодня за день? Мозг решил бороться со стрессом, разгоняя безобидные фразы в пошлые фантазии, или что вообще происходит? Это ведь ненормально, что он, Кавех, снова думает о всяких непотребствах с участием Аль-Хайтама. Хотя погодите, мозг точно не участвует в этом процессе, поскольку он очевидно стёк в яйца. К подобным последствиям влюбленности — чем еще объяснить происходящее? — Кавех не был готов. Определенно вечером стоит заскочить к Чайльду. Кто, кроме него, безнадежно влюбленного в препода, еще мог помочь? Правильно, никто. — О`кей, — сдавленно выдыхает Кавех, мысленно обращаясь к самым мерзким вещам, существующим в мире, в глупой попытке отвлечься от соблазнительных образов, генерируемых его членом, взявшим под контроль разум. — Тогда обсудим программу? Аль-Хайтам кивает, жестом приглашая рассказать, что же такого мудреного успелось придумать всего за пару дней. Кавех достает из рюкзака пачку распечатанных нот и кладет ее на парту, прежде чем пуститься в долгие рассуждения о необходимости взять вместо одного произведения сразу одиннадцать. Выражение лица Аль-Хайтама меняется с той же частотой, с которой Кавех перелистывает страницы. Он хмурится, вскидывает брови, морщит нос, поджимает губы, широко распахивает глаза — и не говорит ни слова, даже дышит беззвучно. Словно собирается с силами, чтобы под конец обвалить на чужую голову сто пудов комментариев и замечаний. — Это адски сложно, но почему бы не попробовать? — наконец переводит дух Кавех, завершая свою тираду. Разговоры о музыке оказывают чудотворный эффект — непрошенное возбуждение незаметно проходит. — Месяца здесь действительно не хватит, — поднимает взгляд с нот на него Аль-Хайтам. — Одиннадцать композиций на пятьдесят минут. Даже если ты обзаведешься маховиком времени, ты не успеешь написать аранжировку. Слишком амбициозно. — Не ты ли говорил, что все возможно? — Кавех смотрит остро, с вызовом. — Я предлагал тебе взять в работу одну мелодию. Минут на десять. Не почти часовой концерт! — Было дело. Вот только план дерьмовый. С Эйнауди такой финт не прокатит. Либо мы берем первый день из «Прогулки», либо меняем композитора на кого-то другого. — Есть третий вариант, — внезапно выдает Аль-Хайтам, копошась в разложенных на парте листах и раскладывая их на две стопки. Кавех следит за движениями и содержимым страниц, но не видит никаких закономерностей или логики. — Мы сократим программу вдвое. Шесть произведений: вступительное и заключительное играем вместе, те, что между — делим пополам. — Какое пополам?! — вспыхивает Кавех, хлопая ладонью по столу. Аль-Хайтам мелко вздрагивает и неодобрительно косится на него. — По-твоему написать не просто аранжировку, а полноценное переложение трека с фоно на скрипку — это проще? Ты издеваешься или да? Скрипка без аккомпанемента — жалкое зрелище! — Хах? Кавех хлопает себя по лицу. — Я не то имел в виду. Музыка Эйнауди не предназначена для скрипичного соло. Мне, конечно, лестно, что ты готов отдать мне аж две ведущих партии, но они невозможны. Нам нужно играть вместе. По-другому не получится. — Хорошо. Тогда четвертый вариант. Мы по-прежнему срезаем половину материала и играем всё вместе. Ну, или не всё, чтобы облегчить тебе задачу с написанием аранжировок. Если, конечно, ты готов отдать мне одну или несколько ведущих партий. Вот теперь это точно проверка. Кавех невидящим взглядом вперивается в ноты перед собой. Жизнь складывается по-глупому иронично. Месяц назад за этой самой партой они спорили, кто должен солировать, пытаясь урвать себе кусок побольше. А сейчас они не спорят, но выясняют, кто из них больше доверяет другому, кто готов пойти на бóльшие жертвы. И удивительно, что ранее