соль-диез минор.

Счастливое верещание спонтанно, без малейшего предупреждения вырывается наружу, едва машина Аль-Хайтама отъезжает от ворот общежития. Плевать, если кто-то услышит — Кавех невозможно счастлив, стоя на темной улице и прижимая к груди чехол со скрипкой. Простуда отступила быстро — буквально за сутки. Не без посторонней помощи, разумеется: Аль-Хайтам строго следил, чтобы бóльшую часть понедельника Кавех так же провел в постели и исправно ел, потому что «организму так проще бороться с болезнью, вот увидишь, вечером будешь абсолютно здоров». И это оказалось правдой: выйдя из душа после раннего ужина, Кавех чувствовал себя живее всех живых и был готов сворачивать горы с троекратным рвением. Впрочем, вряд ли на это повлияла только еда и полноценный отдых. Кавех, так и не двигаясь с места, предается свежим воспоминаниям о том, как проснулся утром от легкого касания к щеке. Он не уверен, спал ли Аль-Хайтам с ним, но знает наверняка, что тот поднялся раньше и опять принес ему завтрак в постель, а потом поделился своей одеждой, чтобы не пришлось ехать домой в грязной и пропотевшей. Кавех зарывается носом в капюшон чужой толстовки и снова верещит подбитой птицей. Кажется, они все-таки встречаются. Разве что при этом не целуются и не делают кое-чего еще. Ну, или Кавех не особо-то понимает концепт отношений, и раньше у него их вообще не было. Потому что… Они с Аль-Хайтамом проводят время вместе? Да. По собственному желанию, а не вынужденно? Да. У них есть симпатия друг к другу? Да, определенно. Они делятся чем-то слишком уж личным, таким, что не дозволено знать случайным людям и иногда даже близким друзьям? Тоже да. Позволяют ли они вторгаться в свое личное пространство? Черт возьми, да они вчера обнимались в кровати. Нет, сомнений быть не может — у них отношения. Не закрепленные вербально, но действительно существующие. Платонические. Но это пока — Кавех собирается предпринять все возможное, чтобы у них появилось больше физического. Поцелуев на первое время будет достаточно, а дальше — как пойдет. Незаметно Кавех увязает в фантазиях о том, как это все начнется. Придумывает миллион и один сценарий их первого поцелуя, плетет паутину мультивселенных, в которых все максимально разное. Вот он сам проявляет инициативу, без прелюдий хватает Аль-Хайтама за шкирку и тянет ближе в случайном месте, пока они ждут результатов конкурса. В другом раскладе решительность проявляет уже не он, и ему остается лишь довериться чужим рукам и губам. Какая бы картинка ни складывалась в его голове, все представляется идеальным. Сколько бы переменных ни перебрал Кавех, они сочетаются друг с другом так, словно не существует других исходов, кроме того, что их первый поцелуй будет потрясающим, без всяких «но» и неловкостей. Потому что… Кавех слишком уж запоздало обрабатывает один незначительный момент, произошедший на выходных. Аль-Хайтам прямым текстом заявил ему, что не против поцелуя в щечку. А от нее ведь всего ничего до губ, какие-то жалкие несколько сантиметров. Кавех закрывает лицо руками и слабо бьется лбом в дверь своей комнаты, до которой успел дойти за размышлениями о потенциальном будущем. Кажется, он несколько неправильно оценил положение дел. Его влюбленность — не мимолетное окрыляющее чувство, которое, не оставив после себя и следа, исчезнет так же резко, как появилось. Если проводить аналогию с игрой в «Очко», Кавех не по щиколотку, не по колени, не по пояс, не по шею — он по самое буль-буль в Аль-Хайтаме. Дальше только мечты о радужном «долго и счастливо», которое закончится смертью в один день. Наверное, Кавех провел бы еще минимум сутки, сетуя на жизнь перед дверью, если бы не затекшие от веса рюкзака и скрипки плечи, буквально умолявшие его о свободе от ноши. И Кавех внимает их стенаниям, наконец, проходя в комнату, сваливая все вещи в кучу у порога и включая настольную лампу, прежде чем завалиться в кровать, где он снова возвращается к мучительным думам о своей любви. Блядские боги. Неужели он сейчас — пусть даже в своей голове — назвал происходящее между ним и Аль-Хайтамом любовью? Дело точно дрянь. Ситуацию даже не спасает недавнее открытие, что у них что-то вроде отношений. Вдруг Кавех опять все себе напридумывал, и не ровен час его сердце разлетится вдребезги? Он тоскливо и зло воет в потолок, даже не беспокоясь, что может кому-то помешать — звукоизоляция комнат в общежитиях никакущая, а вечер близится к ночи. Ладно, нужно просто отвлечься. Кавех резво садится и спускает ноги с кровати. Бегло осматривает комнату на предмет того, чем бы заняться. Взгляд цепляется за пустой стол. Постепенно выстраивается стройная ассоциативная цепочка: не хватает ноутбука, на нем есть приложение почты, там лежит письмо от шефов студии подкастов с тестовым заданием, меньше чем через две недели его ждут выполненным. Кавех кидается к рюкзаку, оставленному в подобии прихожей, и выуживает из большого отделения компьютер. На пол падают грязные вещи, которые он отпинывает ногой в сторону — разберется со стиркой и уборкой завтра, нервяк ведь не отпустит полностью, и завтра тоже придется чем-то занимать руки. Сейчас же Кавех разминает кисти, пока ноут, шумя кулером хлеще, чем взлетающий боинг, выходит из спящего режима. Темная загрузочная заставка резко сменяется ярко-белым пятном, от которого рябит в глазах, — в последний раз Кавех работал в нотной программе и не выключил ее. Щурясь, он избавляется от раздражителя и разворачивает на весь экран почту — и благослови все боги «гугл» за существование темной темы. Ночные бдения за музыкой становятся некоей привычкой. И не то чтобы в ней было что-то плохое: впервые за долгое время он делает исключительно что-то интересное, а не скучные учебные сочинения. Каждая новая задачка ощущается вызовом — сжатые сроки, огромные объемы, необходимость осваивать новые программы, расширять комфортную зону и даже выходить за ее пределы. Это тот рост, которого ему очень не хватало. И, по сути, он начался в тот момент, когда в его жизни появился Аль-Хайтам. Черт. Опять мысли сворачивают не в ту сторону. Кавех остервенело скребет щеку ногтями и пристальнее всматривается в медиакит проекта, чтобы сконцентрироваться на деле и выбросить из головы лишнее. Значит, фанатский разговор о кинематографе, никаких критиков, веселая и дружественная атмосфера, интерактивы со слушателями. На ум сразу же приходят музыкальные заставки передач в жанре late night show вроде «Ночного шоу с Джимми Фэллоном» или «Шоу Эллен Дедженерес». Если приправить их какими-то знаковыми саундтреками, замиксовав в мэшап и слегка доработав, может выйти что-то неплохое. В теории. Кавех никогда раньше не делал ничего подобного, да и наверное от него ждут чего-то оригинального и авторского… В конце концов, у