соль-диез минор.

Ничего не случается. И не то чтобы Кавех сильно разочаровывается — разве что самую малость. Еще по дороге к Версалю приходит осознание, что поцелуи — как бы их ни хотелось — немного лишние. Если Кавех дорвется, то не отлипнет от Аль-Хайтама все выходные, а они не могут позволить себе такой роскоши, как спустить два дня репетиций в сортир. Месяц на подготовку, который им обещали организаторы конкурса, неожиданно урезается на одну рабочую неделю — смотр переносят с пятницы тридцать первого марта на двадцать четвертое. До него остается ровно две недели. И посвятить их стоит усиленным репетициям, а не разборкам с отношениями. Кавех принимает взвешенное и взрослое решение, расставляет те самые приоритеты, о которых они с Аль-Хайтамом говорили часами ранее. Дается это сложно — к Аль-Хайтаму тянет, словно на шею накинули петлю и с силой дергают в нужную сторону. Кавех метафорически зарывается пятками в землю, обхватывает веревку руками и пытается удерживать нынешнюю позицию. Выходит так себе. По приезде Аль-Хайтам будто нарочно накидывает поводов нарушить негласный запрет, воздвигнутый в голове. Галантно подает руку, чтобы выбраться из машины, и резковато тянет на себя, вынуждая едва ли не впечататься носом в собственное лицо. Касается запястий дольше положенного, когда передает чистые домашние вещи. Притирается бедром, усаживаясь на кровать с тарелкой и включая какой-то фильм. Забирается под одеяло и безмолвно приглашает устроиться под боком, когда с ужином покончено. Прижимает к себе невероятно тесно и неудобно, если не перекинуть руку поперек груди. Соблазнов так много, что Кавеху стоит неимоверных усилий, чтобы не сдаться. Все внутри воет от негодования и несправедливости, а губы печет от нестерпимого желания прикоснуться ими к чужим. Кавех упрямо стискивает челюсть и вперивается невидящим взглядом в экран телевизора. Конкурс, он должен думать о конкурсе. О незаконченных партитурах, не доведенной до идеала игре, стертых в мозоли подушечках пальцев, выходе на сцену — и победе, в конце концов. За подростковыми любовными треволнениями последнее подстирается — Кавех редко вспоминает, зачем вообще во все это ввязался. Идея оказаться где-то не здесь во славу своей карьеры давно не кажется такой уж нужной. Не ради того, чтобы иметь возможность остаться в Париже, рядом с Аль-Хайтамом, а… Ну, просто потому что в поездке в Австрию как будто нет особого смысла. Вот только есть один нюанс: его отношение к победе не тождественно отношению к ней Аль-Хайтама. Тому, судя по всему, достаточно важно продемонстрировать лучший результат. Кавех не имеет ни малейшего права лишать его желаемого. Поэтому он осторожно расталкивает уснувшего Аль-Хайтама, прогоняя того спать к себе, и остается один в постели, еще хранящей чужие тепло и запах (и пятна геля для волос на подушке, потому что кто-то не удосужился помыть голову). Они все успеют. И выгрызть зубами путевку на фестиваль из рук остальных участников, и признаться друг другу в чувствах, и поцеловаться — много-много раз, когда у них будет больше времени. По крайней мере Кавех планирует потратить каждую свободную минуту на последний пункт этого списка дел. И чтобы его приблизить, он максимально сконцентрируется на предыдущих его строчках. *** Две недели пролетают стремительно, откладываются в памяти лишь обрывками-воспоминаниями, по которым невозможно воспроизвести полную картину событий. Даже мелкие детали — вроде увеличившейся от постоянной работы карандашом шишечки на среднем пальце правой руки или свежеотпечатанных финальных партитур — не помогают добавить красок отдельным эпизодам. Некоторые вещи даже попросту выпадают из головы, очевидно, принятые за что-то максимально незначительное. Например, как Кавех закончил тестовое задание в студию подкастов — он вспоминает о нем, лишь когда видит ответное письмо, к которому прикреплен pdf-файл с оффером. Или как сдал зачеты по нескольким предметам перед итоговыми экзаменами, уже маячившими на горизонте. Из максимально запомнившегося Кавех может привести два момента. Первый — встреча с Тигнари. Точнее, определенный кусок их разговора, в котором вскрылось несколько любопытных деталей. И одна — шокирующая. — Вы снялись с конкурса?! — Ага, — флегматично произносит Тигнари, поддевая ногтем трубочку в стакане с ягодным лимонадом. — Но почему? — искренне недоумевает Кавех; Тигнари, может, и не был заморочен карьерой и достигаторством, но зачем-то ведь вписал свое имя в список участников. — Отнимает слишком много времени. — Повод очевидный, но Кавех все равно не понимает. Следующий вопрос, кажется, написан у него на лице, потому что Тигнари устало закатывает глаза и вздыхает: — Его не хватает на более важные вещи. — И под этим ты подразумеваешь Сайно? — предполагает Кавех. — Да. Репетировать вместе — не то же самое, что ходить на свидания, — морщит лоб Тигнари; сдерживает серьезную мину, чтобы не смутиться и не раскраснеться. — Кроме того, Сайно, если честно, вообще не сдался этот конкурс. Он согласился объединиться только ради меня. Ну и, сам понимаешь, готовимся мы теперь из рук вон плохо. Постоянно… отвлекаемся. Кавех фыркает. Тигнари посылает убийственный