рьяно отстаивающий свои позиции Аль-Хайтам теперь так просто готов был их сдать. — Да. Мы могли бы поступить именно так. Краем глаза Кавех замечает улыбку на губах Аль-Хайтама. От нее не остается и следа, когда Кавех поднимает голову — на чужом лице только азартная решимость справиться с поставленной задачей. Аль-Хайтам протягивает ему раскрытую ладонь. — Тогда по рукам? Кавех крепко стискивает чужую ладонь своей, закрепляя уговор. — По рукам. Через прикосновение ему будто передается уверенность в успехе. Никаких сомнений — он зависим от мнения Аль-Хайтама, подчиняется его эмоциям. И как будто это не так плохо, когда речь идет о чем-то вроде победы в конкурсе. — Начнем наши репетиции чуть раньше, чем планировали? — задает вопрос Аль-Хайтам. Рукопожатие еще не разорвано, и Кавех чувствует липкую влагу кожей, но не различает, чья она — его собственная или чужая. — Завтра? — хрипло уточняет Кавех, ощущая странный трепет в груди от того, что они снова будут часто видеться. Возможно, буквально со следующего дня. — Ага. У меня дома. Ответ на вопрос, у кого ладони вспотели первыми, так и не находится. Зато Кавех знает, что его кисти можно выжимать как половую тряпку после уборки, когда он говорит: — Отлично.

***

Чайльд, как и обещал, встречает его у входа в консерваторию. Кавех, окрыленный вполне очевидным чувством, полностью принять которое, впрочем, пока не особо-то выходит, буквально слетает со ступенек и падает в чужие объятия. — Ты когда успел напиться? — смеется Чайльд, вздергивая за подмышки уткнувшегося ему в грудь носом Кавеха. — Я пьян любовью, — иронично хихикает тот, прижавшись щекой к его плечу. И запоздало понимает, что вообще-то говорит чистую правду. Вау, это все действительно происходит. Он сохнет по самому угрюмому, немногословному и невероятно талантливому парню, с которым ему вряд ли что-то светит. Причем сохнет так сильно, что в животе сворачивается тугой узел от одной мысли о нем. А в присутствии Аль-Хайтама у него и вовсе кости превращаются в желе, и сам он растекается невнятно булькающей лужицей. О, боги, как он был слеп этот месяц и сколько дерьма наворотил, хотя мог закусить удила и постараться нивелировать все конфликты на старте, чтобы остался хоть какой-то шанс. Но ладно. У Кавеха есть Чайльд — эксперт в области взятия неприступных крепостей. Правда, тут потребуется ускоренный курс молодого бойца любовного фронта — у него нет столько времени, сколько потребовалось на заарканивание Чжун Ли. У Кавеха в запасе месяц, а потом Аль-Хайтам радостно упорхнет рассыпать свое великолепие дальше — сначала на следующем цикле фортепианной импровизации, а потом на большой сцене, как и его родители. О том, что он сам собирается вырваться вперед, покинув Францию, Кавех как-то не думает. — Оставил его всего на неделю, и поглядите! Он успел в кого-то влюбиться! — шуточно журит Чайльд, растрепывая ладонью собранные в пучок волосы на затылке Кавеха. — И кто этот счастливчик? Уже успел посвятить ему трогательную сонату? — С чего ты вообще решил, что «ему»? — вспыхивает Кавех вслед за загоревшимися румянцем щеками и отступает на шаг от Чайльда, смотря хмуро и грозно, словно обороняясь. — Так это не счастливчик, а счастливица? — лукаво улыбается Чайльд, по-птичьи склонив голову набок. Кавех с тихим рычанием закатывает глаза и резко откидывает челку с глаз назад, цепляясь пальцами за пряди и приводя прическу в еще больший беспорядок. Ему совсем-совсем не хотелось называть Чайльду имя человека, покорившего его сердечко, иначе популяция шуток о папиках выросла бы минимум втрое. Кавех планировал уклончиво обозначить, что есть некий человек, не более. Но Чайльд, еще даже не подозревающий