него еще есть время. Если вариант окажется дерьмом, сделает еще один. В случае чего сварганит и третий, и четвертый, и пятый. Кроме того, у него ведь есть второе ухо в лице Аль-Хайтама, который точно подскажет, что стоит исправить. Аль-Хайтам ведь… — Да что ж это такое! — рычит Кавех, роняя голову на стол и больно ударяясь о него лбом. — Почему никто еще не придумал дихлофос для головы. Глубокий вдох, затем выдох. Стратегия позволения мыслишек об Аль-Хайтаме помогла в моменте их близости и совершила адскую диверсию, стоило им временно вновь оказаться на почтительной дистанции в кучу километров. Не быть Чайльду гуру по отношениям — херовые у него советы. Кавех собирается высказать ему это прямо сейчас и почти набирает номер, но останавливается. Уже давно заполночь — и когда только успелось? — а значит для звонков немного поздновато, поэтому он открывает мессенджер, уже перебирая в голове самые злобные и колкие слова для выражения своего недовольства. И тут руку прошивает вибрация. Вспомнишь солнце — вот и лучик: на экране высвечивается дурацкая фотография Чайльда на фоне механических золотых драконьих голов, которую снял Кавех, когда они вдвоем ездили в Блуа прошлым летом. — Ты на часы смотрел? — огрызается Кавех для проформы. — Если бы ты спал, ты бы не ответил, — по голосу Чайльда угадывается, что в эту самую секунду он закатывает глаза. — Вдруг ты меня разбудил? — продолжает щетиниться Кавех, обмякая на стуле и запрокидывая голову к потолку. Он злится не на звонок, даже не на Чайльда, на самом-то деле. Но эмоциям нужен выход, и легкая бессмысленная пикировка не кажется плохим вариантом, ведь она не должна перерасти в ссору. — Напомнить тебе, как ты, пьяный вдрызг, в пять утра уговаривал меня забрать тебя с другого конца Парижа и отвезти домой? — Ты тоже так делал! — Хочешь помериться письками? — Это бесполезно. — Именно, милый. За каждым из нас есть грешки — и счет по ним равный. Ну, сейчас будет с перевесом в мою сторону, но ты в любой момент после сможешь его исправить. — Чего звонишь-то? — А, точно, — из трубки приглушенно звучит шлепок, скорее всего, ладони о лоб. — Все как обычно. — О, нет, только не говори, что дальше начнется очередная тирада о Чжун Ли, — Кавех морщится от того, насколько плаксивым кажется его голос. — Прости, но да, — фыркает Чайльд. — Это произошло. — Что «это»? — Мы переспали. — Вы что?! Как?.. Совсем недавно ведь… — в шоковом состоянии собрать мысли в четкую цепочку вопросов видится чем-то из разряда невозможного. — Вышло спонтанно. В консерватории. В его кабинете. Этим вечером. Ну, пару часов назад, — отрывисто рапортует Чайльд, каким-то образом поняв, что нужно хоть немного подробностей. — Что ты вообще делал в консерватории? — полузадушенно сипит Кавех, глупо пялясь в одну точку на потолке в лютейшей прострации. Его друг выебал препода. Прямо в альма-матер. Чисто сюжет из порно-классики. — Я там учусь вообще-то. — Блядь, Чайльд. Ты понял, что я имел в виду другое. Как получилось, что ты оказался в консерватории в десять вечера? — Караулил Чжун Ли? По понедельникам он задерживается допоздна, чтобы уходить раньше в другие дни. — Вы же вроде даже не целовались раньше, как получилось, что его член оказался в твоей заднице? Или твой в его? — недоумевает Кавех. — Никаких членов ни в чьей заднице, — в интонациях Чайльда чудится некоторая грусть по этому поводу. — Мы просто, э-э, потерлись друг о друга? И подрочили параллельно? Это ведь считается сексом или я что-то путаю? — Считается, — подтверждает Кавех. И усаживается на стуле ровнее, потому что его начинает мутить. Нет, не от картинок, которые любезно подкидывает воображение, а от осознания, что Чайльд говорит правду. Он действительно переспал с Чжун Ли. Это никак не бьется с тем, как медленно разворачивались их отношения. Четыре года тотального игнора, пара встреч, абсолютно бессмысленное приглашение домой — и вот нате, секс. Причем не у кого-то дома, а в консерватории. Комиссия по этике будет в ужасе, если это вскроется. — Теперь я, правда, не знаю, чем все закончится, — уныло произносит Чайльд и шмыгает носом. — В смысле? — оторопело уточняет Кавех. — Мы теперь типа встречаемся? Или дружба с привилегиями, но без дружбы? Или это вообще какая-то разовая спонтанная акция, и я по-прежнему его ебанутый сталкер? — То есть ты признаешь, что ты сталкер? — Разве что на полшишечки. Но это абсолютно не важно. — Слушай, — Кавех тяжело вздыхает и лохматит пятерней волосы, так и замирая с поднятой рукой, — не хочу делать никаких предположений, потому что вы с Чжун Ли не поддаетесь никаким законам логики. И советов раздавать тоже не хочу, потому что в предыдущих не было смысла. Разве что напомню тебе твои же слова. Поговори с ним. Вы вроде как не чужие люди друг с другом. Да и я удивлен, что после секса вы… просто разошлись? — Ну, почти. Он срочно засобирался и куда-то слинял. Словно совершил ошибку и пытался сбежать. — Отчасти его можно понять. Вы типа все еще преподаватель и студент. И вы потрахались в учебном заведении. Примерно так же начиналось в прошлый раз с Дотторе. Хотя чего я тебе напоминаю, мы обсуждали это сотни раз. — Я не Коллеи. У меня выпускной год, до конца которого осталось несколько месяцев. И у нас с Чжун Ли все по обоюдному согласию, а не по принуждению. Все-таки есть разница. — Безусловно. Но руководству консерватории похеру, они видят, что студент спит с преподом, и для них это как красная тряпка для быка. Они сначала применят санкции и лишь потом перейдут к этапу разбирательств. Как бы у вас все честно и здорово — ставь ударение куда хочешь — ни было, Чжун Ли все равно получит по шапке. Будь я на его месте, тоже испугался бы. Но это опять же гадание на кофейной гуще. Я — не он. И черт знает, что у него в голове. Поэтому просто поговори с ним. — Да-да-да, я знаю, — пыхтит Чайльд. — Ладно, ты прав. Надо поговорить с ним. Желательно поскорее. — Вот так-то лучше, — улыбается Кавех, надеясь, что Чайльд, не видя его, все равно почувствует поддержку. — А теперь давай о другом. Уверен, что пожалею об этом вопросе, но… И как его член?.. — О-о, — с придыханием тянет Чайльд, — будь Чжун Ли моделью на «онлифанс», я бы сливал все свои деньги на донаты. Потому что его член и-де-аль-ный. И не только член. Он, оказывается, качается. Мне так и хотелось зарыться в его грудь носом. И поелозить потом лицом по прессу. А потом… — Можешь не продолжать, прекрасно понимаю. — Да неужели? — игриво спрашивает Чайльд, и его тон не сулит ничего хорошего. — Хочешь потереться об Аль-Хайтама, я прав? Да, именно такого вопроса Кавех и ожидал. Впрочем, сам нарвался, грех теперь жаловаться. — Ну, допустим, — чуть раздраженно откликается Кавех. — Горжусь собой. Ты таки позволил себе фантазировать. Это