взгляд, явно неправильно прочитав реакцию. Он расслабляется, увидев вскинутые вверх раскрытые ладони, и переключается на свой лимонад, шерудит трубочкой кубики льда на дне стакана и гипнотизирует покачивающуюся на поверхности веточку мяты. В образовавшуюся паузу Кавех ментально наглаживает себя за рассудительность: не зря он попустился и не насел на Аль-Хайтама, иначе закончилось бы так же, как у Тигнари и Сайно — отказом от всего во имя друг друга. Да, он определенно молодец, раз смог предсказать последствия и не допустить их. Аль-Хайтам должен гордиться им — полтора месяца воспитания исподтишка не прошли даром. А еще он должен вознаградить его за воздержание — компенсировать ущерб сходящему с ума от гормонов мозгу и наверстать упущенное. Пожалуй, сотня поцелуев в день — приемлемый объем и темп покрытия долга. — Рад, что у вас все хорошо, — улыбается Кавех, опираясь локтем на столик и подпирая щеку ладонью. — Если честно, не думал, что доживу до того, как вы начнете встречаться. Намерения Сайно были более чем очевидны с первого дня, как он появился в нашей компании. — Говоришь так, будто я ничего не замечал, — бурчит Тигнари, насупившись. — Хах, то есть ты все знал, но френдзонил его столько месяцев? — избежать скепсиса в голосе не удается. — Мы же не влюбляемся моментально в тех, кому нравимся, — театрально всплескивает руками Тигнари с выражением вселенской преисполненности на лице. — Да и не всегда влюбляемся в принципе. Первое время Сайно меня подбешивал. Очень-очень сильно. И сейчас он иногда такой придурок, что мне хочется отвесить ему подзатыльник. — Чувствую на всех уровнях, — сочувственно вздыхает Кавех. — То-то же! — восклицает Тигнари, воздев к потолку указательный палец. — Это, кстати, любопытно — вы с Аль-Хайтамом. На дух друг друга не переносили, а теперь ишь! Любовная любовь вспыхнула. — Кажется, только я был настроен враждебно, не Аль-Хайтам. Просто он говорил и делал какие-то дурацкие вещи, которые в моей системе координат не имеют ничего общего с нормальным отношением. В его голове, видимо, все иначе. Было. Потому что сейчас он приторнее… — Кавех жмурится и стучит себя по виску, силясь подобрать максимально точное сравнение. Наконец выстреливает: — Сахарной ваты! Да! Пиздецки приторный, скрипящий на зубах и сушащий рот. Но ты все равно продолжаешь жрать, потому что вкусно. — Нехило же он под тебя прогнулся, — присвистывает Тигнари. Замечание неприятно колет под ребра. Кавех и так не раз думал, что Аль-Хайтам дает слишком много — и ничего не получает взамен. Исправить эту вселенскую несправедливость несколько сложно, потому что их возможности неравны. У Аль-Хайтама есть все, что он только может пожелать, а то, что отсутствует — приобрести по щелчку пальцев. Кавеху попросту нечего ему предложить. По крайней мере, такого, что было бы сопоставимо с вложениями Аль-Хайтама в него. И вот открытие — эти вложения не ограничиваются чем-то физическим. Аль-Хайтам менялся и меняется — исключительно ради него. Да Кавех и в жизнь с ним не расплатится! И еще ведь, наивный, думает о квоте на ежедневные поцелуи. Ха-ха, это Аль-Хайтам должен выдвигать условия, что и как будет дальше. — Я такой дурак, — воет Кавех в воздух, растирая ладонями лицо. — Открыл Америку! — смешливо фыркает Тигнари и едко сюрпает остатками лимонада. Звук мерзейший и издевательский. — Почему вдруг решил напомнить? — Я не заслуживаю Аль-Хайтама, — траурно оповещает Кавех, откидываясь на спинку стула. Застежки накинутой на нее куртки болезненно впиваются в левую лопатку. Ну и поделом. Если сфотографировать сейчас Тигнари и выложить в «твиттер», снимок точно превратится в мем, который запросто возродит умерший в недрах интернета покерфейс. Как трактовать выражение лица друга, Кавех не особо понимает. Не улавливает причинно-следственную связь между своим заключением и реакцией на него. — Ты точно дурак, — словно отчитывая, покачивает головой из стороны в сторону Тигнари. — Он нравится тебе. Ты нравишься ему. Это главное. — Нет. Ты не понимаешь, — артачится Кавех и щипает себя за переносицу, чтобы не сорваться на повышенные тона; вдруг Тигнари воспримет их как-то не так. — Отношения — это ведь не только про чувства. Нужно давать что-то друг другу. Не в смысле покупать подарки, а глобально давать. — Дойдете до постели — дашь. Кавех вспыхивает, как пороховая бочка, рядом с которой неосторожно зажгли спичку. К черту! Когда-нибудь он точно убьет Сайно за то, что тот испортил Тигнари. У последнего и так проглядывали проблемки с излишней и не всегда уместной язвительностью, но теперь это переходит все границы. — Я. Не. Об. Этом, — рубит после каждого слова Кавех. Щеки полыхают щекотными язычками пламени, того и гляди настоящим огнем займутся распущенные волосы, обрамляющие лицо. — Знаю. Просто не мог упустить шанс полюбоваться твоим конфузом, — срываясь на пакостное хихиканье, ехидничает Тигнари. Долго это не длится, буквально через мгновение он снова серьезен и бесстрастен, как преподаватель на экзамене: — И ты загоняешься. Как всегда. Нет ничего сложного в том, чтобы сделать человеку приятное. Уверен, когда вы порешаете основные вопросики и утвердите статус своих отношений, ты