о сути грядущего разговора, уже начал клещами вытаскивать из него компрометирующую информацию, не оставляя путей к отступлению. — Счастливчик, — скрипя зубами, нехотя признается Кавех. — Мне кажется, я даже знаю, как его зовут, — ехидничает Чайльд и укладывает ладонь на плечо Кавеха, притягивая того ближе, а после увлекая за собой в сторону людной улицы и пятничной свободы. — Хах, и как же? — в тон ему фыркает Кавех. — Э, нет, дорогуша, — покачивает указательным пальцем свободной руки Чайльд. — Ты сам должен произнести это имя вслух. — Еще чего! А вдруг ты не угадал? Да я готов неиронично поставить сотку, что ты не прав. И это будут самые легкие деньги в моей жизни! Обычно брать Чайльда на понт — плёвое дело, но сейчас — самое гиблое из гиблых. Не нужно обладать высоким айкью, чтобы понимать: он все знает, его такими дешевыми фокусами не собьешь с верного пути. И все же Кавех пытается, хотя не очень-то понимает зачем. Наверное, шутки тут даже ни при чём, есть нечто другое, более обидное в перспективе — жалость. Вот выложит он все Чайльду как на духу, а с Аль-Хайтамом в итоге не выгорит, останется грузом безответной влюбленности. Одно это вызывает тоску, куда еще сверху чужое сочувствие, напоминающее о неудаче? — Каве-ех, — тянет нараспев Чайльд и подталкивает его бедром. — Я жду. — Это Аль-Хайтам, — смиренно сдается тот. — Так и знал! — победно восклицает Чайльд, вскидывая сжатые в кулаки пальцы в воздух, как если бы он находился на трибунах стадиона и его любимая команда забила гол. А затем обгоняет Кавеха и останавливается перед ним лицом к лицу. От его восторженного взгляда становится не по себе. — Божечки-кошечки, поверить не могу. Так ты все-таки трахался с ним у него дома! Кавех чувствует, как пульсирует нижнее веко под левым глазом — в одной точке, мелко и часто. Хочется придавить его пальцем, чтобы не так бесило, но руки словно налились свинцом и болтаются балластом вдоль туловища. В мозгу же по привычке случается короткое замыкание. Нет, даже хуже: там беснуется торнадо EF-5, землетрясение с максимальной амплитудой по шкале Рихтера, всемирный потоп — черепная коробка превращается в эпицентр сильнейших катаклизмов, известных человечеству. Кавех завтра снова едет к Аль-Хайтаму на все выходные. И у них может что-то случиться. — Мы не… — язык словно разбухает и еле ворочается во рту, поэтому выходит жалкое мямленье. — Ой, да прекрати уже заливать! — кокетливо отмахивается Чайльд. Едва не подпрыгивает на месте, выдавая пулеметную очередь разных по степени позорности вопросов: — И как он в постели? Член большой? У него вообще кто-то был до тебя? По его лицу просто не скажешь?.. А кто сверху? Или вы по очереди друг другу?.. Кавех смущенно оглядывается по сторонам, пока Чайльд продолжает исторгать словесный понос. Все-таки они на улице, и их могут услышать. Не только случайные прохожие, но и студенты и кое-кто конкретный — они отошли от консерватории от силы на сто метров. — Умоляю, замолчи сейчас же, — шипит Кавех и силится заткнуть ладонью рот Чайльда, но тот мастерски уклоняется от выпадов в свою сторону, не замолкая ни на секунду. — А вы занимались сексом в его комнате? Кровать там детская или что-то посолиднее? Он потом устроил тебе помпезный ужин? Или, может, сначала накормил тебя дорогущими морепродуктами и напоил элитным вином? Хотя кто в здравом уме ест перед сексом? Вот после… — Чайльд! — не найдя другого выхода, громко вскрикивает Кавех, чем привлекает к ним двоим нежелательное внимание. Он дергает Чайльда за рукав пальто и буквально тащит его за собой. Стоит убраться подальше от консерватории, пока не произошло непоправимое. Если Аль-Хайтам и узнает о его