супер! — победно восклицает Чайльд. — И как, стало лучше? — Да нихера. Я теперь только и могу, что думать об Аль-Хайтаме. — Как будто это что-то плохое! — хмыкает Чайльд. — Это мешает еще больше, чем спонтанный стояк во время репетиции. — Но у тебя ведь больше не встает в его присутствии? Я имею в виду в неподходящий момент. — Нет. — Ну вот и все. Методика рабочая. А ты загоняешься, находя все новые и новые поводы для нервяка. И я не понимаю почему. Он нравится тебе, ты нравишься ему. Пососитесь и разрешите свой гей-теншн уже наконец. — К этому все и идет. — Слава макаронному монстру. Хочу уже посмотреть на тебя в острой фазе влюбленности. — Приезжай хоть завтра в консерваторию, тогда и увидишь. — О-ля-ля! Звучит заманчиво, — ехидно хмыкает Чайльд. — Но завтра я занят своей влюбленностью. — Тогда как насчет составить мне компанию в пятницу на небольшом концерте? Играют Тигнари, Нилу и Сайно. В библиотеке Сорбонны. По времени не скажу, потому что не знаю подробностей. Да и если честно, не уверен, что нас пустят — это типа закрытое мероприятие для бывших выпускников. — Достану билеты, даже если их не существует в природе, — произносит Чайльд. — Значит, заеду за тобой в пятницу, милый. Спасибо, что выслушал. И спокойной ночи. — И тебе, — вторит ему Кавех, после откладывая телефон на стол. Ему как-то поразительно везет на людей, которым не нужно ничего объяснять и разжевывать — они будто видят все между строк и не скупятся на помощь и поддержку. Чайльд не обязан вмешиваться в чужой конфликт, но без малейшей просьбы готов прорыть носом землю и намутить билеты — или проходки, или пригласительные — на мероприятие, которое, вероятно, не представляет для него никакого интереса. Просто потому что они друзья. И что уж говорить об Аль-Хайтаме. Кавех неосознанно снова зарывается в ворот толстовки, натягивая его руками на кончик носа. Действительно, и чего он расклеился? Подумаешь — полюбил. Никто еще не умирал от невзаимных чувств и разбитого сердца. Если, конечно, не говорить о буквальном разрыве сердца. Но не хватит же его, Кавеха, инфаркт в двадцать четыре? Не хватит ведь, правда? Да и с чего вообще думать о чем-то подобном? Нет, не об инфаркте, а о невзаимности. Страх — порождение бедового мозга — иррационален. Кавеху все равно нужно какое-либо подтверждение, что он попусту растрачивает нервы. Поэтому Аль-Хайтаму тут же улетает небольшое сообщение с очередной благодарностью за «выходные» — такая формулировка вроде и суммирует все произошедшее за последние три дня, а вроде и достаточно обтекаемая, не дающая понять, что Кавех в неописуемом раздрае от чужой заботы и собственной любви. Следом отправляется еще один короткий вопрос: «Могу ли я вернуть твою одежду в среду, на репетиции?» Ответа ждать бессмысленно. Нормальные люди, не обремененные простолюдинскими заботами и имеющие строгий распорядок дня (а Аль-Хайтам определенно именно такой, хотя безусловных доказательств тому нет), уже давно в кровати и видят десятый сон. И все же телефон вибрирует от нового уведомления. От: Аль-Хайтам Привезешь на выходных. Зачем таскаться с лишним. Кавех, не моргая, бездумно гипнотизирует экран. Хотя нет, одна мысль все-таки есть — насколько он отвратителен, если теперь хочет попользоваться чужой вещью не только сегодня? Даже если они пересекутся в консерватории, Аль-Хайтам ведь не узнает, что на Кавехе именно его толстовка — это базовая черная шмотка без опознавательных признаков, коих жопой жуй у брендов всех пошибов. На ней же не написано ничего в духе «Собственность месье Аль-Хайтама». И Кавех же ее в любом случае постирает перед тем, как возвращать. Попытки включить благоразумие не работают, тумблер в голове заклинивает на отметке «к черту все, хочу носить шмотки своего недопарня, чтобы еще больше тонуть в вымышленной истории отношений». И Аль-Хайтам ни черта не помогает справиться с проблемой. От: Кавех Точно?.. От: Аль-Хайтам Я не умру без дурацкой кофты. Мне есть, что носить. Оставь пока у себя. От: Кавех Иногда мне кажется, что ты считаешь меня придурком. От: Аль-Хайтам Есть такое. Например, сейчас. Твой организм не до конца восстановился. Ложись спать, если не хочешь вскоре снова почувствовать недомогание. От: Кавех В какой момент я попал в диалог со своим несуществующим лечащим врачом? От: Аль-Хайтам И этот человек говорил что-то о моем ужасном чувстве юмора. Спи, Кавех. От: Кавех А ты почему еще не спишь? Что за двойные стандарты — мне нельзя, а тебе можно. От: Аль-Хайтам Я уже в кровати. Кавех еле удерживает себя от дурной шутки «А что на тебе сейчас надето?» и примерно минуту агрессивно дышит в кулак за неимением пакета. М-да, с чувством юмора у него действительно стало не очень, кого в этом винить — вопрос открытый. С Сайно он вроде не так часто общается, Тигнари больше мастер шутливых угроз, Нилу и Коллеи — святая невинность и прямота. Тут либо Чайльд постарался, либо Кэйа. А может, оба сразу. В любом случае нужно что-то ответить. Кавех несколько раз набирает сообщение и столько же стирает, пока не выходит более-менее адекватный текст. От: Кавех О`кей, последую твоему примеру и тоже переберусь в кровать. Что, в общем-то, не помешает мне не спать и дальше. Как мы выяснили, в кровати тоже можно чем-то заниматься. Ладно. Не так уж и адекватно, понимает Кавех, когда перечитывает написанное. И, как назло, отметка «Прочитано» появляется раньше, чем он успевает отредактировать случайный скотский флирт на уровне курсов пикапа для чайников. От: Аль-Хайтам Справедливости ради, бóльшую часть времени на выходных ты спал. Так что сейчас советую заняться тем же самым. Спокойной ночи, Кавех. Увидимся в среду. От: Кавех Душных тебе снов, нудила. Разговор закончен, точка поставлена. Но считает так, видимо, только Кавех, потому что Аль-Хайтам присылает стикер — долбанное сердечко, покоящееся на руке черта из HoMM III. Не растаять после такого не представляется возможным. Кавех растекается безмозглой и нечленораздельно булькающей жижей. Значит, стадия двусмысленных стикеров. Отлично, великолепно, потрясающе. В этом Кавех настоящий мастер, за его плечами годы тренировок. Но свои навыки он покажет позже, когда перестанет умирать от очередной лавины осознания, как же он, мать его за ногу, вмазался в Аль-Хайтама. Чью толстовку он может носить ближайшие четыре дня. Вот же ж блядство. *** Встретить Аль-Хайтама на концерте в Сорбонне — и неожиданно, и ожиданно одновременно. В конце концов именно он спродюсировал мероприятие, и наверняка ему интересно посмотреть, как все в итоге пройдет. Кавех шепчет Чайльду на ухо просьбу отлучиться и юрко лавирует между гостями, пробираясь к Аль-Хайтаму, расположившемуся у стола с закусками и игристым. По пути успевается бегло оценить чужой внешний вид. На Аль-Хайтаме та же