соль-диез минор.

Если что-то долго обдумывать и планировать, все обязательно идет по абсолютно другому сценарию. Приехать в Версаль, зайти с ноги через парадный вход, потребовать от Аль-Хайтама объяснений, а потом тихо и мирно провести выходные, не отвлекаясь от подготовки партитур для выступления, — на словах все просто, а на деле… На деле Кавех смущенно тупится в чашку ягодного чая и мыском ботинка подпинывает стоящий у его стула чехол со скрипкой, пока вокруг курицей-наседкой хлопочет Рима. Чайльд как-то рассказывал, что, возвращаясь на каникулы в Россию, он буквально попадал в гастрономическое рабство к своей бабуле, которая откармливала его как на убой, параллельно сетуя на худобу внука. Раньше Кавех смеялся над историями про тазы пирожков с капустой и пельменей, а сейчас ему как-то не по себе, потому что Рима делает фактически то же самое — навязчиво-ненавязчиво пытается затолкать ему в желудок пару килограммов еды. И, как назло, Аль-Хайтам опять где-то задерживается, хотя они договаривались, что Кавех приедет в десять, чтобы максимально продуктивно использовать выходные. — Хотя бы кусочек домашнего штруделя? С шариком ванильного мороженого? — невинно хлопая ресницами, предлагает очередной вариант Рима. — Нет, спасибо, я не хочу, — натянуто произносит Кавех и панически косится на настенные часы над входом в столовую. Либо у них сели батарейки, либо Вселенная решила немного поиздеваться — секундная стрелка соскакивает с деления на деление подозрительно медленно, она словно переняла скорость минутной и совсем не спешила. — Чая достаточно, правда. Я успел позавтракать перед выходом. — Это же не повод отказываться от сладкого, — тепло улыбается Рима, расправляя складки на длинной темно-зеленой юбке в пол. Мельком проскакивает мысль, что женщина невозможно уместно смотрится в доме, интерьер которого сплошь состоял из светлого и темного мрамора с вкраплениями изумрудных и золотых акцентов. Чертовы аристократы и их чувство стиля! — Чрезмерное употребление сахара вредит коже, — упирается Кавех и тянет губы в виноватой улыбке. Немного неловко, что столько времени тратят впустую — убеждать его съесть что-то бесполезно. Даже требовательный спазм желудка не поспособствует согласию: если закончить длительный перерыв между приемами пищи быстрыми углеводами и чем-то тяжелым, организм не скажет спасибо, в лучшем случае откажет на ближайшую пару часов, а в худшем — исторгнет закинутое в себя обратно. Ни тот, ни другой вариант Кавеху не подходит, проще дотерпеть до ужина на заряде из кофе и протеинового батончика, чтобы потом без угрызений совести завалиться в кровать и, как питон, долго и старательно переваривать еду, бездвижно пялясь в потолок. — Может, попозже, ближе к вечеру. — Надеюсь, это не значит, что ты не будешь ужинать, дорогой. Голова, — Рима садится на соседний стул и аккуратно, почти невесомо касается пальцами чужого виска, — работает лучше на полный желудок. И после любой физической или интеллектуальной активности телу нужна подзарядка. — Абсолютно с этим согласен, — раздается голос сбоку. Кавех переводит взгляд с Римы на появившегося в дверях Аль-Хайтама. Тот одет в объемную толстовку и слишком уж узкие шорты, на шее висят наушники, а мокрые волосы зачесаны назад. Судя по раскрасневшимся щекам и кроссовкам, он был на пробежке или еще какой-то тренировке — не очень-то важно, чем именно он занимался, потому что давление Кавеха делает резкий скачок, и все, о чем тот может думать, так это об узких лодыжках и массивных икрах Аль-Хайтама. И лучше бы ему не двигаться и так и стоять на месте. Вид обтянутой черным нейлоном задницы Кавех не переживет — скончается от обильного кровоизлияния в мозг, и тут уже никакая еда не поможет, чтобы запустить его снова. Не то чтобы раньше он украдкой не пялился куда не надо, просто крой классических брюк еще оставлял простор для воображения, а вот спортивные шорты вообще никакого. — У нас еще остались куриные сэндвичи? — спрашивает Аль-Хайтам, все же проходя в столовую и занимая место напротив Кавеха. Благо, на его задницу получилось не смотреть, разве что краем глаза удалось ухватить общий рельеф в профиль. — Разумеется! Погреть? — подскакивает на ноги и уточняет Рима, на что Аль-Хайтам кивает, снимая наушники и укладывая их вместе с айподом перед собой. — А тебе, Кавех? Может, тоже хочешь? — Нет-нет, спасибо, — задушено сипит Кавех и утыкается носом в чашку, чтобы у него появилась хотя бы призрачная возможность оправдать налившиеся румянцем щеки. Это просто чай горячий, вот кожа и раскраснелась, а не то, что вы там себе надумали. Рима тяжко вздыхает и удаляется в сторону кухни под еще одно наставление Аль-Хайтама — захватить лимонную воду. Кавех осторожно косится на него исподлобья, ожидая непонятно чего. Извинений за опоздание? Банального «привет», раз уж они даже не поздоровались? Продолжения разгона на тему питания? Да хоть чего-либо, в общем-то, потому что сам Кавех не представляет, как прервать возникшую тишину. — С чего начнем сегодня? — задает вопрос Аль-Хайтам, вальяжно откидываясь на спинку стула и свешивая с нее руку. Значит, деловая нейтральность. Отлично, она оставляет возможность немного успокоить заполошно бьющееся сердце и нормализовать дыхание. И заодно придумать, как и когда лучше перейти к разговору о вмешательстве в личную жизнь. Организация концерта для Тигнари — существенный вклад в ментальное спокойствие, но все же это заход на частную территорию без разрешения, который необходимо обсудить (и не забыть при этом благодарности). Кавех отставляет чашку и загребает пальцами волосы на висках, собирая их в хвост и после закрепляя прическу резинкой, болтавшейся на запястье. Собрались — и поехали. — Утвердим финальный список композиций. У меня есть небольшие правки в твою подборку. Я нашел несколько любительских партитур в интернете, которые могут значительно облегчить нам работу. — А дальше? — Прогоним части, у которых есть черновой скрипичный