чувствах, то это точно будет не сейчас и не по глупой случайности и дурости одного рыжего русского засранца. — Я хочу все знать! — обиженно канючит Чайльд, семеня следом. — Нечего знать, — бросает через плечо Кавех и прибавляет шагу. Чем быстрее они будут идти, тем скорее окажутся в безопасном месте без чужих ушей. — Об этом я и хотел с тобой поговорить. Мне нужна помощь. Кавех срывается на жалобные и просящие интонации. Ему жизненно необходима помощь. Он четко осознает это прямо сейчас, когда в крови кипит адский коктейль из смущения, неловкости, страха и тревоги за то, что завтра ему придется оказаться в замкнутом помещении с Аль-Хайтамом и кроватью. Если реалистично оценивать шансы оказаться в постели, а не рядом с ней, то они нулевые. Но разве это мешает думать о том, как все могло бы быть? Вообще нет. И это та еще проблема. — Погоди, — заторможенно откликается Чайльд, наконец перестав пробуксовывать и поравнявшись с ним, — то есть у вас ничего не было? — Ну естественно не было! — Но вы встречаетесь? — Нет. — Ты попал во френдзону? — Кажется, да. — Бля, сочувствую, — Чайльд ободряюще хлопает его по плечу и как-то виновато улыбается. — Ну, ничего. Я знаю, что скрасит твое состояние. Текила. Много текилы. — У нас завтра репетиция, так что сегодня я не пью, — недовольно морщится Кавех. — Когда тебе это мешало? Мы перед прошлым ежегодным концертом на Radio France наклюкались будь здоров. И ты идеально отыграл! — Так идеально, что несколько раз чуть не сбился. Никто не заметил, потому что помимо меня там играл целый оркестр. А завтра я буду один. Под бдительным надзором мистера Начинай-Сначала-Если-Что-то-Не-Так. Да и вообще, — тяжко вздыхает Кавех, смотря под ноги, — я сам хочу нормально поработать на выходных. У нас наполеоновские планы, требующие максимальной отдачи и трезвости. Чайльд звучно, постепенно повышая тон, улюлюкает, за что Кавех предупредительно бьет его кулаком в плечо, не больно, но ощутимо. Да, он часто позволял себе сомнительные поступки и посредственно относился к некоторым вещам вроде тех же концертов на радио. Просто потому что есть дела и события, которые не влияют на достижение его глобальной цели. Так зачем рвать себе задницу там, где вполне хватает режима вполсилы. Вот конкурс заслуживает концентрированного внимания и усердной работы (Аль-Хайтам, разумеется, тоже). — И как мне тогда помочь? — недоумевает Чайльд. — Тебе нужно придумать, как мне к нему подкатить и не выглядеть при этом глупо. — А ты вообще пробовал пригласить его на свидание? — Нет. — Может, ты уже оказывал ему какие-то знаки внимания? — Нет. — Он хотя бы знает, что у тебя к нему чувства? Ну, или что он тебе симпатичен? — Нет. Чайльд вскидывает лицо к небу и воет — только луны не хватает для полноты картины. Кавех бы посмеялся, если бы не понял, как тупо это все звучит. Он ведь действительно не проявлял никакой инициативы. Если включить голову и пораскинуть мозгами, то он даже не делал чего-то милого-незначительного вроде помощи с домашкой. А вот Аль-Хайтам только этим и занимался. Кавех застывает как вкопанный. Что если не его френдзонят, а он френдзонит? Да нет, бред какой-то. Беспокойство за состояние, подкармливания, помощь с работой, предложения провести время вместе и недавний поход на концерт — все это запросто стыкуется друг с другом, складывается в одну картинку, как пазл. В нее хочется верить, но она разбивается, стоит вспомнить о том, каким Аль-Хайтам был с самого начала. Еще чуть-чуть, и он тоже начнет выть на невидимую луну — человеческие взаимоотношения такие сложные, что пиздец. Голова пухнет от попыток разобраться, что и как связано. Сознание с гулким чпоком покидает ее, как