одежда, в которой он был на репетиции, начавшейся и закончившейся по обоюдному согласию раньше привычного срока, — черные брюки с остро отутюженными стрелками и водолазка в тон. Единственное изменение — его волосы, которые сейчас небрежно зачесаны назад и зафиксированы добротным слоем геля. Кавех не может не признать, что Аль-Хайтаму очень идет, хотя без знакомой растрепанной челки он выглядит немного непривычно. — Так и знал, что это твоих рук дело, — выпаливает Кавех, подкрадываясь к нему со спины. Аль-Хайтам резко оборачивается, но на его лице — ни грамма испуга или удивления; как будто он ждал такого поворота событий. — О, нет, меня вычислили, — притворно тяжко вздыхает Аль-Хайтам, прикладывая ладонь к глазам. — Я, наверное, должен снова тебя поблагодарить? — спрашивает Кавех, выжидающе склонив голову набок. — На твое усмотрение, — пожимает плечами Аль-Хайтам. — Тогда спасибо, — кивает Кавех, закусив губу. — Не знаю, чем заслужил такое, но спасибо. Правда. Это, — он обводит рукой зал библиотеки, — вау. Тигнари наверняка в восторге. — Более чем. Мы пересеклись с ним в техническом помещении, где разместили выступающих. Он невероятно признателен тебе. И, думаю, в конце вечера скажет обо всем лично. — А он знает, что я здесь? — недоуменно хлопая ресницами, произносит Кавех. — Естественно. — Откуда? — Как думаешь, кто выписал вам с Чайльдом пригласительные? — тонко намекает Аль-Хайтам. Уголки его губ ползут вверх. — Ты? — Именно. И я же сказал, что ты подъедешь. — А почему ты, — Кавех тычет Аль-Хайтама пальцем в грудь, — не сказал мне, что все подстроил? Ну, не знаю, не предложил помощь напрямую, как это было с работой. Не подумай, что я недоволен, нет, я очень, очень-очень благодарен тебе, просто, — он обрывает фразу на середине, не находя правильных слов. Чертит взглядом ломаную линию по помещению, избегая контакта глаза в глаза. Причмокивает губами и, наконец, заканчивает мысль: — Просто я не знал, как подступиться к тебе, чтобы выведать, что за фигня происходит. Ты… «Словно ухаживаешь за мной», — хочется сказать. — …словно без спроса лезешь в мою жизнь, — говорится вместо просящегося на язык. — Это немного пугает. Аль-Хайтам хмурится — беззлобно, озадаченно и даже как-то расстроенно. Кавех отвешивает себе ментальную оплеуху — что за ерунда вырвалась из его рта? Поведение Аль-Хайтама не пугающее, оно очень милое и трогательное, настолько, что сердце просится на шпиль Эйфелевой башни, чтобы в огромный мегафон заявить о том, как его распирает от любви. Но вместо искренних признаний получается то, что получается. — Я подумал, — подает голос Аль-Хайтам, — что ты откажешься от моей идеи. Поэтому решил воспользоваться обходным путем. — И почему бы я от нее отказался? — скрещивает руки на груди Кавех. — Ты не очень-то любишь подачки, разве нет? Чужая ухмылка ощущается горечью на кончике языка. Кавех вспыхивает и судорожно перебирает воспоминания. Не мог же он выдать подобный, как сейчас принято говорить в «твиттере», тейк Аль-Хайтаму? Но откуда ему тогда знать? Кавех ахает, прижимая ладонь ко рту. А что если люди с экстрасенсорными способностями все-таки существуют и представитель магической касты сейчас стоит прямо перед ним? Кавех во все глаза пялится на Аль-Хайтама. — Ты телепат? Аль-Хайтам замирает на мгновение, как пораженный молнией, а после очень не по-джентльменски прыскает в кулак. Отсмеявшись, он снова возвращает непроницаемое выражение лица: — Ага, в десятом поколении, — говорит невероятно серьезно. Кавех почти верит, но замечает, как у Аль-Хайтама от нового приступа смеха дрожит нижняя губа. — Хорош придуриваться, — насупившись, шипит Кавех. — Лучше скажи, как ты умудрился прийти к таким выводам обо мне? — Сложно не обратить внимания на эту особенность, когда контактируешь с тобой на постоянной основе. Да и я общаюсь с Сайно и Тигнари периодически, — отвечает Аль-Хайтам, разводя руками. — Прости, если кажется, что я настойчиво лезу, куда не просят. Мне действительно стоило сначала спросить у тебя. Впредь так и буду делать. На последней фразе Кавеха отпускают тиски, сковавшие его поперек груди и сдавившие ребра — в какой-то момент показалось, что Аль-Хайтам отступит и дистанцируется, что их раскинет в разные стороны. Но нет. Кавех импульсивно хватает Аль-Хайтама за ладонь и крепко ее стискивает, наплевав на то, как это выглядит со стороны. — Все в порядке, правда, — заверяет он, энергично кивая головой, как в подтверждение своих слов. — Спасибо тебе. — Ноль проблем, — улыбается Аль-Хайтам. Их пальцы неожиданно переплетаются, и Кавех таращится на них, как на внезапное второе пришествие. Руку не выдергивает, боясь разрушить магию мгновения. — Скоро начнется концерт, пошли занимать места, — предлагает Аль-Хайтам и ненавязчиво тянет в сторону импровизированного зрительного зала, который на деле как был читальным, так им и остался — помещение расчерчивают ряды длинных столов с ажурными лампами и приставленными к ним стульями. Кавех озирается по сторонам, выискивая взглядом рыжую макушку. — Я же не один. Нужно, наверное, найти Чайльда, — потерянно произносит он. — Не переживай за него. Он уже нашел себе новую компанию. Кавех прослеживает направление его кивка и видит Чайльда, а сбоку от него — Чжун Ли. Вот так поворот. — Это тоже ты подстроил? — Кавех оборачивается на Аль-Хайтама. — Поверишь, если скажу нет? — лукаво улыбается тот. — Так и знал, — фыркает Кавех, рефлекторно закатив глаза. — Но откуда ты… — он неопределенно взмахивает рукой, чтобы не тыкать нетактично пальцем на Чайльда и Чжун Ли. — Их никто раньше не видел вместе. Про них в консерватории даже никаких слухов не ходит. Впрочем, это не так важно. Главное другое — с каких пор ты заделался местным Вито Корлеоне? Кавех упрямо тянет Аль-Хайтама на себя, не давая ему двинуться в сторону стульев для гостей. Получить ответ на вопрос — жизненно важная необходимость. — Ладно еще, что ты делаешь что-то для меня. Да, иногда это захватывает других людей, как сейчас с Тигнари. Но Чайльд-то тут при чем? Уточнение звучит эгоистично, будто Кавех — единственный, кому положено получать внимание, помощь и заботу. Конечно, он имел в виду совсем другое: Чайльд — посторонний человек, никак и ничем не связанный со сферой интересов Аль-Хайтама. С чего бы вдруг ему тогда примерять роль сводника? — Кто сказал, что я сделал что-то для Чайльда? — вскидывает бровь Аль-Хайтам. — Ну, не для Чжун Ли же! — восклицает Кавех, чувствуя, как потихоньку начинает закипать, поскольку не может самостоятельно разобраться в тайном смысле происходящего, который определенно есть, а Аль-Хайтам даже и не думает посвятить его во все детали, предпочитая отбиваться дурацкими встречными вопросами. — Отчасти для него, — вдруг говорит Аль-Хайтам. Его пальцы