аккомпанемент, и я сяду за редактирование чужой самодеятельности, чтобы все звучало прилично. — Отлично, — хмыкает Аль-Хайтам. Его взгляд блуждает по лицу Кавеха, не задерживаясь подолгу на одной точке, словно он выискивает что-то. — Прости, что заставляю ждать, немного не рассчитал время. Можешь пока отнести вещи в свою спальню. Рима подготовила тебе ту же комнату. Я скоро поднимусь тоже. — Эм, ладно, — кивает Кавех и поднимается из-за стола, походя подхватывая за лямки рюкзак и скрипичный чехол. Делает все на автомате и дорогу до второго этажа преодолевает незаметно, потому что в ушах, как на повторе, крутятся два слова: «свою спальню». Как будто он здесь частый и желанный гость, за которым закрепили уникальное право собственности на одну из комнат, а не случайный человек, чье присутствие мимолетно. Может, Чайльд был прав — и Аль-Хайтам тоже на что-то рассчитывает? Кавех вваливается в нужную комнату и тут же падает на застеленную кровать, сбросив свой багаж в изножье. Худи неудачно перекручивается и давит на поясницу, поэтому приходится перевернуться на бок, чтобы расправить ткань. Кавех невольно упирается взглядом в кучку фоторамок на комоде у противоположной стены. Либо он, слишком уставший, не заметил их в прошлый раз, либо они появились здесь в его отсутствие. Издали не совсем понятно, что изображено на кадрах, поэтому Кавех подходит ближе. В груди зарождается неясное смятение, как если бы уже он без разрешения залез на частную территорию — с фотографий на него смурно смотрит мальчик лет десяти, в котором запросто, даже через детскую припухлость, угадывается Аль-Хайтам. Дополнительной подсказкой служит пианино, без которого не обошелся ни один снимок. Кавех проводит указательным пальцем по верхушкам рамок. Ни пылинки. Сомневаться в качестве работы Римы не приходится, но почему-то думается, что дело не в недавней уборке, а в том, что фотографии действительно выставили напоказ недавно. Кавех рассматривает каждую. Внимание привлекает та, что стоит чуть позади всех — он берет строгую черную рамку в руки и подносит ближе к глазам. Это единственный кадр, где помимо Аль-Хайтама есть другие люди — его родители. Обычно от семейных фотографий веет теплом, но от этой впечатление спорное. Аль-Хайтам сидит за фортепиано, на его плечах покоятся ладони отца и матери, а выражение лица у него такое, словно его давят автомобильным прессом. Кавех возвращает рамку на место и хмурится. Ладно, это не его дело. Да и он не гадалка, чтобы читать судьбу человека — Аль-Хайтама — по фотографии. Тем более все знают, что людей с магическими способностями не существует, так что нечего подозревать их наличие у себя. Что у Аль-Хайтама за проблемы с родителями и есть ли они вообще — вопросы, которые Кавеха не касаются, пусть и вызывают теперь определенный интерес. Он не перестает коситься в сторону рамок, пока, сидя с рюкзаком на кровати, разбирает привезенные ноты. В конце концов, он все-таки может спросить. Главное — не забыть это сделать и подобрать удачный момент.

***

— Почему ты решил участвовать в конкурсе? Кавех раскладывает партитуры на полу комнаты Аль-Хайтама — лист за листом, в том порядке, в котором он видит последовательность композиций. Сосредоточенно, как человек с обсессивно-компульсивным расстройством, сдвигает страницы, чтобы края ровно и плотно прилегали друг к другу и между ними не оставалось зазоров. Концентрируется на движениях, чтобы не смотреть на чужое лицо и не дать сбить себя с разговора меткой усмешкой. — А зачем студенты в принципе участвуют в чем-то подобном? — вопросом на вопрос отвечает Аль-Хайтам. Тон у него ровный, без тени издевки или недовольства. — Чтобы заработать социальные, профессиональные и карьерные очки. Для кого-то это шанс пробиться дальше и не стать тем, кто забросит инструмент в дальний угол шкафа, едва ему вручат диплом, — говорит Кавех и усаживается на пятки подле собранного музыкального панно. На Аль-Хайтама по-прежнему старается не смотреть, потому что собирается ступить на скользкую дорожку. — Тебе это все как будто не нужно. У тебя есть талант, родители, связи. С таким багажом можно не париться о том, чтобы почаще светить лицом. И нет необходимости в коллекционировании бумажек, подтверждающих квалификацию. — Лестно, что ты сначала назвал мой талант, а не родителей. Сверхчувствительный к переменам интонаций слух улавливает слабые металлические нотки в голосе Аль-Хайтама. Кавех сглатывает комок, подступивший к горлу. Теперь каждое следующее слово — все равно что шаг по минному полю. — Ну, ты явно не типичный сынок известных родителей, у которого нет ничего, кроме их имени. — Не все это понимают. — Тогда у этих людей нет слуха. И глаз тоже. — В самом начале учебы многие однокурсники говорили, что экзаменационные произведения мне пишут родители. — Внезапное откровение заставляет Кавеха поднять глаза. Аль-Хайтам за синтезатором мягко поглаживает клавиши и говорит будто сам с собой. — Потому что одно дело хорошо исполнять чужие сочинения и совсем другое — создавать что-то свое. Не посредственное и скучное, а достойное. В частности из-за этих сплетен я после первого цикла перешел на фортепианную импровизацию. Не для того, чтобы доказать что-то им, а просто… — Я понимаю, — тихо произносит Кавех и закусывает губу, когда Аль-Хайтам, наконец, поворачивается к нему. — Не надо объяснять. Лицо Аль-Хайтама озаряет слабая улыбка. Кавех зеркалит ее, и в груди становится теплее. Это совсем не то, что он хотел или ожидал услышать — и почувствовать, — но и не важно. Аль-Хайтам приоткрылся с абсолютно неожиданной стороны — уязвимой, человечной, знакомой. И черт возьми — кажется, влюбил в себя еще сильнее. Вот так просто, всего за несколько предложений. Они так и сидят, улыбаясь друг другу, пока время будто бы замерло. Кавех вовсе не против навсегда оказаться замурованным именно в этом моменте, где так хорошо и комфортно. Увы, он не герой Адама Сэндлера из «Клика», и жизнь не поставить на