станешь самым милым и чудесным бойфрендом на свете. Задатки у тебя для этого ого-го. — Правда? — с надеждой спрашивает Кавех. Тигнари кивает. Маска серьезности трескается под напором улыбки. Под столом Кавеху прилетает коленом по бедру. — Иногда ты творишь лютую херню, конечно, но из благих намерений. Это очень ценно. И приятно для принимающей стороны, — развивает мысль Тигнари. — Если же ты беспокоишься о его деньгах и возможностях, забей хер. Аль-Хайтам знает, что тут у него значительный перевес, и не ждет от тебя рояль Heintzman в подарок. Да и вообще, гораздо важнее эмоции, которые вы даете друг другу. А они не продаются. — Ты прав, — соглашается Кавех и задумчиво прикусывает щеку изнутри. Действительно, ничто не сравнится с какими-то неожиданными мелочами. Раритетная скрипка Страдивари — это, конечно, приятная штука, но она точно уступает в гонке, например, с фисташковым мороженым жарким летом или с ощущением свободного падения на горках в парке аттракционов, особенно если кто-то делит с тобой впечатления. — Расскажи о своем самом лучшем свидании с Сайно, — неожиданно просит Кавех. И сразу же тушуется: — Если это, конечно, не секрет. Тигнари — сама понятливость, от макушки до кончиков пальцев. И поддержка. — У нас их было немного, — начинает он, переводя взгляд на окно. Вид у него мечтательный, несколько отсутствующий, словно он не здесь, а где-то там, нежится в приятных воспоминаниях. — Наверное, первое было самым лучшим. Сайно решил сводить меня в зоопарк, чтобы посмотреть на фенеков — откуда-то он узнал, что они мне нравятся. Но именно в этот день их не было в вольере. Казалось, что день пошел на смарку. Все задумывалось исключительно ради ушастых, другого плана у Сайно не было, и он расстроился. Я решил его немного приободрить и угостить своими любимыми пирожными из японской кондитерской. А дальше мы как-то оказались в Булонском лесу. Сайно весь перемазался кремом и малиной, пока мы сидели на скамейке около детской площадки. Уморительное зрелище. И потом, когда все дурные родители исчезли из поля зрения, мы катались на тарзанке. Ну, на вот этих тросах с диском на конце, ты наверняка знаешь, о чем я. В один из заездов я немного не рассчитал и упал прямо Сайно в руки. И, ну, я был счастлив. Кавех верит на слово. Тигнари светится ярче, чем солнце на улице. На ум не приходит ни единого эпизода, когда он был так же расслаблен и умиротворен. Похоже, у них с Сайно все гораздо лучше, чем предполагалось. Кавех знает, что такое радоваться за других, но никогда раньше не ощущал такой радости за кого-то. — И мы много говорили, — мягко продолжает Тигнари, бездумно чертя пальцами хаотичные завитушки на столешнице. — Точнее, говорил в основном я. Когда дело не касается настолок и анекдотов, Сайно не шибко многословен. Но он рассказал о своем приемном отце, из-за которого, собственно, и пошел в музыку. Я не знал, что он приемный. Кажется, никто не знал эту часть его биографии. Мне было приятно, что он открылся именно мне. И черт, — Тигнари осекается и косится на Кавеха, — ты же никому не расскажешь? — Могила, — клянется Кавех. — Спасибо, — благодарно улыбается Тигнари. — В общем, вот. Наверное, это самое лучшее свидание, на котором мы были. Другие тоже потрясающие, но они более размеренные, наверное. Мы постепенно делимся чем-то, становимся ближе. И, думаю, впереди еще много всего. Возможно, даже более значимого. Кавех угукает, мысленно делая себе пометки. Раньше у него были и отношения, и свидания, он понимает, как работает химия сближения, как самые банальные моменты переходят в ранг невероятных, разливающихся теплом под кожей от мимолетных воспоминаний. Но у него так давно не было ничего подобного — наверное, со старшей школы. Если не практиковать что-то, умения слегка проседают, забываются некоторые аспекты, совсем как в изучении иностранного языка — если перестанешь общаться с носителями, знания останутся в голове, будешь понимать текст и речь, но сказать что-то, кроме шаблонных и распространенных фраз, уже не получится. Стоит подумать, куда пригласить Аль-Хайтама на первое свидание. Кавех, конечно, торчит ему поход в кафе, но это другое. И слишком очевидное. Нужно что-то более оригинальное, связанное либо с интересами Аль-Хайтама, либо их общими — что-то в духе фенеков Тигнари и Сайно, только чтобы без провала, как у них. — Вы тоже сладкие, как сахарная вата, — говорит Кавех и тянется к своему стакану с водой. На работу его позвали, но первые деньги будут нескоро, приходится грамотно распределять оставшиеся скудные накопления. — Как ведерко сладкого попкорна, — поправляет Тигнари. — М-м? — В них периодически попадаются соленые кукурузины. Это Сайно и его очередной каламбур. Их столик взрывается хохотом. И на этом воспоминание обрывается, изображение тухнет, напоследок блеснув светлым пятном, как при обрыве пленки в кинопроекторе. Второй момент, отложившийся в памяти за две недели, — репетиция, на которой у них с Аль-Хайтамом все финально сошлось. — Очень хорошо, — резюмирует прогон Аль-Хайтам, закрывая крышку фортепиано, предварительно собрав свои кольца с подставки для нот. — Закрепим результат послезавтра — и мы готовы. Кавех не верит, что