крепче сжимаются на ладони Кавеха, а подушечка большого ненавязчиво скользит по ее ребру. Во внешних уголках глаз собираются мелкие лучики-морщинки, хотя губы не трогает улыбка. — Отчасти для себя. — Я не понимаю, — бормочет Кавех. Громкость голоса резко падает, потому что все силы уходят на обработку ощущений от прикосновений. Предательски дрожат колени, и в груди становится нестерпимо горячо, хотя руки холодеют — совсем как в начале недавней болезни. Но не мог же он снова простудиться, буквально спустя несколько дней после выздоровления. — Чжун Ли — близкий друг моих родителей. Он даже участвовал в записи нескольких их альбомов. Так что мы знакомы уже очень давно, фактически с моего детства. Из-за этого я знаю чуть больше, чем студенты консерватории, — поясняет Аль-Хайтам, не прекращая поглаживать чужую ладонь. Это сбивает с толку, Кавех не может сконцентрироваться на рассказе, поэтому лишь бездумно моргает. — На всякий случай: никакого нарушения субординации. Чжун Ли не входит в приемную комиссию и не является моим преподавателем. — Вообще-то, меня больше интересует другое. Вторая часть твоего ответа, — кое-как проглотив комок, подступивший к горлу, произносит Кавех, наконец, немного совладав с собой. Аль-Хайтам опускает взгляд и прикрывает глаза, отчего ресницы дрожат в миллиметрах от кожи, отбрасывая на нее слабую тень. Он выглядит при этом странно смятенным. Невольно в мыслях всплывает вопрос — как часто именно это выражение лица скрывалось за растрепанной челкой? Кавех нервно поскребывает ногтем большого пальца запястье Аль-Хайтама — в противовес мягким поглаживаниям, как бы подстегивая к продолжению, — и делает полшага вперед, сокращая почтительную дистанцию до жалкой пары десятков сантиметров между ними. — Что же ты сделал для себя? — напоминает вопрос Кавех. Их взгляды снова встречаются. В это мгновение чудится, что ничего больше не существует. Ни людей, перед началом мероприятия слетевшихся, как коршуны, на стол с закусками и громко переговаривавшихся между собой. Ни нужды поспешить занять места. Ни переживаний за скорую встречу и возможное перемирие с Тигнари. Все отступает, меркнет. Пока на реальной сцене появляется ведущий, на воображаемой в свете софитов остаются лишь они вдвоем. — Увел тебя у Чайльда в должность моего «плюс один», чтобы этот вечер прошел не так паршиво. И это не тот ответ, к которому Кавех мог быть готов. С губ срывается сдавленное «ох», а многострадальное горло борется с новой напастью — его словно сдавливает невидимой рукой. Кавех, отворачиваясь, откашливается. Отчасти боится смотреть на Аль-Хайтама, когда задает еще один вопрос: — Не проще ли было вместо всех махинаций напрямую позвать меня с собой? Уши щекочет бархатный смешок, от которого сердце ухает вниз и расплющивается в склизкую кучку. — Тогда ты бы отчитал меня за нарушение личных границ гораздо жестче и никуда бы не пошел, даже несмотря на желание наладить общение с Тигнари. — А вдруг Чайльд бы не достал пригласительные? Или я в принципе не собирался бы здесь появиться? К чему все эти сложности? — Но ты же здесь, — бесхитростно выдыхает Аль-Хайтам. — Стратег из тебя все равно так себе, — ворчит Кавех. — Уж какой есть. И ты ведь здесь, — повторяет лишний раз Аль-Хайтам. — А теперь пошли, наконец. Иначе придется сидеть на самом последнем ряду — и Тигнари не заметит твоего присутствия. Аль-Хайтам мягко отступает в сторону, бережно увлекая за собой, словно оставляя возможность не подчиниться его предложению. Но кто Кавех такой, чтобы отказываться от совместного вечера (пусть им и придется большую часть времени молча сидеть рядом друг с другом)? Когда они садятся за третий стол от сцены (вообще-то, от пустого пространства с микрофоном и колонками в начале зала), по библиотеке проносится волна аплодисментов — звуковая отбивка между частями мероприятия. Ведущий меняется с музыкантами и занимает свое почетное место в первом ряду. Кавех чуть приподнимается на сидении и тут же падает обратно, стискивая пальцами его край. В одной руке Тигнари скрипка со смычком, а в другой — пюпитр с нотами. Раньше им хватало одного на все трио: Нилу играла все исключительно по памяти, а им не нужно было иметь собственный экземпляр партитуры, потому что они оба скрипачи; сейчас же пюпитров два — второй волочет за собой Сайно, умудряясь при этом грациозно удерживать громоздкую виолончель. Наблюдать за короткой подготовкой перед выступлением, а не быть ее частью — немного странно. Кавех часто видел Тигнари на сцене, но сегодня все иначе. Он должен находиться на сцене, ободряюще улыбаться ребятам и делить эйфорию мгновения, но вместо этого сидит среди зрителей, подле Аль-Хайтама, и с замершим дыханием ожидает первых аккордов. Еще недавно казалось, что выступления без него — это предательство, причем всех и сразу, а появление Сайно ощущалось настоящим ударом в солнечное сплетение. Удивительно, но смотреть на Тигнари и Нилу не с ним — ни капельки не болезненно. Они прекрасны. И соната Яна Дусика, которую они выбрали, звучит потрясающе, когда к скрипке добавляется виолончель — Сайно встраивается невероятно органично, словно всегда был частью коллектива. Наверное, это все магия любви — он обменивается секундными взглядами с Тигнари, и именно тогда в их игре проскальзывает нечто неуловимое и завлекающее в свои сети. Когда композиция заканчивается, Кавех первым вскакивает на ноги и с неистовством хлопает в ладоши. Не находись они в чинной академической атмосфере — сплошные белые воротнички вокруг, — он бы еще и посвистел, чтобы уж точно привлечь к себе внимание. Тигнари замечает его и без дополнительных звуковых сигналов. Смущенно клонит голову и чуть не пропускает поклон, благо Сайно аккуратно дергает его за рукав фрака. — На этом все? — разочарованно тянет Кавех, провожая взглядом уходящую со сцены троицу; в библиотеке они отыгрывали больше одного произведения. Аль-Хайтам, тоже поднявшийся для аплодисментов, отрицательно качает головой. — Конечно, нет. Это разогрев перед основной официальной частью. Когда она закончится, они вернутся на сцену до конца вечера. — О, здорово. Получается, я смогу поймать Тигнари где-то… через пару часов? — Вероятно, быстрее. Такие вечеринки в основном заканчиваются быстро. Мало кто любит встречи выпускников. Большинство приходит ради фуршета и бесплатного игристого, меньшинство — ради самоутверждения, почти никто — ради встречи со старыми знакомыми. — Логично. Если ты общаешься с кем-то со времен учебы, тебе не нужен специальный повод для встречи, — размышляет вслух Кавех. — Именно, — соглашается Аль-Хайтам. Он второй раз за вечер ненавязчиво берет Кавеха за руку, отчего полчище мурашек щекотной волной омывает позвоночник. — Дальше в программе заунывные речи организаторов, выдающихся