паузу. Аль-Хайтам почти смущенно откашливается и указывает в сторону партитур. — Так что у тебя там? — Иди сюда, — Кавех хлопает по месту рядом собой и распластывается грудью на полу; так гораздо удобнее, и ноги не затекают. Аль-Хайтам послушно пристраивается под боком, так же вытягиваясь во весь рост на ковре. Их плечи и бедра соприкасаются, отчего по нервным окончаниям словно бьет током — заряженные импульсы разлетаются по всему телу, наэлектризовывая внутренности. Кавех чувствует, как, сокращаясь, напрягаются мышцы. Мозг тоже ловит состояние перегрузки. Что там говорил Чайльд? Нужно позволить себе сопливые романтические мыслишки? Не останавливать бурную фантазию и плыть по ее волнам? Хорошо, попытка — не пытка. Кавех игриво пинает коленом Аль-Хайтама: — В общем, слушай. Берем вторую половину альбома, от Golden Butterflies до Low Mist. Итого шесть композиций. Вообще, почти в каждой из них присутствует скрипка, но только в «Тумане» у нее полноценная партия. Ну, в его второй вариации, которая, собственно, закрывает концерт. Мне кажется, резонно будет закончить так же. В остальных же композициях солирует фортепиано, пока скрипка и виолончель бренчат фоном, дополняя основную музыкальную картину. Я нашел оригинальные ноты в недрах интернета, так что мы можем у двух из пяти оставшихся композиций ничего не менять. Например, в этих. Кавех обращает внимание Аль-Хайтама на верхнюю линию выложенных перед ними листов, относящихся к открывающим композициям. — А вот здесь, — Кавех приподнимается на локте и подается чуть вперед, ведя указательным пальцем свободной руки по строчкам нотного стана в середине программы, — мы можем добавить акцент на скрипку, чтобы не казалось, что я пришел просто постоять на сцене, пока ты делаешь всю грязную работу. Как я уже сказал, есть фанатская аранжировка, написанная каким-то китайцем в этом году. В соло она звучит приятно, но с фортепиано — не совсем. Впрочем, я пробовал играть по его нотам с оригинальной записью Эйнауди, где несколько инструментов, а у меня будешь только ты. Так что надо попробовать. Но для начала скажи, как тебе вообще? Вдруг это идиотизм какой-то? Кавех поворачивает голову, чтобы в полной мере оценить реакцию на предложение, и это самое опасное, что он когда-либо делал в своей жизни. Лицо Аль-Хайтама оказывается в непозволительной близости. Достаточно не удержать равновесие, слегка качнуться — и столкнешься губами. Пуф! И все мысли в голове испаряются, как фокуснические приблуды, оставляя после себя зияющее ничего. Аль-Хайтам, кажется, тоже немного подвисает. Их взгляды синхронно медленно движутся по симметричным направлениям — от глаз к губам. Кавех рефлекторно облизывается, и в ответ Аль-Хайтам шумно вздыхает. Удержать себя на месте удается поистине титаническими усилиями — грех упускать такой потрясающий момент, когда, кажется, все звезды сложились, благословляя их на поцелуй. И все же Кавех инстинктивно прикрывает глаза, смотря из-под ресниц, как чуть приоткрывается рот Аль-Хайтама. Самую малость хочется верить в то, что он сейчас сделает первый — самый нужный — шаг. Но вместо этого он хрипло произносит: — У тебя ресничка на щеке. Угадай на какой. Они снова смотрят друг другу в глаза. Собственное отражение в чужих зрачках ничтожно маленькое, но Кавех все равно видит ступор, написанный на своем лице. Он опускает взгляд вниз, пытаясь заметить хоть намек на темное пятнышко на одной из щек. Бесполезно. — На правой? — наудачу предполагает Кавех. — Угадал, — едва ли не шепчет Аль-Хайтам. Сухая, но мягкая подушечка большого пальца проходится по скуле. Кавех жмурится — не то ради остроты ощущений, не то ради отсутствия соблазна податься за прикосновением — и открывает глаза, когда Аль-Хайтам подгоняет: — Загадывай желание. Его рука напротив лица Кавеха, все пальцы согнуты, кроме большого — на его подушечке действительно лежит длинная ресница, темная у корня и светлая на кончике. Удивительно, что она и вправду существует, а не оказалась глупым отвлекающим маневром. Кавех глубоко вдыхает через нос, мысленно определяясь с желанием. Он не будет загадывать победу в конкурсе — теперь это слишком мелкая ставка. Австрийская сцена больше не выглядит такой уж важной. Тем более взойти на нее поможет исполнение другого желания. Кавех с силой дует на ресницу, и та отправляется в полет, за которым никто не следит. — И что же ты загадал? — Если расскажу, то не сбудется, — дурашливо показывает язык Кавех, откатываясь на бок и принимая позу Розы из «Титаника». — А может, наоборот? — прищуривается Аль-Хайтам и, видимо устав держать вес на руках, усаживается по-турецки. — Намекаешь, что готов исполнить мое желание? Вроде это я должен исполнить твое. Которое ты так и не озвучил, кстати. — Берегу его до лучших времен. — Это каких же? — До конца месяца. Когда закончится конкурсная история. — Ха! Собираешься устроить мне взбучку, если мы проиграем? — Без разницы, чем все закончится. Кавех поводит головой и утыкается носом в плечо. Волосы собраны, поэтому скрыть улыбку полностью не удается, но в этом как будто нет смысла. С каждой минутой сегодняшнего дня в нем крепнет уверенность, что они с Аль-Хайтамом идут к чему-то. Поэтому совсем не стыдно проявлять заинтересованность и счастье активнее. — Что ж, — вздыхает Кавех, — тогда я подожду и не буду торопить. Хотя твое мнение по программе было бы здорово услышать сейчас. — Точно, — отзывается Аль-Хайтам. — Мне все нравится. Ну, на словах. По звучанию сориентируемся. Как думаешь, успеем за выходные разобраться хотя бы с двумя композициями? — Возможно, мы сделаем даже больше. Если не будем просиживать задницы на полу и возьмемся за инструменты. — Тогда за дело, — воодушевленно произносит Аль-Хайтам и, поднявшись на ноги, протягивает руку в приглашающем жесте. Кавех цепляется за нее, как за спасательный круг, позволяя поднять себя с пола. И нет ничего необычного в том, что его ладонь снова ощущается как склизкая медуза, выброшенная на берег.