они справились. Работа над партитурами началась бодро, но потом немного застопорилась — некоторые куски не бились друг с другом, а потом обнаружилось, что в полном варианте звучание немного скакало по настроению, хотя не должно было. И вот у них на руках — буквально — безупречная авторская аранжировка, которая слетает с инструментов отточенной мелодией. — Я не верю, — Кавех в прострации от осознания, какой титанический труд они проделали. Вместе. Аль-Хайтам поворачивается к нему, не слезая с табурета, и легко касается пальцев, сжимающих смычок. Улыбается при этом нежно-нежно, словно собирается вложить все доступные ему чувства в следующую фразу: — Я же говорил, что ты справишься. Кавех шмыгает носом, хотя насморка у него нет и в помине. Просто так бывает, когда к глазам подступают непрошенные слезы из-за переизбытка эмоций. Их сейчас столько, что удивительно, как его не расщепило на атомы от силы взрыва. — Часть написал ты, — напоминает Кавех, ощущая надломленную вибрацию связок. Наружу прорывается ответная нежность, еле сдерживаемая все эти дни марафонского забега перед вторым этапом конкурса. — Одну из пяти партитур. Мелочи. И это злостное преуменьшение собственных заслуг, считает Кавех. Он постукивает смычком по чужому колену и жестко заявляет: — Вовсе не мелочи. — Не буду спорить. Кавех закусывает губу. Аль-Хайтам с такой легкостью сводит любые потенциально опасные разговоры и ситуации на нет, что это не может не восхищать. Он делает все так ненавязчиво, не раздражающе и без намека на подтекст «я говорю так, чтобы ты угомонился, но по-прежнему считаю по-своему». Кавех в черт-знает-какой-раз ловит себя на желании расцеловать это дурное лицо, каждый сантиметр кожи, чтобы потом повторить экзекуцию снова, и снова, и снова. И делать это до тех пор, пока не останется сил. — До выступления четыре дня, постарайся на этой неделе спать получше, — просит Аль-Хайтам, потихоньку собираясь на выход. На сегодня репетиция закончена, время расходиться по домам — до следующей встречи в аудитории послезавтра. — И нормально есть, ага, помню, — хмыкает Кавех, укладывая скрипку в чехол и ненадолго задерживаясь на ощущении лакированного дерева под подушечками пальцев. Все-таки свой, пусть и не особо дорогой и ценный, инструмент гораздо приятнее того, что Аль-Хайтам давал ему на домашней репетиции. Еще одно подтверждение, что эмоции за деньги не купить. Кавех поддается неясному порыву. — У тебя есть планы на выходные? Которые после конкурса. Аль-Хайтам, явно не ожидавший подобного вопроса, бросает озадаченный взгляд через плечо. — Ужин с родителями. Они возвращаются ненадолго, в туре намечены концерты во Франции. — Тогда забей, — машет рукой Кавех; он, в общем-то, ничего и не ждал, так что даже не расстраивается, что ничего не получилось. — Ты хотел что-то предложить? — Аль-Хайтам поворачивается к нему и вскидывает бровь. Не давит, но аккуратно напирает, очевидно, желая понять, что ему хотели предложить. Кавех мечется взглядом по аудитории, испытывая дикую неловкость. Наконец, произносит тихо незатейливое: — Хотел позвать тебя с собой. — Куда? — В Диснейленд. Лицо Аль-Хайтама вытягивается в изумлении. В ту же секунду Кавеху хочется провалиться сквозь землю. Неужто это настолько глупая идея? Вполне вероятно: кто, живя во Франции, не бывал в Диснейленде? Таких людей, скорее всего, не существует в природе. — Пожалуйста, забыли, — почти истерически просит Кавех и склоняется к своему рюкзаку, чтобы не демонстрировать Аль-Хайтаму написанное на лице смущение от идиотизма, который он только что сотворил. Он деловито и поспешно распихивает вещи по отделениям и карманам рюкзака, больше перекладывает их с места на место, создавая иллюзию невероятной занятости и отвлеченности. За спиной вдруг раздается: — Я вполне могу перенести ужин с родителями на потом. Заодно съезжу с ними на концерт, они как раз постоянно пытаются вытащить меня в люди. Кавех вскидывается и замирает, напряженно сведя лопатки, будто ему стрельнули промеж них из пистолета. Он же не ослышался, верно? Аль-Хайтам готов сменить планы, отодвинуть ради него, Кавеха, не кого-то, а самих родителей. О, Паганини, жди на небесах. — Тогда, — Кавех нерешительно смотрит из-за плеча, — я куплю нам билеты? — Ага. Только лучше на воскресенье, а не субботу, — говорит Аль-Хайтам. Смотрит на наручные часы и закусывает губу. — Мне пора бежать. Закроешь аудиторию сам? — Да, конечно, — Кавех насилу давит счастливую улыбку. Возможно, в тысячи раз более лучезарную, чем у Тигнари, когда тот рассказывал о свидании с Сайно. — Все сделаю. — Спасибо. А потом Аль-Хайтам в пару шагов сокращает расстояние между ними, вторгаясь в личное пространство. Кавех видит только крепко стиснутые на ремне сумки пальцы, когда по его щеке сухо мажут чужие губы. Не получается прочувствовать касание в полной мере, как оно заканчивается. Кожа в месте поцелуя не просто горит, она обращается в оголенный нерв, остро реагирующий на прямой контакт с воздухом, как если бы Кавех содрал щеку при падении с велосипеда. — До послезавтра, — прощается Аль-Хайтам. Уже на пороге добавляет: — Не забудь купить билеты. Не хочу стоять в километровых очередях. Кавех