выпускников и прочих скучных персонажей. Ничего интересного. Пойдем прогуляемся. — А можно? — недоверчиво косится Кавех, уже подаваясь телом следом за Аль-Хайтамом. — Мы просто выйдем во двор, а не будем шариться по личным кабинетам, — фыркает Аль-Хайтам, уверенно шагая к выходу из читального зала. — Обещаю, что вернемся ровно к завершению всего действа, чтобы вы с Тигнари не разминулись. В тишине они бредут по длинному ярко освещенному коридору — Аль-Хайтам чуть впереди, а Кавех позади. И это почти напоминает сцену из сериала Райана Мерфи, где одна из главных парочек проносится по академии Далтон. Кавех так же восторженно оглядывает обстановку — здание Сорбонны тот еще венец архитектурного искусства — и счастливо улыбается, когда успевает поймать периферийным зрением периодические повороты головы Аль-Хайтама, который словно убеждается, что все в порядке. На улицу они выходят без верхней одежды. Легкая рубашка совсем не спасает от холода, и Кавех зябко приваливается плечом к Аль-Хайтаму в поисках тепла, когда они падают на ближайшую лавочку. — Если ты считаешь подобные мероприятия скукой, зачем на них ходишь? — заводит разговор Кавех, заинтересованно склоняя голову. В тусклых желтых отблесках фонарных столбов черты чужого лица несколько смазываются, но он все равно видит, как хмуро съезжаются брови Аль-Хайтама. — Так принято. Если ты — даже левой пяткой — относишься к числу организаторов, необходимо присутствовать на случай форс-мажоров. Или для того, чтобы принять благодарности за проделанную работу. В общем, просто дурацкие формальности, которые нужно соблюдать, — отвечает Аль-Хайтам, сползая вниз по спинке скамейки и откидываясь на нее затылком. — О`кей, тогда еще кое-что. Кавех также опускается ниже, чтобы их лица были напротив друг друга. Шея тут же начинает побаливать из-за неудачного положения — деревянная рейка впивается меж позвонков. На неудобства бодро забивается болт, потому что Аль-Хайтам близко — делится теплом, смотрит внимательно и выжидающе. В изолированном безлюдном парке должна стоять плотная тишина, но в ушах Кавеха раздаются глухие отрывистые перестуки — сердце заходится в приступе тахикардии. — Как тебя занесло в организацию вечера выпускников Сорбонны? — Наследство, — хмыкает Аль-Хайтам. Его дыхание щекочет кожу, Кавех коротко почесывает зудящую переносицу, непонимающе хмурясь. Аль-Хайтам считывает следующий — пока немой — вопрос и загодя отвечает: — К родителям часто обращались за рекомендациями по музыкантам на разные мероприятия. Им давно нет дела до таких раздражающих мелочных просьб. Я подхватил эстафету — изредка делюсь контактами молодых и талантливых музыкантов по запросу. — Есть что-то, чем ты не занимаешься? — Кавех не сдерживает восхищения. — Играешь, сочиняешь, преподаешь, сводишь людей друг с другом. И еще умудряешься при этом бегать по утрам, заслушивать до дыр польских композиторов и спать адекватное количество времени. Поделишься секретом тайм-менеджмента? Аль-Хайтам смеется, обнажив кромку верхних зубов. Почти беззвучно — лишь отрывистое дыхание и подергивания плеч выдают. Становится теплее, несмотря на дуновение ветра. — Я просто грамотно расставляю приоритеты. Это освобождает огромное количество времени. — Мне такой подход как-то не очень помогает, — цыкает Кавех, грустно усмехаясь. — Все выходит ровно наоборот. — Уверен, что правильно оцениваешь важность вещей? — хитро щурит глаза Аль-Хайтам. — Хочешь снова пуститься в рассказ, как я все делаю не так? — ответно — с напускной враждебностью во взгляде — щурится Кавех. — И в мыслях не было, — капитулирует Аль-Хайтам и отворачивается, оставляя возможность лицезреть лишь его профиль. — Просто подкидываю пищу для размышлений. Без давления. Аль-Хайтам, медленно моргая, смотрит в темноту неба, скрестив руки на груди. Кавех застывает в моменте — пальцы рук и ног будто покрываются ледяной коркой. А действительно, умеет ли он расставлять приоритеты? Скорее да, чем нет. Другое дело, что он не всегда правильно работает с этими приоритетами. Ситуация с Тигнари — прямое тому доказательство. Дружба — ценно, важно. Беречь ее — святой долг, требующий усилий. Но не всегда тех, которые прикладывал Кавех. Неслучившийся разговор с Тигнари в самом начале — не только про честность, но и про экономию ресурсов, эмоциональных и временных. Кавех это не учел, как и тот факт, что любое крупное явление в жизни раскладывается на множество мелких. С работой положение тоже плачевное — «лишь бы была» вместо «должна закрывать потребности и не сводить в могилу». Он ведь на том этапе, когда может выбирать лучшие условия, его опыта и способностей для этого более чем достаточно. Почти все, что у него есть, несколько искореженное. Аль-Хайтам прав — грамотно оценивать у Кавеха выходит не всегда, даже правильнее будет сказать — очень-очень редко. Может, когда-нибудь это изменится. — И что у тебя в приоритете сейчас? Пока ты пялишься в пустоту, лежа на скамейке? — спрашивает Кавех. Аль-Хайтам поворачивает лицо к нему. Оно расслабленное, и взгляд слегка расфокусированный и плывущий, будто он вот-вот заснет. — Личный комфорт. Ответ размытый, Кавех это понимает. Ему теперь подавай конкретику, детали, то самое разложение общего на частное, более мелкое. — Ты лежишь на лавке во внутреннем дворе Сорбонны. Холодным поздним мартовским вечером. Без пальто, — скептически замечает Кавех. Условия далеки от комфортных. — И я здесь не один, — неожиданно ласково произносит Аль-Хайтам. — С тобой… хорошо. — О, — только и получается выдавить у Кавеха. А что еще сказать? Не благодарить же — прозвучало бы тупее некуда. — Если ты замерз, можем пойти обратно, — предлагает Аль-Хайтам и усаживается ровно на скамейке. Кавех смотрит на него снизу вверх — на игру теней на скулах из-за движений головы, на фантомный намек румянца, на блеск в глазах. Видит как будто не в реальности, а на ЭЛТ-экране старенького телевизора — с мелкими помехами и неровностями изображения. Есть в Аль-Хайтаме сейчас некий винтажный шарм, как в героях ромкомов девяностых и нулевых. — Мне и так хорошо, — признание дается проще простого. Это все еще не прямое «Ты мне нравишься», но уже нечто значимое и вербальное. — У тебя руки дрожат, — накрывая чужую ладонь своей, делится наблюдением Аль-Хайтам. — Пора возвращаться. Иначе завтра ты до меня не доедешь. — Ладно, — глухо откликается Кавех, полностью вверяя себя в руки Аль-Хайтама и позволяя вести себя куда угодно, делать с собой что угодно. Уже у дверей читального зала, из-за которых по-прежнему раздается шум разговоров и смеха, Аль-Хайтам останавливается, прежде чем зайти внутрь. Нерешительность читается в каждой клеточке его тела. Кавех ободряюще сжимает его ладонь — и так умопомрачительно правильно ощущать, что