***

К моменту, когда Рима уже в десятый раз зовет их на ужин, они заканчивают полный разбор первых двух композиций. Новые партитуры — исчерканные серым грифелем оригиналы — далеки от идеала, но это уже что-то, а не круглый ноль, с которого все начиналось. Кавех с гордостью просматривает плоды их трудов. В спальне его ждет ноутбук, ночью можно будет заняться перепечатыванием нот, чтобы завтра пуститься в очередные издевательства и не запутаться в пометках — Аль-Хайтам обещал распечатать их после завтрака. — Я оставлю ее тут? — спрашивает Кавех, помахивая в воздухе скрипкой и смычком указывая на захламленный стол. — Да, пожалуйста, — бросает Аль-Хайтам через плечо, оттаскивая синтезатор в угол комнаты. — Только положи ее на подоконник, там больше свободного места. Окна я не открываю, так что с ней ничего не случится. Кавех удерживает на кончике языка шутку о душных помещениях для душнил и беспрекословно повинуется. «Больше свободного места» по-хайтамовски — это тот же ворох тетрадей и упаковок от аудионосителей, но в чуть меньшем количестве, чем на столе. Кавех сдвигает музыкальный стафф в сторону, и взгляд цепляется за вырванную из блокнота страницу, на которой мелким строгим почерком выведены имена композиторов и, судя по всему, названия их произведений. — Впервые слышу о Пендерецком, — рассеянно произносит Кавех. — Да ладно? — звучит удивленное за спиной. Аль-Хайтам не возмущается, что Кавех залез в его личные записи. Наоборот, светится странным восторгом, как ребенок, который вычитал в книжке малоизвестный факт и теперь собирается поделиться открытием со всем миром, чтобы разделить переполняющие его эмоции. — Серьезно. Не очень разбираюсь в поляках, — говорит Кавех, склоняя голову набок и позволяя себе любоваться Аль-Хайтамом и его прелестнейшим выражением лица. — Он, между прочим, как раз специализировался на скрипке и фортепиано. И я уверен, ты слышал его музыку. — Ну-ка, удиви меня, — скрещивает руки на груди Кавех и с игривым вызовом вскидывает бровь. — «Сияние»? «Остров проклятых»? «Внутренняя империя»? — перечисляет Аль-Хайтам. — Никогда не разбирался в музыкальном сопровождении ни одного из этих фильмов. Разве что помню, что у Скорсезе играл Макс Рихтер. И это было потрясающе. — Хочешь, я покажу тебе пару интересных композиций Пендерецкого? — вдохновленно предлагает Аль-Хайтам, уже начиная отходить к кровати, на которой лежал его ноутбук. — В фильмах, на самом деле, у него достаточно традиционная и строгая музыка, которую он писал в поздний период. А вот ранний авангардный — это настоящая магия. — Хочу. Но сначала мы спустимся на ужин, иначе Рима нас загрызет, — напоминает о позднем времени и данном недавно обещании Кавех. — И не поспоришь. Она действительно нас загрызет вместо ужина, — посмеивается Аль-Хайтам. Рима снова поднимается по лестнице на второй этаж, когда они, заговорившись, едва не сталкиваются с ней. Недовольное выражение ее лица быстро сменяет теплая и благосклонная улыбка, и она не сходит весь вечер, даже когда Кавех стоически отказывается от второго куска штруделя — все-таки они договаривались утром на один. Да и он переел, не столько из-за количества, сколько из-за скорости — хотелось побыстрее вернуться обратно в спальню Аль-Хайтама, чтобы узнать, чем же так хорош польский композитор. А он определенно был хорош, раз смог впечатлить человека, уделяющего большое значение технической сложности произведений. Спустя какое-то время Кавех понимает, что именно зацепило Аль-Хайтама, почему ему так нравится. — Это... странно. — Ты ничего не смыслишь в музыке, — фыркает Аль-Хайтам. Они лежат на кровати в его спальне, соприкасаясь боками и деля пополам вес ноутбука на бедрах. На экране застыл белый прямоугольник остановленного видео. Стоп-кадр испещрен не поддающимися расшифровке символами — это должны быть нотные партии, но вместо привычных закорючек здесь изображены треугольники, стрелки, графики, волны. — Я не говорю, что это плохо. Просто странно звучит, — зачем-то оправдывается Кавех. — У «Плача по жертвам Хиросимы», кстати, есть продолжение. На основе энцефалограмм его слушателей Пендерецкий написал «Полиморфию», — пальцы Аль-Хайтама уже порхают над клавиатурой, забивая в строку поиска «ютуба» новый запрос. — Это еще невероятнее. Кавех ловит в его словах и глазах еще ярче разгоревшуюся искру восторга. Эмоцию, которую Аль-Хайтам редко проявлял — впрочем, как и все прочие, не относящиеся к спектру от безразличия до полного и тотального безразличия. Хотя в последнее время он стал улыбаться чаще. Не во весь рот, а аккуратно, едва растягивая губы и чуть приподнимая их уголки. И ему до безумия шла эта мягкость, она смотрелась уместнее, чем равнодушные, холодные и хищные ухмылки. Острым уколом в районе шейных позвонков отзывается внезапная мысль. Такого Аль-Хайтама ведь можно вытаскивать почаще. Это просто — достаточно нащупать правильную тему, на которую тому будет приятно говорить. Как сейчас: Аль-Хайтам продолжает рассказывать о новаторском подходе к хоровым композициям, религиозной теме и музыкальном звукоподражании. Кавех слушает вполуха, подхватывает лежащий сбоку на кровати телефон и записывает названия отдельных произведений в заметки, чтобы изучить их на досуге. Его ведет смутное ощущение, что если взломать уникальный авторский шифр польского композитора, получится найти ответы и на вопросы понимания Аль-Хайтама. — Ты еще не хочешь спать? — внезапно спрашивает Кавех, отрываясь от экрана телефона и откидывая его на прежнее место. — Не особо, а что? — непонимающе хмурится Аль-Хайтам. Кавех сползает ниже по кровати, придерживая ноутбук рукой, и приваливается щекой к чужому плечу. Это тепло и уютно — настолько, что невольно закрадывается мысль якобы случайно уснуть, чтобы никуда не уходить. — Покажешь мне тогда еще что-нибудь? — Кавех задирает голову и встречается с самой приятной из всех виденных им на лице Аль-Хайтама улыбок. — Что насчет авторского прочтения Stabat Mater Перголези? — Я уже заинтересован. — Отлично. Плечо Аль-Хайтама слегка опускается, словно он удобнее подставляется под щеку Кавеха. И вот теперь идея уходить спать в другую спальню кажется самой отвратительной из всех существующих.