бездумно, еле ощутимо кивает, возможно, додумывает в голове это движение. Прикладывает вспотевшую прохладную ладонь к щеке и так и стоит перед раскуроченным рюкзаком, силясь осознать себя в пространстве. Еще одно воспоминание обрывается, сливается с сегодняшней реальностью. Кавех снова в ступоре. До выхода на сцену около часа — перед ними двое выступающих, и вряд ли кто-то из них выбрал часовые концерты или совсем уж короткие композиции. Первые — слишком утомительны для жюри, вторые — слишком слабое оружие в финальной битве лучших. Слева от Кавеха сидит Аль-Хайтам и крепко сжимает его ладонь, совсем как Сайно держал руку Тигнари в своей перед началом прошлого этапа. Эти двое тоже здесь — справа; пусть они и снялись с участия, никто не запрещал им посещать смотр конкурсантов, более того, жюри непрозрачно намекнуло, что у них есть шанс передумать и выступить в самом конце. Конечно, они не собираются этого делать — пришли только ради поддержки. Кавех безмерно за это благодарен, даже несмотря на то что Сайно минут десять буравил его уничижительным взглядом — абсолютно бессмысленный поступок, но дискомфортный. — Хватит стучать ногой, — раздраженно шипит Тигнари, пиная Кавеха в лодыжку. — Тебе это чем-то мешает? — в тон ему шепчет он. — Сиденья ходуном ходят. Я не заказывал вибромассаж задницы. — А это бесплатная услуга, — по-детски показывает язык Кавех. Пикировка не успевает набрать обороты — не сговариваясь, Аль-Хайтам и Сайно отвлекают внимание каждого на себя. Кавех вопросительно смотрит на Аль-Хайтама, не понимая, в чем дело. — Ты не забыл про воскресенье? — спрашивает тот. — О поездке? Разумеется, нет. Я же позавчера сказал, что билеты куплены. И еще посмотрел расписание поездов. И составил маршрут по аттракционам. Его, возможно, придется скорректировать — все зависит от количества людей в парке. Почему ты вообще спросил? — неудомевает Кавех. — Вот для этого, — Аль-Хайтам постукивает их сцепленными ладонями по бедру Кавеха. — О, — он скашивает взгляд на ногу и понимает, что нервная дрожь прошла. Снова поднимает глаза, облизывает пересохшие губы и озвучивает догадку: — Ты меня отвлекаешь. — Именно, — улыбается Аль-Хайтам. — Если бы я сказал тебе перестать нервничать, это бы не сработало. — Все-то ты знаешь, — беззлобно фыркает Кавех, за что удостаивается улыбки. Очередной, одной из многих, но ощущающейся до одури значимой. В слабом изломе губ чудится нечто большее, чем попытка успокоить, — заверение в том, что Аль-Хайтам рядом, что он опорная точка, которая не даст оступиться. Кавех знает это и без него. Сжимает ладонь крепче, и чужая хватка тоже усиливается. Финальное подбадривание перед последним рывком, за которым виднеется свет следующего дедлайна — личного. Когда выступление закончится, Кавех избавит их от недомолвок. И в гребаный Диснейленд они поедут не как друзья, а как влюбленная парочка. Чтобы зарываться лицом в шею от страха на резких спусках «Полета на луну», обниматься в широких вагонетках «Дома с привидениями» и рассматривать танцующие голограммы в бальном зале, целоваться в закоулках зеленого лабиринта Чеширского кота — все уже продумано наперед. И ради этих планов Кавех успокоится, соберется и сыграет так, как не играл никогда в жизни. Несмотря на переполняющую тело решимость, руки все равно немного подрагивают, когда они с Аль-Хайтамом поднимаются на сцену. Жюри неожиданно оживляется, шуршит листами и бодро перешептывается. Это немного напрягает, будто им заведомо пророчат поражение. Кавех оглядывается на Аль-Хайтама, ожидая отмашки, — начинает не он, но все равно нужен некий контакт, контрольная сонастройка. На первых тактах Кавех смотрит в зал — внимание привлекает движение на центральном ряду, чуть повыше мест жюри. Тигнари и Сайно разворачивают огромный нарисованный от руки плакат, словно они на трибунах спортивного матча, а не на академическом музыкальном мероприятии. Ярко-зеленая надпись на ватмане гласит: «Даешь каветамов в Австрии! Вперед Кавех и Аль-Хайтам!» Если бы Кавех не стоял на сцене, он бы обязательно зафейспалмил — эти придурки придумали их парочке название. Бранджелина, посторонись и уступи место каветамам. И смех, и грех. Потом они точно обсудят неуместность этой херни. И Кавех ни в коем случае не покажет, как ему лестно, что его имя поставили впереди, будто он ведущий в их паре. Кавех коротко закатывает глаза. Тигнари и Сайно вряд ли увидят, но может хоть почувствуют вспышку недовольства на ментальном уровне. Судя по продолжающимся агрессивным размахиваниям плакатом, ни черта подобного. Ну ничего, потом они ощутят всю мощь его негодования. Небрежным жестом Кавех переворачивает ноты — сегодня он впервые за долгое время выступает с пюпитром. Ему не нужны ноты, мелодия выучена на зубок, ведь это он ее написал. И все же вот они перед глазами — небольшая подстраховка по настоянию Аль-Хайтама, чтобы от волнения не потеряться в музыке. Кавех усмехается под нос. Сегодня он не потеряется, его уверенно ведет вперед более надежный проводник. Смычок взмывает над скрипкой — пора вступать. Со струн вязкой патокой стекают первые протяжные, неспешные ноты. Кавех прикрывает глаза, обращается в осязание и слух, инстинктивно