тот моментально расслабляется, набираясь недостающей решительности. — Кстати, по поводу завтра. Не хочешь поехать сегодня вместе? Я на машине. Кавех закусывает губу — его черед колебаться. У него с собой ни вещей, ни скрипки, ни ноутбука — ничего. Можно, конечно, сначала заехать в общежитие за всем необходимым, но есть нюанс — одолженные у Аль-Хайтама вещи, которые выбрались из стиральной машины в прачечной только этим утром и, скорее всего, не успели высохнуть. Не возвращать их будет немного странно. Вдруг Аль-Хайтам подумает что-то не то? Вернее, то самое. Даже если они стоят на пороге отношений, на этом этапе никто не отменял банальную вежливость вроде попросить разрешение, прежде чем таскать чужие вещи. — Если я поеду с тобой, мне будет не на чем играть, — выбирает безобидный предлог для слива Кавех. — Моя мать — скрипачка, — Аль-Хайтам невпечатленно пожимает плечами. — Как думаешь, какова вероятность, что дома не найдется лишней скрипки? — Примерно ноль целых ноль десятых процента? — жмурит один глаз Кавех. — Именно. За остальное тоже не переживай, — ненавязчиво уговаривает Аль-Хайтам. Вид у него такой просящий, что Кавех сдается. Если он приедет сегодня, значит ли это, что остаток вечера они смогут провести так же, как это было неделю назад? Вероятность такого исхода все же больше, чем отсутствие скрипки в доме Аль-Хайтама. — Тогда договорились, — довольно улыбается Аль-Хайтам, толкая дверь плечом и проходя в зал. — Заканчивай свои дела здесь — и поехали. Кавех благодарно кивает и отпускает чужую руку. Оглядывается по сторонам в поисках хоть кого-нибудь — Тигнари, Нилу, Сайно или Чайльда. Дальше уже разберется по порядку. Но все словно сквозь землю провалились — Кавех присматривается к лицам находящихся в зале и не видит ни одного знакомого. И Аль-Хайтам, как назло, оставляя его, куда-то ретируется. Блеск. Мог бы хоть намекнуть, где находится техническое помещение, отведенное музыкантам! — Наконец я тебя нашел! — раздается возглас Чайльда из-за спины, и тот буквально вбивает Кавеха в пол, роняя ладони на его плечи. — Прости, что бросил тебя. Я просто столкнулся с Чжун Ли. И, ну, сам понимаешь. — Все в порядке, — заверяет Кавех, избавляясь от хватки друга и выпрямляясь. — Надеюсь, ты хорошо провел время. — Более чем, — Чайльд недвусмысленно двигает бровями вверх-вниз и облизывает губы. Покрасневшие и припухшие. Становится кристально ясно, чем он занимался предыдущие час-полтора. Ну, хоть волосы у него не растрепаны и рубашка идеально заправлена в брюки — либо дальше поцелуев ничего не зашло, либо кое-кто позаботился и скрыл совсем уж очевидные улики. Если все же последнее, то у кого-то из их парочки явно кинк на секс в учебных заведениях. Впрочем, кто знает, два раза — совпадение, а не закономерность. — А ты? — интересуется Чайльд. — Уже поговорил с Тигнари? — Нет. Его нигде не видно. Как и Нилу с Сайно. Вдруг они уже уехали, а я пропустил этот момент? — Не думаю. Пошли искать вместе. Спустя какое-то время Тигнари находится сам собой — появляется из ниоткуда с парой бокалов игристого, найденных не пойми где, ведь фуршетные столы давно опустели и представляли из себя жалкое зрелище. — Прости, на тебя я не взял, — цокает языком он, потрясая в воздухе фужерами, один из которых после отправляется в руки Кавеху. — Не видел тебя в зале. — Ничего страшного, — отмахивается Чайльд. — Я все равно предпочитаю что-то покрепче, а такого тут нет. — Угу, — натянуто улыбается Тигнари и припадает губами к своему бокалу. Глаза у него бегают из стороны в сторону, что красноречиво выражает его нервозность. Он не начнет разговор, пока не исчезнут лишние уши. Чайльд никогда не обладал способностью читать людей по их поведению, но сейчас, очевидно, понимает, что ему здесь не рады. Кавех мысленно рассыпается в любви к нему за то, что он сам находит причину слинять. — Поскольку доставка груза получателю совершена, я пойду. Хорошего вечера, ребят, — Чайльд пятится назад, добродушно лыбясь. Затем совершает какой-то странный жест рукой: — Я тебе еще напишу, Кавех. Держи телефон под рукой. — Ладушки, пока, — прощается Кавех и переключает все внимание на Тигнари. Тот все еще избегает смотреть ему в глаза и мелко покусывает пластиковый бортик бокала. Кавех осторожно чокается игристым, надеясь вывести Тигнари на разговор. — Вы отлично отыграли сегодня. — Спасибо, — небрежно отзывается он. Пластик идет мелкой трещиной от сильного нажима. Тигнари удивленно охает и разжимает зубы. Продолжение звучит мягче: — Рад, что тебе понравилось. — А разве могло быть иначе? — Да. Насколько я помню, тебе не очень-то улыбалась идея, что Сайно временно займет твое место. И ты даже не пришел послушать нас с ним на первом этапе конкурса. Обвиняющие нотки в голосе не задевают — Кавех заслуживает большего укора в свою сторону, он это понимает и принимает. — Я дурак, Нари, — напрямую говорит он. Тигнари скашивает на него удивленный взгляд, словно чистосердечное признание — последнее, что он ожидал услышать. — Я не должен был так реагировать на Сайно и агрессировать. И влезать в заварушку с Дори. И пиздеть тебе. И много чего еще. В другое время такой поток откровений вымотал бы его, но сейчас все наоборот — с каждым словом прибавляется сил на продолжение. Главные приоритеты в дружбе — честность и умение принимать свои ошибки и их последствия. — Меня не было на вашем выступлении не из-за неприязни к Сайно. Просто вы выступали почти сразу за нами с Аль-Хайтамом. Я ошибся и разнервничался, что это конец. Что если нас и не сольет жюри, то Аль-Хайтам откажется продолжать, ведь он ранее не раз говорил о моей эмоциональной нестабильности. Все так навалилось. И в итоге меня успокаивали за сценой как маленького ребенка. Вот в чем причина. Точно не в Сайно. — Вот оно что. Обвинение и обида на чужом лице сменяются проблесками вины. Обычно Тигнари едок на слова и поступки, но в моменты, когда он ошибается и тычет иглами-издевками не туда, в нем моментально просыпается совесть. Как сейчас. Хотя Кавех, в общем-то, по-прежнему не заслуживает, его извинения не закончены. — Еще раз скажу: вы были потрясающи. Надеюсь, опыт хоть немного похож на тот, что был на наших выступлениях. — Один в один. Разве что здесь нам еще и заплатили, — радостно улыбается Тигнари. — И обходились с нами не как с мальчиками на побегушках, а так, словно мы равноправные люди. Поразительно, конечно, что ты сумел организовать это выступление. Даже немного… — На его лбу прорезается морщинка, означающая, что он очень усердно думает над последующими словами. Кавеху хочется разгладить ее пальцем и попросить не париться. — Грустно, что ты не вышел с нами. Наверное, мне стоило предложить тебе. Ну, когда мы созванивались в последний раз. — Не стоило, — дергает