***

Кавех, широко раскрыв рот и даже не подумав прикрыть его ладонью, сладко зевает в темный потолок и после сворачивается калачиком поверх одеяла. По ощущениям сейчас что-то около часа ночи. План по завоеванию чужой постели почти сработал. В какой-то момент Аль-Хайтам, проверяя, слегка пихнул Кавеха, а тот уткнулся лбом ему в плечо и недовольно засопел, как если бы давным-давно провалился в сон. Что, в общем-то, было недалеко от правды — глаза начали закрываться сами собой еще до полуночи, и этому совсем не мешали заунывные мелодии из колонок ноутбука, напоминавшие человеческие крики, стенания и завывания. Когда компьютер перекочевал исключительно на бедра Аль-Хайтама и Кавех всем телом привалился к его боку, умудрившись обвить руками его бицепс и не схлопотать за это по шее, уровень уюта, счастья и иже с ними побил все мыслимые и немыслимые рекорды. Неудивительно, что от переизбытка впечатлений мозг перешел в режим энергосбережения и восстановления. Но каким бы сонным ни был Кавех, Аль-Хайтам деликатно спихнул его с кровати и отправил в другую спальню. Если бы так поступил Чайльд или Тигнари, они бы тут же попали в топ самых злостных злодеев во Вселенной. Аль-Хайтам пока удостоился звания простого злодея — бодрствующей частичкой сознания Кавех понимал, что с неопределенным статусом их отношений рановато ночевать в одной постели. Хотя ощущать рядом чужое тепло хотелось до зубовного скрежета. Функционирующая часть мозга внезапно хватается за важное — неподготовленные на завтра партитуры. Кавех резво подскакивает, усаживаясь на постели и потирая слипающиеся глаза. Единственный источник света в комнате — отблески парковых фонарей из окна. Ноутбук находится там же, где его и оставили — в рюкзаке на полу, который Кавех отыскивает на ощупь. Яркость загоревшегося монитора режет по сетчатке, словно тонким скальпелем, отчего приходится прищуриться, чтобы дать себе время привыкнуть. Все черновики остались в комнате Аль-Хайтама, и идти за ними уже как-то неудобно, поэтому Кавех открывает файлы с оригинальными партитурами и заносит обновленную версию в программу по памяти. Наверняка где-то закрадываются ошибки, но это мелочи — завтра все править по-новой. Главное — исполнить обещанное.. Удивительно, что его нещадно сморило при условии недоделанной работы. В другое время его не одолело бы даже самое сильное желание спать, совесть подстегивала бы бодрствовать до победного — и желудок бы крутило от тревоги. А тут раз — и все. Пальцы зависают над тачпадом. Кавех озадаченно пялится в экран, не видя ничего, кроме размытого белого пятна нотного листа. Он обращается весь внутрь себя, раскладывает ощущения по полочкам, подписывает каждое и в итоге приходит к выводу — ему слишком спокойно с Аль-Хайтамом. Он действует как седативный препарат: проникает в кровь, оглушающе бьет по мозговым рецепторам и расслабляет, оставляет блаженную тишину в мыслях. И отчасти усыпляет бдительность — прошел целый день, а они так и не поговорили о ситуации с Тигнари. А может и не стоит поднимать эту тему? Пусть все идет, как идет — неспешно и осторожно, но целенаправленно. Еще успеют обсудить — потóм, когда утрясется главное и исчезнут опасения, что любое слово может привести к потенциальному апокалипсису. Когда шаткое положение дел между ними приобретет крепкую опору — до этого момента ведь не так долго осталось, верно? Максимум три с половиной недели, все определится двадцать девятого марта. Кавех, прикрыв глаза, обмахивает лицо ладонями. Щеки горят — от смущения и решимости. Он тоже хочет поставить себе условный дедлайн. Если по завершении конкурса Аль-Хайтам собирается озвучить желание, то он сделает кое-что другое — забьет на условности, риски и последствия. Какими бы ни были результаты — выиграют они или нет, — дальше будет нечего терять. А пока, увы, есть что. И нужно доделать партитуры, точно. Финально пробежавшись взглядом по нотам, Кавех удовлетворенно хмыкает, сохраняет файл и отправляет его отложенным сообщением Аль-Хайтаму. Часы в нижнем углу экрана показывают половину третьего. Крышка ноутбука звучно хлопает, и Кавех отправляет компьютер на пол, после задвинув его под кровать, чтобы случайно не наступить утром и не лишить себя второго по значимости инструмента. Залезать под одеяло по-прежнему нет желания. Если парой часов ранее у Кавеха на это не было сил, то теперь в комнате слишком жарко для того, чтобы заворачивать себя в дополнительные слои ткани. Приоткрытое окно не привносит и капельку прохлады, хотя температура на улице не дотягивает и до десяти градусов. Кавех опирается локтями о мраморный подоконник и подставляет лицо слабому дуновению ветра. М-да, его внутренний эстет прекрасно понимает необходимость сохранять исторические здания в первозданном виде как внутри, так и снаружи, но внешний обыватель, умирающий сейчас от духоты, недовольно бурчит на отсутствие кондиционера в комнате. Причем странно, пару недель назад он изнывал от холода, а теперь-то что? В комнатах расставили невидимые обогреватели, раскалившие воздух донельзя? Так и оставив окно открытым, Кавех заваливается обратно на постель, кое-как вытягивая из-под себя покрывало и накрывая им ноги. Если к утру станет холодно, будет чем накрыться. Это последняя мысль, которую обрабатывает мозг, прежде чем, наконец, провалиться в темноту. И не зря Кавех ей озаботился. Первое, что он чувствует, открывая глаза наутро, — озябшие ступни. А второе — заложенный нос и адскую усталость, тянущую звенящую от стука в дверь голову обратно к подушке. Стоп. Стук. — Войдите, — приглашение срывается с губ рефлекторно, необдуманно. Кто, куда и зачем сейчас зайдет — информация, которую не удается обработать едва запустившимся мозгом. Кавех переводит сонный, замыленный взгляд на открывающуюся дверь и с тихим стоном утыкается лицом в подушку, пытаясь заодно натянуть покрывало по самую макушку. Кажется, он забыл включить будильник. И Аль-Хайтам, переступивший порог, сейчас его жестко отчитает. Вот так откат назад, на стартовую позицию. — С тобой все в порядке? — чужой голос звучит неожиданно тихо и обеспокоенно. — Я проспал, да? — сипит Кавех из своего укрытия. Ладонь, которую он прижимает к шее, чудится ледяным кубиком, брошенным в кипяток. Его передергивает от контраста температур. Одновременно хочется забраться в горячую ванну и в холодильник. — Уже за полдень, — уведомляет Аль-Хайтам. Из-за покрывала сторонние звуки становятся почти неслышными, поэтому Кавеха подкидывает на кровати, когда матрас в районе его бедер продавливается под чужим весом. Край покрывала отлетает в сторону, и Кавех во все глаза смотрит на Аль-Хайтама. Тот напряженно