перебирает пальцами, меняя их позицию для каждого следующего аккорда. Мелодия нарастает по темпу, приближаясь к кульминации — переходному моменту, когда скрипка выводится на первый план, а пианино, наоборот, затихает, ненавязчиво и поддерживающе звуча фоном. Плечи и запястья слабо поднывают от напряжения. Все тело — одна перетянутая струна, лишь рука со смычком свободно, но дергано порхает в воздухе. Кончики пальцев прошивает тревожный холод — ветер усиливается, чтобы вскоре затихнуть, осесть в помещении, чтобы воспарить вновь шелестом крыльев бабочек, слетающих с клавиш фоно. Мелодия легко касается ушей, проникает глубже, к самому естеству. Кавех растворяется в ней и выныривает под бурные аплодисменты. Распахивает глаза и хватает ртом воздух, будто его выбросило на берег. На прошлое их выступление реакции не было (разве что жиденькие хлопки), сейчас же некоторые присутствующие даже вскочили со своих мест — и это не только Тигнари и Сайно. Кавех прикрывает рот ладонью, чтобы не расчувствоваться. Кажется, для главного концерта в своей жизни необязательно иметь многотысячную аудиторию. Аль-Хайтам, поднявшись из-за фортепиано, сдержанно кивает жюри и увлекает Кавеха за кулисы. Совсем как тогда, в предыдущий их раз на этой сцене. Вот только Кавех не собирается дальше распускать нюни — нет повода. Зато есть другая интенция. Последний предохранитель срывает, выворачивает с мясом. Некуда больше откладывать то, что и так должно было произойти много дней назад. Сейчас или никогда. И будь, что будет. Кавех дергает Аль-Хайтама за рукав фрака, привлекая внимание. Тот останавливается недвижимой каменной статуей, но в его глазах виднеется живая искра ответного желания. Кавех внутренне скулит от того, какой же он красивый в своем концертном фраке и в полутьме закулисья. Скрипка аккуратно опускается на пол, чтобы не мешалась. Аль-Хайтам неотрывно смотрит ему в лицо, так и не шелохнувшись. Кавех глубоко вдыхает — запаса кислорода должно хватить на несколько минут — и подается вперед, обхватывая щеки Аль-Хайтама ладонями, отдаваясь его губам самозабвеннее, чем игре на скрипке. Целует пылко, страстно, как и представлялось в последние дни. Аль-Хайтам платит сторицей, притискивая его ближе за талию. Поясницу жжет в местах прикосновений сквозь несколько слоев ткани, момент отпечатывается невидимыми клеймами на коже и под ней. Магия первого — долгожданного — поцелуя струится по венам, взрывает мозг и сердце эйфорией. Музыка со сцены подозрительно напоминает Генделя. Наверняка, это только кажется, но Кавех смеется в поцелуй — потому что действительно аллилуйя. Хор воображаемых ангелов напевает слово на все лады и тональности, когда поцелуй заканчивается. — Долго же ты решался, — усмехается Аль-Хайтам, нежно поглаживая щеку Кавеха ладонью. Дыхание у него сбитое, как после долгого бега. И губы припухшие, особенно нижняя, по которой прошлись парочкой слабых укусов. Невозможно представить, чтобы Аль-Хайтам выглядел еще соблазнительнее, чем сейчас. — Раз ждал, мог бы и сам поцеловать меня первым. Ты же брал ответственность за все в нашем дуэте, — возвращает усмешку Кавех, прижимаясь к ласкающей его руке. На лице Аль-Хайтам проступают пятна румянца, а его взгляд убегает в сторону. Стоит взять свои слова обратно — вот самое соблазнительное зрелище. Когда крошатся остатки самоуверенности, а под ними обнаруживаются смущение и уязвимость. Лучший приз из всех, что когда-либо Кавех получал за свои старания. Он осторожно поворачивает лицо Аль-Хайтама за подбородок, вынуждая снова смотреть на себя. — Результаты объявят только вечером. И я не очень хочу дожидаться их здесь, — делится Кавех. — К чему ты клонишь? — непонятливость залегает мелкой морщинкой между бровей Аль-Хайтама. — Лучший способ скоротать время и справиться со стрессом — поцелуи с невозможно красивым и приятным парнем, — игриво закусывает губу Кавех. — Есть одно местечко, где мы можем проверить, верна ли эта гипотеза. — С удовольствием приму участие в исследовании, хоть и далек от науки, — подхватывает настроение Аль-Хайтам. Кавех по-детски бодает его лбом в плечо, не сдерживая счастливый тихий смех, и поднимает скрипку с пола. Они проносятся ураганом вдоль рядов сидений вверх по боковой лестнице, соединяющей проход за кулисы и выход из зала. В глазах все смазывается пятном, четким остается лишь силуэт Аль-Хайтама, резво переставляющего ноги, почти бегущего в их секретное убежище. Кавех запинается о ступеньку, замедляясь, и в эту секунду цепляется за Тигнари и Сайно. Те многозначительно переглядываются и ухмыляются, заметив чужую спешку. Кавех обещает себе, что в следующую встречу всенепременно выскажет пару ласковых, а пока шлет издевательский воздушный поцелуй — в благодарность за поддержку и понимание, что сейчас у них с Аль-Хайтамом есть дела поважнее, чем мариноваться в собственном соку, наблюдая за оставшимися участниками на сцене. Тигнари закатывает глаза и машет ладонями от себя, как бы прогоняя и говоря «Брысь». Кавех ускоряет шаг, внимательнее вглядываясь в пол, чтобы не споткнуться снова и не расчертить его носом. Между концертным залом и их аудиторией — пара этажей и сотни метров. Дистанция преодолевается