пробка — бутылку шампанского после встряски. — О`кей, сейчас мы зайдем в первый приличный рестик по дороге, и ты расскажешь мне все с самого начала. Максимально подробно, — произносит Чайльд. И теперь уже он тащит Кавеха по улице, как маленького нерасторопного ребенка, не поспевающего за широким шагом взрослого. Если бы еще на руки взял, вообще отлично бы было — все силы уходят на борьбу с дезориентацией в мыслях и чувствах. Кавех резко вдыхает через нос и выталкивает воздух обратно диафрагмой. Когда-то об этой фишке — гимнастике Стрельниковой — ему поведала Люмин, которая сначала училась на эстрадно-джазовом вокале, а не на духовом факультете. Упражнения помогали прогреть мышцы и связки перед пением, а заодно разгоняли кислород по организму и заземляли мозг. И это правда помогает — Кавех успокаивается, погружается в себя и выныривает в реальный мир, когда они с Чайльдом уже сидят за столиком в каком-то заведении. За приступом безотчетного ступора Кавех пропускает не только дорогу до ресторана, но и процесс снятия верхней одежды, и изучение меню, и взятие заказа — официант ставит перед ним какой-то фруктовый лимонад и обещает в течение пары минут принести закуски. Чайльд ненавязчиво постукивает пальцами по столу и неспешно потягивает игристое из высокого бокала с узким горлышком, смотрит куда-то вглубь зала и не напирает, давая время собраться с мыслями. Кавех же мимолетно отвлекается на мелкую деталь — сегодня первый раз, когда он видит его не с пивом или чем-то крепким, а легким и, скажем так, буржуазным. Видимо, Кавех не единственный, кто в мелочах постепенно перестраивается под объект своей влюбленности. Откуда еще взяться шампанскому в рационе Чайльда, если не из предпочтений утонченного и чопорного Чжун Ли, которого даже представить с пинтой «Гиннеса» невозможно. — Твое здоровье, — говорит Кавех, поднимая свой стакан и после чокаясь им с фужером Чайльда. С первым глотком по языку прокатывается едва ощутимая сладкая терпкость гуавы. — Сразу предупреждаю: мы здесь надолго, потому что проблемы с подкатами — не единственное, с чем мне нужна помощь. — Я весь твой, — сдержанно кивает Чайльд, откидываясь в кресле. Кавех переводит дух и, как его и просили, начинает с самого начала — со жгучей ненависти, которая разъедала его изнутри, а после трансформировалась в гребаную влюбленность, вызывающую не меньше треволнений. Он рассказывает все в мельчайших деталях, уделяя особое внимание поведению Аль-Хайтама, но при этом не давая никакой оценки — пусть Чайльд сформирует собственное мнение, объективное и незамутненное искажениями восприятия вовлеченного лица. Не исключено, что Кавех приукрасил значение чужих жестов в угоду своих желаний и видел то, что хотел видеть, а не то, что было на самом деле. — И вот мы здесь, — подводит черту в рассказе Кавех, прерываясь на лимонад; в горле пересохло из-за долгого говорения. — Я не понимаю, что происходит и что мне делать. Лицо Чайльда представляет собой классическую нечитаемую маску врача, собравшегося уведомить пациента о скорой кончине. И, пожалуй, лучше, чтобы дальше действительно прозвучал неутешительный диагноз — меньше мучиться от неопределенности и прочего, связанного с Аль-Хайтамом. Но нет. — Вы два придурка, — выдает Чайльд. Брови Кавеха взлетают вверх, а рот округляется в немом изумлении. — И как я должен это понимать? — раздраженно щурится он, понижая голос до змеиного ядовитого шепота. — Так, как я и сказал: вы два придурка, — повторяет Чайльд, пока надламывает фокаччу, выуженную из плетеной корзиночки и сдобренную внушительным слоем сыра и трав. Еще одна фигня на буржуазном, отмечает про себя Кавех. — Без шуток. Вы хуже, чем Тигнари