покусывает нижнюю губу и сжимает в пальцах так и не расстеленное одеяло. — Выглядишь паршиво, — говорит он. В горле клокочет возмущение — его застали в постели, как он еще должен выглядеть, едва продрав глаза? — но оно не выходит наружу, запинаясь о склизкий комок. Кавех скребет ногтями по шее над кадыком и закашливается. Постепенно в его голове складывается полная картина происходящего. Усталость, заложенный нос, мокрота, резь под вéками, ледяные руки и ноги, гудящая голова — да он заболел! Наверное, продуло ночью из-за открытого окна. И да, тогда оценка «паршиво» для его внешнего вида — слишком щадяща. — Кажется, у меня жар, — гундосит Кавех, растирая переносицу пальцами. Аль-Хайтам вскидывает брови и тянет руку к его лбу, но в сантиметре от кожи замирает, словно спрашивая разрешения. Кавех без раздумий подставляется. Ладонь Аль-Хайтама теплая, но прохладная, как бы парадоксально это ни звучало. И ощущается она невозможно хорошо. — Кажется, да, — подтверждает Аль-Хайтам. Он отстраняется и оглядывает комнату, задерживаясь взглядом на открытом окне, которое после спешит закрыть. — Не вставай. Попрошу Риму найти градусник и скоро вернусь к тебе. — Да ладно, это всего лишь простуда, со мной все в порядке, — пытается отмахнуться от заботы Кавех. Он встречается взглядом с суровым выражением лица Аль-Хайтама и почти проглатывает собственный язык. Без слов становится понятно, что если он попытается перечить, его насильно прикуют к постели до выяснения ситуации. — Лежи и не рыпайся, — строго чеканит Аль-Хайтам и скрывается в коридоре. О’кей, вот теперь это то, о чем говорил Чайльд — агрессивная забота. И она немного пугает. Тело фактически сковывает отданным приказом, и Кавех валится спиной на подушки, собираясь не двигаться до тех пор, пока ему не разрешат. Хотя он позволяет себе небольшую вольность — забирается под одеяло, подтыкая его края себе под бока так, чтобы нигде не осталось и маленького просвета и теплу было некуда выходить, ведь он мерзнет, даже будучи в теплой толстовке и джинсах. В модусе постельного бурито Аль-Хайтам его и находит, когда возвращается с градусником и — о боже мой! — чашкой чего-то дымящегося и горячего. Кавех тянет носом воздух, насколько это возможно с забитыми ноздрями, и рот наполняется слюной. Куриный бульон, Аль-Хайтам принес ему чертов куриный бульон. Если в нем еще плавают гренки, то это прямая дорога на кладбище, к могильной плите с надписью: «Он скончался от милоты». — Тебе необязательно было… — Цыц, — обрывает бесполезное жеманство Аль-Хайтам. Градусник отправляется под мышку, а чашка — прямиком в руки. Кавех смущенно ерзает и барабанит пальцами по теплому фарфору. Ему как будто снова пять, и мама беспокоится о его самочувствии. Образ Аль-Хайтама, правда, далек от высокой и стройной белокурой женщины, но тень тревоги вперемешку с озабоченностью на его лице напоминает нечто смутно знакомое, затершееся под натиском времени. Интересно, если ему нравится Аль-Хайтам и при этом он сравнивает его с матерью, о чем это говорит? Что у него комплекс Электры? Или Эдипа? Или вообще все вместе, и он находится на пороге величайшего психологического открытия? — Ну что? — вклинивается в мысли голос Аль-Хайтама. — Сколько там? Кавех умащивает чашку на коленях, придерживая ее одной рукой, а второй выуживает из-за ворота толстовки пропищавший градусник. — 37,4, — замогильным тоном произносит Кавех. Цифры на экранчике градусника будто усиливают болезненные ощущения. В голове взрываются фейерверки, искры которых плывут перед глазами, горло начинает скрести, как наждачкой, а по всему телу проходится волна дрожи. Кавех мученически стонет: — Я опять все испортил. — Ты о чем? — хмурится Аль-Хайтам, присевший на ковер подле кровати. — Об этом! — Кавех машет в воздухе злосчастным градусником. От резких движений становится дурно, но он рьяно продолжает: — Мы должны репетировать, а вместо этого я валяюсь в постели. Еще ты принес мне бульон. И это очень трогательно, хотя я теперь чувствую себя маленьким ребенком, которому постоянно нужно вытирать нос. Ты только это делаешь. Ну, не буквально, а в переносном смысле. Мне так неловко! И я… я… — Кавех, — зовет Аль-Хайтам. Если заложенный нос и больное горло не способны остановить этот словесный поток, то он и подавно. — …сейчас же встану, и мы пойдем делать то, ради чего я приехал. У нас толком ничего не готово. Сегодня точно нужно закончить с черновиками, потому что к концу недели мне нужно сдать учебную работу, плюс начать делать тестовое, а в сутках всего двадцать четыре часа. Господи, у нас так мало времени. — Кави! — жестко одергивает Аль-Хайтам. Его рука ложится на грудь, не давая подняться, но Кавеха останавливает не это, а обращение. Никто его так не называл — за исключением близких друзей, которым он это разрешал. Да и в принципе никто не пытался обращаться к нему как-то иначе, нежели по полному имени. В легких словно заканчивается весь воздух, тело послушно обмякает обратно, как спущенный шарик. — Угомонись, пожалуйста, — более ласково продолжает Аль-Хайтам. — Тебе стоит отлежаться. Хотя бы сегодня. — Мне в любом случае нужно будет ехать домой, — бормочет Кавех, цепляясь за чашку бульона, как за якорь, удерживающий его от того, чтобы распустить сопли, фигурально и буквально. — Можешь остаться до завтра. Подкину тебя до консерватории на машине. Ну, или пропустишь завтрашние занятия. — А ты?.. — Завтра нет ничего интересного и важного. Не пойду, как и всегда. — Хах, — нарочито колко выдыхает Кавех и поднимает взгляд на Аль-Хайтама. — Я думал, у тебя идеальная посещаемость. — Пф, — фыркает Аль-Хайтам и перебирается на кровать, усаживаясь под боком и подгибая под себя одну ногу. — Скажу по секрету, но редкий преподаватель знает меня в лицо. Обычно мы встречаемся с ними только на экзаменах и концертах. — И как ты с таким подходом оказался в топе рейтинга? — Оценки не зависят от присутствия на парах, тебе ли не знать. — Я, вообще-то, стараюсь ничего не пропускать, — оскорбленно пыхтит Кавех. — Так и я не об этом, — улыбается Аль-Хайтам и деликатно вытягивает из чужих пальцев незаметно опустевшую чашку, после отставляя ее на тумбу. — А о чем тогда? — Не строй из себя глупого, на это уходит много сил. Да и ты не строитель, — щелкает его по носу Аль-Хайтам. Жест мог бы быть оскорбительно-снисходительным, но почему-то кажется очень трогательным и милым. М-да, еще чуть-чуть — и он точно откинется от передоза такой сладостью. И как хорошо, что в его медицинской карте не значится ничего хотя бы отдаленно похожего на сахарный диабет, иначе все закончилось бы быстрее и плачевнее. — Ладно, — кивает Кавех и сползает вниз