быстро — тянет на новый рекорд Гиннесса. Впрочем, подавать заявку на регистрацию этого результата никто не собирается, потому что на повестке попытка стать самой любвеобильной парочкой в мире. Есть все шансы — Кавех готов целоваться без передышек дольше пятидесяти восьми часов. И вряд ли Аль-Хайтам будет против разделить с ним еще и эту победу. Сомнений в их единодушии в данный момент — ноль. Кавех вваливается в аудиторию первый, откладывает скрипку на парту и — во имя безопасности инструмента — усаживается на соседнюю, маня Аль-Хайтама не медлить и подойти ближе. Разводит широко колени, освобождая достаточно места, чтобы иметь возможность притереться друг к другу во время поцелуйного марафона. Аль-Хайтам схватывает на лету, оставляет между ним лишь десяток сантиметров, упираясь одной ладонью в парту, а второй поглаживая затылок Кавеха. Предвкушение от прикосновений трансформируется в неконтролируемую дрожь в пальцах. Кавех сцепляет их в замок за шеей Аль-Хайтама и чуть подтягивается вверх, оказываясь в миллиметрах от чужих губ. — Ты бы знал, как давно мне хотелось это сделать, — томно вздыхает он. — Могу представить, — усмешка Аль-Хайтама выглядит слишком мученической, словно он терпел не жалкую пару месяцев, а как минимум несколько лет. Кавех отчасти понимает: наверное, дело в относительности времени — по ощущениям эти восемь недель чудятся вечностью. Благо, она теперь позади, а впереди — буквально в миллисекундах — уже совершенно другая, наполненная нежностью, восторгом и взаимной любовью. Начинающаяся с целомудренного скольжения губ по губам и сбившегося еще при их касании дыхания. Восхитительно. Пальцы спускаются ниже, цепляются за глухо застегнутый ворот рубашки, дополнительно сдерживаемый галстуком-бабочкой — точно таким же, как на собственной шее. Не отрываясь от Аль-Хайтама, Кавех тянет за свободное крыло, развязывая узел, и на ощупь выпутывает верхние пуговицы из петель, что не очень удобно — будь проклят официальный дресс-код и супатные застежки. Рука Аль-Хайтама съезжает с его щеки, чтобы помочь, но выходит с точностью наоборот — они мешают друг другу, сталкиваясь пальцами, воюя за пуговицы. Это было бы смешно, если бы не раздражало: хочется высвободить чужое горло из плена ткани, спуститься по нему вереницей поцелуев и ласково прикусить угол ключицы, после бережно зализав потревоженную зубами кожу. — Подожди, — заполошно сипит Кавех, отодвигаясь назад и перехватывая запястье Аль-Хайтама. Взгляд у того шалый, слегка пьяный и непонимающий — отражение противоречивых состояний. И щеки такие алые, словно обгоревшие на палящем солнце — дотронешься и почувствуешь его отголоски. Кавех собирает их тепло поверхностным и успокаивающим скольжением губ, вместе с тем скрадывает возникшую неловкость от паузы. — Дай я все сделаю сам, — шепчет он и основательно принимается за дурацкие пуговицы. Под кожей судорожно дергается кадык, когда ворот рубашки распахивается, а основание шеи оглаживают подушечки пальцев. Кавеха тоже прошивает дрожью, словно по цепной реакции. Он тянется вперед и прижимается долгим сухим поцелуем к месту, где агонически бьется сонная артерия. Аль-Хайтам выдыхает с присвистом где-то над макушкой, отчего волоски на руках встают дыбом. Все ощущается ярче и острее, словно чувствительность нервных окончаний усилилась во сто крат, а мозг находится под действием психотропных препаратов. Кавех мог бы поклясться, что никогда не испытывал подобное, но сейчас он полностью сконцентрирован на Аль-Хайтаме — на его рвано вздымающейся под рубашкой груди, на бархатности кожи, на неестественном жаре, на приоткрытых и пересохших губах, на почти утопивших радужку расширившихся зрачках. — Первичные выводы по эксперименту? — хрипит Аль-Хайтам, обласкивая челюсть Кавеха ладонью. Горячей и влажной. Хвала всему сущему, они, несмотря на прелесть происходящего, оба волнуются. — Учащенный пульс не связан с волнением за результаты конкурса, — делится Кавех, смотря на Аль-Хайтама снизу вверх из-под ресниц. — Но я могу ошибаться. Требуется больше эмпирических данных. — Тогда чего же ты ждешь? Это наверняка должно звучать с вызовом, но Кавех слышит лишь просьбу, призыв не медлить и продолжить начатое. Ему не нужно дополнительное приглашение, он тянет за отвороты воротника Аль-Хайтама на себя, сталкивает их губами и, прикрыв глаза, тонет в новом поцелуе, более развязном и голодном, чем предыдущие. Не скупится на слабые укусы, не сдерживает довольного стона при скольжении языков друг о друга, поощряюще мычит, ощущая хватку у корней волос на затылке. Да, пожалуй, им вполне светит место в книге рекордов Гиннесса, потому что так, как сейчас, можно провести ближайшие дни, недели и даже месяцы без передышки. Кавех очень против того, чтобы это прекращалось. Он готов лишь на один длительный перерыв — тот, который они потратят на дорогу в более удобное для исследования ртов друг друга место. Конечно, есть определенная романтика в том, где они сейчас: эта аудитория — особенная, именно тут все началось, и очень символично, что переход к новому этапу в их отношениях тоже происходит здесь. Но Кавех бы не отказался очутиться где-то еще. Спина без опоры поднывает в районе