уголком губ Кавех. — Все прошло так, как и должно. — Спасибо. И за похвалу, и за организацию. Кавех угукает. О том, что приглашение в Сорбонну — не его заслуга, он предпочитает умолчать. Они спокойно разговаривают впервые за столько недель, что рушить момент страшно. Тем более, утаивание не способно нанести вреда в будущем — Тигнари счастлив, ничто не способно изменить этот факт. Кроме Аль-Хайтама и его самого никто больше не знает, чьих именно рук дело сегодняшнее выступление. — Знаешь, — Тигнари опускает голову и ковыряет мыском ботинка пол, будто в попытке открыть новое месторождение нефти, настолько усердно он крутит и давит ногой, — Скоро вечер настолок. Тебя ждать? — А мне можно прийти? — аккуратно уточняет Кавех. — Естественно. Все в курсе нашей ссоры, но это ведь только наше дело, верно? Нилу на тебя зла не держит, Коллеи тоже, Сайно… Тут чуть сложнее, но это скорее из-за меня, — тушуется Тигнари. — Точно! — резко выдыхает Кавех. — Тебя, наконец, можно поздравить? Вы ведь с Сайно теперь типа встречаетесь? — Э-э, да. Правда, мы не особо это афишируем. — «Не особо афишируем», — смешливо передразнивает Кавех, на подсознательном уровне почувствовав, что можно отбросить осторожность и начать постепенное возвращение к привычному общению. — Вы буквально держались за руки в день конкурса. Да и вообще ведете себя как женатая пара с тех пор, как начали близко общаться. Вы без слов кричите о том, что не ровен час пойдете под венец. Лицо Тигнари пунцовеет ровным слоем, будто его методично, как холст, покрыли цветной грунтовкой — Кавех неистово скучал по таким моментам. Появляется порыв стиснуть Тигнари в объятиях, взлохматить собранные в низкий короткий хвост волосы и придумать сотни безобидных подколов. Что бы там Кавех раньше ни думал про Сайно, он вообще-то рад за них. За Тигнари, естественно, в первую очередь. — Заткнись, — низко шипит тот. — Так и быть. Но я хочу знать все подробности. Кто в итоге сделал первый шаг? Травил ли Сайно анекдоты после первого поцелуя? Где было ваше первое свидание? Мне нужно все-все-все. — Я. Он травил их до поцелуя. В Булонском лесу. Что-то еще? Кавех мученически закатывает глаза и залпом вливает в себя игристое, к которому так и не притронулся за весь разговор. Пузырьки мелко щекочут язык и нёбо, моментально ударяют в мозг, раскачивая уровень эйфории от воссоединения с Тигнари до предельных значений. — Мы встретимся на буднях. Там, где скажешь. И ты все расскажешь подробно, — Кавех акцентирует внимание на последнем слове, — а не в формате сухого рапорта. — Почему не на выходных? — удивляется Тигнари. — Я уезжаю. К Аль-Хайтаму в Версаль. Как в прошлые выходные и в еще одни выходные до этого. — Ты что? — Тигнари явно не в силах осознать услышанное. — Зачем ты?.. Вы тоже начали встречаться? Кавех хихикает. — У нас двухдневные нон-стоп репетиции. Помимо тех, что мы проводим на буднях. Готовимся ко второму этапу. Больше ничего такого пока. — Пока? — Долгая история. — Мы точно должны встретиться на неделе, — твердо заявляет Тигнари, — потому что теперь уже я заинтригован. — По рукам, — кивает Кавех, — тогда спишемся? Наверное, Аль-Хайтам устал меня ждать. — Зачем ему тебя ждать? — Он вроде как везет меня к себе. Для репетиций. Как я и сказал минутой ранее. Тигнари сканирует его подозрительным взглядом, силясь прочитать между строк или выхватить желанный спойлер истории до полного ознакомления с ней. Ну уж нет — Кавех этого не позволит. Обмен информацией должен пройти честно, с глазу на глаз и в комфортной обстановке, а не в спешке и окружении снующих туда-сюда сотрудников Сорбонны, потихоньку выпроваживающих всех гостей и приводящих в порядок помещение. — Спишемся, — очевидно не нашедший желаемого, Тигнари жмет его ладонь. — И еще раз спасибо. — Абсолютно не за что, ты же знаешь, — салютует пустым бокалом Кавех и ловко водружает его на поднос так удачно проходящего мимо уборщика. С поисками Аль-Хайтама все идет гораздо быстрее — тот ждет его у входа в библиотеку, держа в руках свое пальто и чужую куртку, раздобытую каким-то образом без наличия гардеробного номерка. Кавех собирается забрать ее, но ему не дают — разворачивают и кивком головы указывают повернуться на сто восемьдесят градусов, чтобы можно было надеть. Смущенное «спасибо», которое он пробормотал себе под нос, Аль-Хайтам не слышит — или делает вид, что не слышит. Накидывает пальто на плечи и зовет идти следом. Дорога до машины кажется Кавеху немного неуютной — Аль-Хайтам не держит его за руку, как в предыдущие разы сегодняшним вечером. Проявить инициативу — прикоснуться, переплести пальцы — неловко. Хотя Кавех пытается переступить через себя, тянется ладонью вперед, но отдергивает ее, когда кажется, что Аль-Хайтам вот-вот повернется к нему. Спонтанно и естественно как-то не получается. На улице Аль-Хайтам галантно открывает дверцу машины, пропуская Кавеха на пассажирское сиденье, и захлопывает дверь, чтобы после занять водительское. — Мы же потревожим Риму? — подает голос Кавех, чтобы разбавить неестественную тишину. Странно, конечно, целый вечер разговаривать, касаться друг друга, а теперь почти напряженно молчать. Аль-Хайтам пристегивает ремень безопасности и вставляет ключ зажигания. В салоне раздается мерзкий мерный писк. — С чего бы? — уточняет Аль-Хайтам, открывая и закрывая свою дверцу. — Готовить комнату и вот это все, — отвечает Кавех, тоже пристегиваясь. — В твоей спальне постелено еще сегодня утром. — Это ты тоже спланировал? — Нет. Ты бы все равно приехал утром. Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Кавех открывает рот, чтобы выдать что-нибудь эдакое, но захлопывает его, резко вжимаясь в кресло, когда Аль-Хайтам вдруг наклоняется в его сторону и их лица оказываются так же близко, как совсем недавно в саду университета. Дыхание становится поверхностным, еле ощутимым. Сердечный ритм переходит на прэсто. Это же оно, да? Сейчас Аль-Хайтам чуть сдвинется, обхватит щеку ладонью, прижмется, целуя, своими невозможными губами, а потом… — Прости, дверь неплотно закрыл. …все внутри надорвется. Кавех издает непонятный звук, похожий не то на угуканье, не то на мычание. Ну почему? Почему Аль-Хайтам просто не может взять все под свой контроль? Очевидно же, что не одному Кавеху хочется. Причем достаточно сильно, если судить по заалевшим кончикам ушей. — Ты же не против поужинать по-простому? — как ни в чем не бывало произносит Аль-Хайтам. — Конечно, — выдавливает короткое Кавех, надеясь, что по одному слову не разобрать, в каком он конфузе. — Здорово. Ужин не завтрак, но его тоже можно принести в постель, чтобы что-нибудь посмотреть. О. А вот это уже звучит неплохо. От такого Кавех не откажется. Ведь может именно там его ждет продолжение, которое пока так и не случилось?