по кровати, попутно снова закутываясь в одеяло. — Допустим, я останусь. И что мне делать? Просто лежать, пока ты изображаешь из себя трепетную и нежную сиделку? Я так не могу. — Оставить тебя одного? — предлагает Аль-Хайтам. Что-то подсказывает, что такой расклад ему самому не очень-то нравится, поэтому Кавех отрицательно мотает головой. — Принеси мне скрипку. И тащи свой синтезатор. Устроим лежачую репетицию. Лайт-версия, так сказать. — Ты упертый баран. Осуждение звенит от рвущегося наружу восхищения. У Кавеха ответным довольством резонирует в груди. Восхищение — вот чего он ждал с самого начала, но не получал, оттого сейчас оно ощущается еще приятнее, чем могло бы. — Руководствуюсь твоими принципами, — цокает языком Кавех, вздорно щурясь. — Пытаюсь нивелировать последствия своей внезапной болезни и хоть как-то с толком использовать имеющееся время. — С одной стороны, желание похвальное, с другой — тебе нужен отдых, если хочешь поскорее встать на ноги. — Думаешь, один здесь командовать можешь, да? Тащи сюда скрипку и синтезатор, пока я не встал на ноги и не сделал все сам. — Только после того, как принесу тебе чего-нибудь поесть. Напоминаю, уже полдень. — Завтрак в постель? — Кавех не сдерживает смешок. — Должен ли я буду поцеловать тебя за это, как примерный муж? Вопрос слетает с языка, как с американской горки — осознание произошедшего накрывает лишь после случившегося. Аль-Хайтам прикрывает рот ладонью, хотя это никак не мешает Кавеху расслышать смех и увидеть веселье, написанное на его лице. Вот же засранец! — Только если в щечку. Иначе тебе действительно придется на мне жениться, — делает только хуже Аль-Хайтам. — До свадьбы нельзя заниматься сексом, а не целоваться. Впрочем, редкий человек придерживается этого великого религиозного правила, — нарочно подливает масла в огонь Кавех, лелея надежду, что ухитрится все же не сломаться, в отличие от Аль-Хайтама. — Это намек, что ты не против отплатить натурой в благодарность за мое радушие, гостеприимство и сердобольность? — ловко парирует тот и даже бровью не ведет. — Нет! — громко каркает из-за воспалившегося горла Кавех. — Нет-нет-нет! Хватит. Стоп. Закончили. — А мы что-то начинали? — ехидно ухмыляется Аль-Хайтам, на что Кавех мстительно и якобы случайно пинает его коленом, пока укладывается на бок. — Видеть тебя не хочу, — воет в подушку Кавех. — Значит, скрипку я не несу? — Агрх! Кавех приподнимает голову над подушкой, чтобы накинуть капюшон толстовки и спрятаться в нем, и для профилактики снова пинает Аль-Хайтама — пусть ему будет неповадно придираться к словам. — Ты и вправду чем-то похож на ребенка, — доносится сквозь слои ткани до Кавеха. — Надеюсь, ты станешь чуть довольнее и веселее, когда я принесу тебе сладкого. Кавех скорее чувствует, чем видит, что Аль-Хайтам снова уходит, и несколько раз бьется лбом о сложенные на подушке ладони. Их общение — почти что сценарий Николя Бедоса. Если добавить немного наркотиков и заменить музыку на литературу, буквально получится его дебютная работа «Он и она». Ладно, это небольшое преувеличение: им еще нужно как минимум пожениться, а одному из них — убиться. Вот тогда будет стопроцентный метч. Хотя ситуация, конечно, обнадеживает. Главные герои Бедоса любили друг друга до безумия, несмотря на все жизненные перипетии. — Болезная красавица, завтрак подан, — возвещает по возвращении Аль-Хайтам. Кавех выглядывает одним глазом из-за стянутого шнурком капюшона. Кажется, что Аль-Хайтама не было всего пару минут, но судя по количеству баночек, блюдечек и мисочек на подносе — он копался на кухне по меньшей мере полчаса. — Признайся, ты откармливаешь меня на убой, как тот долбанутый фермер из «Ганнибала». У вас в парке где-нибудь припрятан свинарник? — Если бы я хотел тебя убить, то придумал бы более красивый способ, чем скармливание свиньям. Скорее, отравил бы чем-нибудь, что не портит внешние кожные покровы, чтобы впоследствии забальзамировать тело. — Я тебя боюсь, — полуиронично-полусерьезно произносит Кавех и подозрительно косится на еду. — Боже, Кавех, успокойся. У тебя бредовая горячка началась или что? Я просто пошутил. — Дурацкие у тебя шутки. Даже Сайно шутит лучше. — Тут я бы поспорил. — Возражений быть не может. — Займи свой рот уже наконец, — закатывает глаза Аль-Хайтам. И снова уходит. Кавех приподнимается на локте и пальцем тычет в упаковку с йогуртом, словно одним прикосновением можно проверить, не отравлена ли она. Вроде крышка-этикетка цела, и на ней нет никаких видимых повреждений и дырочек, через которые могли впрыснуть какой-нибудь яд. А реально ли открыть йогурт, добавить в него что-то и незаметно приделать все обратно? Существуют же всякие азиатские штуки, которые, разогреваясь, склеивают пластмассу, полиэтилен и прочие материалы. Ладно, возможно Аль-Хайтам прав, и он уже бредит. Все-таки если бы его хотели убить, это сделали бы еще во время прошлого визита. О, нет, он все еще думает о какой-то чуши. Чтобы хоть как-то забить беспочвенные параноидальные мысли, Кавех остервенело принимается за несчастный и ни в чем не повинный гранатовый йогурт. Успевает умять за ним тарелку хлопьев с теплым молоком, шоколадный маффин и несколько двойных печенек с кремом. Поднос в мгновение ока оказывается абсолютно пуст, если не считать посуды и грязного пластикового стаканчика с йогуртовыми разводами на стенках. Аль-Хайтама все нет, как будто за ночь инструменты телепортировались из его комнаты в другой конец особняка. Или дворца? Или шато? Пресвятые почившие архитекторы, называть это место «домом» до сих пор выходит лишь со скрипом. Кавех почти вылезает из своего нагретого убежища, когда в дверном проеме появляется угол синтезатора. — Наконец-то! — восклицает Кавех, усаживаясь на кровати выше и расправляя одеяло. После еды сил заметно прибавляется, а усталость отступает, фоня на задворках сознания. — А ноты распечатал? — Естественно. Кавеху на ноги прилетает увесистая стопка листов. Их явно больше, чем должно быть, поэтому он перебирает все, выискивая случайно затесавшиеся партитуры, которые Аль-Хайтам наверняка по ошибке прихватил из своей комнаты. — Это что? — спрашивает Кавех, вытягивая одну из страниц и показывая ее Аль-Хайтаму. Тот пожимает плечами, кладет рядом с нотами скрипку и устраивается со своим инструментом на пустой половине кровати. — Пока ты спал, я немного поработал со следующей композицией. Распечатал сразу несколько вариантов: оригинальный, твой и мой. — Это же скрипичная партия. И, насколько я могу судить, достаточно сносная. Только не говори мне, что ты тоже играешь на скрипке! — неверяще восклицает Кавех, наставив на Аль-Хайтама указательный