и Сайно. — Меня еще никто так не оскорблял! — Уж прости, но это факт. Если все так, как ты описал, то напрашивается очевидный вывод. Ты ему нравишься. Возможно, даже больше, чем он тебе. — Это бессмыслица. Он издевался надо мной первые недели нашего знакомства. — Слышал когда-нибудь об агрессивной заботе? — Забота не приводит к нервным срывам. — Конкретно к твоему нервному срыву привело не поведение Аль-Хайтама, а та херня, что ты наворотил с Дори. — Он меня дрессировал! — Ага. А потом сам же прямым текстом объяснил, что делал это для того, чтобы ты раскрыл свой потенциал и разобрался со своими слабыми сторонами. — Полная бессмыслица, — обреченно стонет Кавех, пощипывая переносицу. — Ну, почему же? — спрашивает Чайльд, запив свой модный хлеб игристым. — Смотри, как я все вижу. Ультразадрот и музыкальный гик Аль-Хайтам приметил тебя в консерватории и заинтересовался, потому что ты типа классный и талантливый. Совсем как он. Долгое время он наблюдал за тобой. Совсем как ты за ним. И он даже хотел с тобой познакомиться — это его слова, а не мои домыслы. Но что-то как-то не срасталось, а тут бац! Вас свела сама судьба в виде конкурса к фестивалю. А дальше просто пошел процесс притирки. Насколько я знаю, у него не то чтобы много друзей, по крайней мере в стенах консерватории. Да и камон, Кави! Аль-Хайтам же сынок богатеньких родителей. Все ведет к тому, что его социальные навыки чуть выше нуля, поэтому поначалу он допускал ошибки в общении с тобой. Но потом, когда узнал тебя поближе, стал исправляться. А может, он так же, как и ты, обратился к кому-то за помощью, чтобы разобраться, как себя вести. Тут-то и начались всякие подростковые милости, которые ты, смею заметить, полностью игнорировал и продолжаешь игнорировать. — В твоей интерпретации все кажется достаточно логичным, но, блин! — Кавех задумчиво теребит нижнюю губу пальцем. Есть нечто, что он не может сформулировать и что заставляет его сомневаться в реальности такого расклада. Влюбленный в него Аль-Хайтам — ага, да, как бы не надорвать живот от смеха. Версия с помощью сирым и убогим звучит более верибельно — пафосный отпрыск известных музыкантов патронирует бедного и несчастного студентишку, в котором рассмотрел талант. Вот это проще и легче ложится на язык, потому что они… не ровня друг другу? Средневековье давно позади, но традиция династийных браков еще не отмерла — голубую кровь редко мешают с обычной красной и простолюдинской. Кавех похлопывает себя по щеке. Какие к черту браки?.. Куда-то его не туда занесло, хотя направление мысли, кажется, было верным. Разница в социальном статусе — вот краеугольный камень его сомнений. В отличие от Аль-Хайтама, он не может похвастаться родовым поместьем, кучей денег и аристократичными манерами. Все, что у него есть — это он сам. Такого разве достаточно, чтобы подобные Аль-Хайтаму смогли влюбиться? Сомнительно. — Допустим, я ему нравлюсь, — все же говорит Кавех спустя какое-то время, поднимая взгляд на Чайльда. Тот в ожидании продолжения разговора умял корзинку фокаччи и теперь расправлялся с тарелкой мясного карпаччо. — Что мне делать дальше? — В смысле «что»? Пригласи его куда-нибудь. Не спонтанно, как это было с концертом, а намеренно. Не знаю, свози его в Блуа на выходных, да хоть в Диснейленд! — фыркает Чайльд, помпезно взмахивая вилкой. Кусочек мяса еле-еле удерживается на зубчиках. — Я не могу просто взять и позвать его на свидание. — А ты и не говори, что это свидание. Придумай какой-нибудь безобидный предлог. Что-то в духе послушать музыку, если говорить о самом банальном. В планетарии классные программы, кстати. Поваляетесь на креслах в темноте под звездами, может, пососетесь впервые. — Во-первых, — Кавех загибает палец на правой руке, — план дерьмо. Это похоже на свидание. А во-вторых, да откуда такая уверенность, что мы пососемся? Мы обнимались-то всего один раз. По моей инициативе и из-за того, что у меня случился выплеск адреналина на фоне стресса. — Тогда придумай что-нибудь лучше! — Ты совсем не помогаешь! — Как помочь тому, кто не хочет принимать помощь? — сетует Чайльд, осуждающе качая головой. — Тебе просто нужно сделать хоть что-то. И я же не предлагаю сразу лезть к нему целоваться или устраивать вечеринку в трусах, хотя, вообще-то, можно было и так поступить. Думаю, влюбленный в тебя Аль-Хайтам оценил бы такой подход. — О, кстати, об этом… — В горле снова пересыхает, но уже от волнения. Кавех звучно прокашливается и для верности заливает в себя остатки лимонада. Вниз по пищеводу устремляется прохладная волна, остужающая вмиг вскипевшую кровь. — Еще одна проблема. Точнее, вопрос. Когда ты с Чжун Ли, у тебя мозги, случаем, не плавятся? Типа становится сложно сосредоточиться, мысли скачут, как бешеные кролики… — Член в штанах дергается, хотя тебя никто не трогает, — подхватывает Чайльд с понимающей улыбкой. Кавех насупливается и втягивает голову в плечи. Чайльд на это лишь посмеивается. — Ага, знакомая херня. — И как с этим справляться? — сдавленно интересуется Кавех. — Пресвятая матерь Божья. Я начинаю сомневаться, что у тебя когда-либо были отношения. — Были! — задиристо парирует Кавех, выпрямляясь в кресле и выпячивая грудь. Впрочем, тут же тушуется, когда не находит, чем продолжить браваду. — Просто сейчас все… ну, как-то странно. Как будто я впервые по-настоящему влюбился. Не знаю, как еще это описать или чем объяснить. Чайльд строит умиленную мордашку и промакивает салфеткой несуществующие слезы: — Мой мальчик вырос! — Иди ты! Кавех мстительно пинает Чайльда под столом и скрещивает руки на груди, всем своим видом показывая, насколько ему не нравится этот дешевый спектакль. Разыграй его кто-то другой, у кого в отношениях все на мази, было бы ноль претензий. Но Чайльд… Хотя ладно, столько лет увиваться за одним человеком, не получая до недавнего времени и крохи внимания, это сильно. И что-то на языке настоящей любви. Но кто знает, может, увлеченность Чжун Ли живет так долго именно из-за невзаимности, исключительно на спортивном интересе — получится или нет. А потом, когда Великая Китайская стена падет, Чайльд переключится на кого-то другого. Время покажет. — Все, молчу-молчу, — капитулирует Чайльд, вскидывая раскрытые ладони в воздух. — То есть не молчу, ведь я должен ответить на твой вопрос. Кавех злобно зыркает на него. Губы непроизвольно поджимаются, чуть обнажая верхний ряд зубов, как если бы он был хищником, готовым к нападению, соверши Чайльд резкое движение. Точнее, скажи он что-то неуместное. — Короче, позволь себе быть влюбленным и думать то, что думается. Рассеянность и прочая хтонь начинаются тогда, когда ты осаживаешь себя. Дай ЦНС, мозгу, телу и всему прочему насытиться сопливыми мыслишками. И очень скоро ты заметишь, что они совсем не мешают. Есть и есть — все. Ха, в этом было зерно рациональности. Вспомнить ту же сегодняшнюю встречу с Аль-Хайтамом — его подкосило в тот момент, когда он посчитал неуместной свою реакцию. А в ней, вообще-то, не было ничего неправильного. Аль-Хайтам ему нравится, его разум и тело вполне последовательно реагируют на любое вербальное и невербальное взаимодействие. Все так, как и должно быть. Хотя перспектива щеголять своим стояком под носом Аль-Хайтама напрягает. Очень-очень напрягает мышцы внизу живота в данную секунду. Кавех делает мысленную зарубку больше никогда не ставить в одно