палец. — Не играю. Но я знаю нотную грамоту и могу набросать мелодию, особенно если есть от чего отталкиваться. Не претендую на гениальные сочинения, просто подумал, что это как-то поможет тебе? Мне все равно было нечего делать. — Ты удивительный, — несдержанно ахает Кавех. Аль-Хайтам опускает голову, деловито копошась в настройках синтезатора, и челка привычно падает ему на глаза, скрывая не только их, но и все лицо. — Там ничего особенного и сверхвыдающегося. У тебя получилось бы лучше, — негромко отвечает на комплимент Аль-Хайтам. — А вот сейчас и проверим! Кавех подхватывает скрипку, профессиональным жестом закидывает на плечо и прижимает ее к нему подбородком. Инструмент слегка скользит по мягкой ткани из-за недостаточной фиксации — кости и мышцы непривычно ломит, напоминая те времена, когда Кавех впервые играл без мостика и постоянно натирал ключицу. При таком раскладе у него вряд ли получится сегодня нормально исполнить части с вибрацией. Впрочем, они не на сцене, а на ленивой репетиции, и у него есть весомый довод, почему что-то выходит не так, как должно быть в идеале. Разложив написанные Аль-Хайтамом ноты перед собой, Кавех берется за смычок и наигрывает мелодию, неспешно, наперекор указанному темпу, чтобы нигде не запнуться. Несколько мест все равно не даются с первого раза. В них нет ничего сложного, просто он действительно переоценил свои возможности. Может, глобально он и чувствует себя лучше, но организм несколько против каких-либо активностей и настоятельно требует отложить все дела на потом. — Это очень хорошо, — заключает Кавех, когда затихает последняя нота. — Поразительно, ты сделал это за одно утро. При условии, что ты пианист, а не скрипач. — Вообще, — так и не поднимая головы, говорит Аль-Хайтам, — я тоже руководствуюсь твоими принципами. Точнее, перенимаю фишки. — М-м? — Я закончил эту часть сегодня. А начал ее еще в пятницу. Почти два дня с небольшими перерывами — не так уж мало. — Но зачем ты… вообще взялся за мою часть работы? Это ведь бессмысленно, вдруг мы бы в итоге отмели эту композицию вчера? — Хотел проверить свои силы. В ответе звучит больше вопроса, чем утверждения. На ум приходит вчерашний разговор, и Кавех не давит сильнее. Складывается почти пополам и хлопает Аль-Хайтама по колену. — И ты потрясающе справился. — Правда? — Аль-Хайтам украдкой косится из-за челки, и Кавех замечает неровные очертания румянца, заползшего на нижнее веко. — Абсолютная, — заверяет он. — Когда мы сыграем клавишную и струнную партию вместе, у тебя не останется сомнений. Их действительно не остается. Без спорных моментов не обходится, но они были бы даже у продвинутых сочинителей — избежать неточностей, не имея под рукой нужного инструмента и человека, играющего на нем, невозможно. Но они есть друг у друга — и их дуэт как будто был создан на небесах, потому что каким-то образом к вечеру готовы уже четыре композиции из шести. Полностью, а не в черновом варианте, что настоящая магия, потому что Кавеху кажется, что сегодня они сделали по меньшей мере пару десятков перерывов, чтобы его натруженные плечи и шею не заклинило на следующий день, а Аль-Хайтам сходил за обедом и под конец репетиции — ужином. — Я точно могу остаться? — уточняет Кавех, роняя на тарелку кости от последнего куриного крылышка в медовом соусе. — Не можешь, а должен. Если не хочешь узнать через пару дней, что в Версале экономка зарезала сына своих работодателей, — говорит Аль-Хайтам и забирает у него поднос. — Это все еще несмешно, — замечает Кавех, сыто ютясь в подушках. — А я сейчас и не шучу, — закатывает глаза Аль-Хайтам. — Если Рима узнает, что я отпустил тебя в таком состоянии обратно в Париж, она устроит мне настоящую взбучку. — Что ж, ради ее спокойствия не буду даже пытаться собрать вещи. — Вот и славно. Нужно что-то еще или оставить тебя в покое? Кавех закусывает губу и теребит концы шнурков толстовки. Есть одна вещь, которую он хотел бы попросить, но не знает, насколько уместно вообще заводить речь о подобном. Он делает глубокий вдох, собирая волю в воображаемый кулак, и на выдохе выпаливает: — Давай посмотрим что-нибудь вместе? В этот раз тебе не придется выгонять меня из кровати, если я засну. Ну, потому что я предлагаю остаться здесь. И это типа моя кровать, из которой уходить тебе в случае чего. На лице Аль-Хайтама ни отблеска удивления, ни толики отторжения — там абсолютное ничего, стандартное выражение «не происходит ничего интересного, ну и ладно». Нервишки начинают пошаливать, потому что Кавех не представляет, вот прям совсем-совсем, как поступят с его предложением. Отмотать бы время вперед, чтобы не вариться в котле переживаний эти томительные секунды, пока Аль-Хайтам в своей дремучей голове определяется с дальнейшими действиями. — Хорошо, — наконец, произносит он ровно и безэмоционально. — Только поставлю поднос у двери, чтобы Рима его забрала. — Угу. Кавех пользуется моментом и перекидывает часть подушек на вторую половину кровати. Мысленно мечется, стоит ли откидывать край одеяла, чтобы Аль-Хайтам забрался к нему, или это уже перебор. Ответ находится сам, когда Аль-Хайтам ложится сбоку, совсем как вчера, когда показывал ролики с музыкой Пендерецкого на «ютубе». — Что будем смотреть? — задает вопрос Аль-Хайтам, включая пультом телевизор и скашивая взгляд на Кавеха. — Продолжим мое образование? Покажи что-нибудь, где тебе нравятся саундтреки, — вбрасывает Кавех и юрко лезет под чужую руку, неожиданно отбросив стеснение. Раз Аль-Хайтаму не колется лежать под одним одеялом, а вчера они почти обнимались, чем сегодняшний день хуже? В конце концов Кавех же не закидывает на него ноги и не трется о его бедро членом, как похотливая псина в гоне — все абсолютно невинно. И всех, очевидно, устраивает — рука Аль-Хайтама по-собственнически ложится Кавеху на плечо, притягивая ближе. — «Бесподобный мистер Фокс»? — Курсор на экране замирает на соответствующем постере в библиотеке стриминга. — Серьезно, мультфильм? — скептично тянет Кавех, притираясь щекой к широкой, теплой, просто потрясающей груди. — Он милый? Да и Александр Деспла постарался на славу. Саундтреки кажутся простыми и наивными, но они такие… такие. — Ну, доверюсь твоему вкусу. Пока он тебя не подводил. Организм, измочаленный болезнью и добитый чрезмерной активностью, почувствовав заветную возможность отдохнуть, убаюкивает хлеще, чем голоса актеров, озвучивающих персонажей, и та самая музыка — в одной из тем звучит ксилофон. Под ксилофон всегда тянет вздремнуть. И Кавех бесстыдно проваливается в сон, пока Аль-Хайтам ненавязчиво поглаживает его по плечу. В конце концов, так гораздо лучше, чем засыпать в одиночестве.