предложение имя Аль-Хайтама, его нос и свой член — комбинация убийственнее, чем другая — с кроватью. — Что ж, попробуем, — кивает Кавех. — Не забудь поделиться результатами применения моей методики, — просит Чайльд и лезет в передний карман джинсов, после вытаскивая оттуда телефон и сосредотачивая на нем все внимание. Пока его пальцы порхают над экраном, он рассеяно продолжает: — Вдруг она сработает и на тебе. Задумаюсь тогда над сменой профессии. Уйду в коучи по романтическим отношениям. — Доберись сначала до третьей базы с Чжун Ли. Про хоум-ран я даже не заикаюсь. А потом уже что-то говори о своих великих навыках, — цокает языком Кавех. Чайльд, к его удивлению, игнорирует колкость и хмурится, глядя в телефон. Поднимает взгляд и вопросительно вскидывает бровь. — У тебя звук, что ли, отключен? Кавех хлопает себя по карманам. Кажется, телефон остался в куртке, которая находилась в гардеробе. — Он не со мной. А что? — Тебя ищет Тигнари. Спрашивает, не знаю ли я, где ты сейчас, — объясняет Чайльд. — Уже написал ему, что ты рядом и скоро ответишь. — Скоро вернусь. Кавех подскакивает с места и несется в сторону гардероба. Что могло случиться, чтобы он понадобился Тигнари, если учитывать, что они уже почти две недели в контрах? В голову назойливо лезут только самые дерьмовые мысли. Как назло, он забывает попросить у Чайльда номерок и вместо того, чтобы метнуться обратно к их столику, уговаривает сотрудника пропустить его внутрь и самостоятельно найти нужную куртку. Времени на это уходит больше, но какая разница — Кавех видит цель и не видит препятствий. Экран блокировки встречает его уведомлениями о пропущенных звонках и новых сообщениях в мессенджере — в последнем Тигнари просит набрать ему, когда появится свободная минутка. Это напрягает — уже в плохом смысле. Кавех трясущимися руками пролистывает список контактов в поисках нужного номера и нажимает кнопку соединения. Гудки в трубке отдают шопеновским «Траурным маршем». На их фоне собственный голос тоже звучит донельзя тревожно: — Ну же, Тигнари, возьми трубку скорее, — бормочет себе под нос Кавех. Призыв явно срабатывает, потому что тут же раздается меланхоличное: — Да? — Что случилось? Кто-то умер? Ты в порядке? — беспокойно тараторит Кавех, стискивая телефон пальцами до судороги в суставах. — Успокойся, — ровно произносит Тигнари. И это ни черта не работает. Может, никто и не умер, но в его голосе ощущается натянутость, словно ничем хорошим звонок не закончится. — Зачем тогда просил позвонить? — Хотел поблагодарить тебя. — За что? — За организацию концерта в библиотеке Сорбонны. — Э-э, — зависает Кавех, совершенно не понимая, что происходит. — Ты о чем вообще? — Хватит придуриваться, Кавех. — Барабанные перепонки вибрируют от раздражения в голосе Тигнари. — Мне на почту упало письмо с предложением о сотрудничестве, где было написано, что, цитирую, месье Кавех очень рекомендовал наш музыкальный ансамбль и что нас будут очень рады видеть на следующей неделе на мероприятии для выпускников прошлых лет. — Но я… — Довольно, — отрезает Тигнари. — Не знаю, как у тебя получилось договориться об этом и даже выбить нам гонорар за выступление. Просто… спасибо. И не думай, что теперь ты прощен. Я все еще злюсь, пусть и значительно меньше. На этом все. Пока. Кавех отнимает телефон от уха и озадаченно смотрит на потухший экран. Кто-то от его имени провел переговоры с руководством Сорбонны. И убедил его позвать на какое-то мероприятие их трио (в новом составе, но не важно). И даже организовал гонорар. Фантастика. Интуиция подсказывает, кто этот таинственный благодетель с потрясающим даром убеждения, представившийся чужим именем. И это точно не Дори.