поясницы, шея тоже подает сигналы о помощи — из-за позы приходится запрокидывать голову для поцелуев. И, несмотря на то что они прижимаются грудью друг другу, Аль-Хайтам недостаточно близко. Кавеху жизненно необходимо больше. Он опирается одной ладонью позади себя, чтобы не потерять равновесие и не грохнуться на парту, задирает ноги, обхватывая чужие бока коленями и скрещивая лодыжки на пояснице. Удобства в его положении мало, зато теперь Аль-Хайтам максимально вжимается в него, и это — вау. — Если я предложу тебе перебраться на пол, это будет очень тупо? — спрашивает Кавех, пытаясь при этом не отлипать от губ Аль-Хайтама. Если и стремиться к многозадачности, то только такой. — Зачем?.. — невпопад уточняет Аль-Хайтам, едва не заваливаясь сверху в попытке поймать продолжение поцелуя. — Неудобно, — почти хнычет Кавех, понимая, что еще немного — и мышцы схватит неконтролируемая судорога от напряжения. Вот тебе и недостаток физической активности, не может даже ноги на весу удержать дольше пары минут, начинают болеть. — Не могу не согласиться, — кивает Аль-Хайтам. И не делает ничего, чтобы стало удобнее, продолжает жадно набрасываться, будто не в силах оторваться от Кавеха. — Может, сделаем что-нибудь? — удается выдавить Кавеху, когда его губы освобождают от экзекуции. Аль-Хайтам усыпает поцелуями его лицо, параллельно норовя повторить фокус с чужими галстуком и рубашкой и терпя полнейшее поражение. Он недовольно чертыхается и возводит глаза к потолку, с нажимом недовольно выдыхая. — Да, наверное, стоит. — Пол? — Не думаю, что ты хочешь пачкать свой фрак. — Его можно снять? — предполагает Кавех, закусывая губу, которая тут же отзывается пульсацией. Да уж, с таким напором его давно никто не целовал. Справедливости ради, как-либо еще его тоже давно не целовали. — Брюки тоже снимешь? — фыркает Аль-Хайтам, цепляя указательным пальцем шлевку штанов. — Не так быстро! — сдавленно пищит Кавех. Ничуть не стыдится за скачок голоса, потому что Аль-Хайтам округляет глаза и осоловело моргает. Его щеки, и без того красные, становятся еще ярче, словно на них наложили фильтр с повышенной насыщенностью цветов. — Я имел в виду совсем другое! Вообще ничего не имел в виду! — запинаясь, тараторит он. — То есть ты не хочешь увидеть меня без штанов? — провокативно щерится Кавех. Откуда берется эта дерзость непонятно. Он не в том положении, чтобы выдавать такую пошлятину — фантазии фантазиями, но перспектива броситься с места в карьер и перейти к стадии полного оголения с продолжением ему как-то не улыбается. Очень возбуждает, но также сильно смущает. И, наверное, пугает — если он так реагирует на банальные поцелуи, то как сдетонирует его мозг, когда дело зайдет дальше? Кавех и так готов взорваться с силой тысячи солнц с минуты на минуту. — Я не… — Аль-Хайтам отводит взгляд и открывает потрясающий вид. Его правое ухо тоже покраснело, причем не только на кончике, а по всей площади. Кавех умудряется извернуться и цапнуть его за мочку зубами. Аль-Хайтам коротко взвизгивает и отшатывается, насколько это позволяют удерживающие его за талию ноги. — Мы могли бы поехать ко мне домой. Блядь, нет, это опять звучит неправильно. Кавех хихикает. Путающийся в словах Аль-Хайтам, да еще и ругающийся — это что-то новенькое. Кажется, он еще ни разу не позволял себе нецензурных выражений, а тут такое красноречие! Кавех ослабляет хватку, опуская ноги по обе стороны от бедер Аль-Хайтама, и чуть выпрямляется, сидя на парте. Играется пальцами с развязанным галстуком, так и висящим на чужой шее, и лукаво улыбается. Идея поехать куда-то, где есть кровать — великолепная, ничего лучше не придумать. Лежа им будет гораздо комфортнее. Кроме того, можно будет запутаться в объятиях, прилипнув друг к другу, как два больших осьминога. Сравнение дурацкое, но на более высокопарные аналогии Кавех сейчас не способен: его айкью стремительно несется к отметке ноль, а воображение заклинило на одной-единственной картинке — как они с Аль-Хайтамом нежатся в постели, целуясь медленно и размеренно. — Думаю, что я не выдержу часовую поездку до Версаля, — признается Кавех. — Давай лучше… — Ко мне домой — это в мою квартиру, — перебивает его Аль-Хайтам, скашивая взгляд. — Она в паре кварталов отсюда. — О! — восклицает Кавех и чуть не ловит приступ паники, потому что сердце, бившееся на предельных скоростях, внезапно тормозит. — Пройти пешком пару кварталов я в состоянии. Правда, фрак в таком случае все равно пострадает. — Почему? — спрашивает Аль-Хайтам и поправляет Кавеху челку. Боже, у него на голове наверняка творится сущий ад после того, как в прическе похозяйничали чужие пальцы. Кавех на ощупь отыскивает резинку и заколки, удерживающие сплетение нескольких небольших косичек, распуская волосы — так беспорядок будет менее заметен. — Если лежать в рубашке и брюках, они помнутся, — объясняет Кавех, взбивая пятерней волосы у корней; вот теперь все точно отлично. — Дам тебе сменную одежду, — пожимает плечами Аль-Хайтам. — Хах, — усмехается Кавех. Улыбка непроизвольно растягивается на лице. — Это уже становится какой-то традицией — одевать меня в свои вещи, когда я заявляюсь в гости. — Тебя это напрягает? — Нет. Наоборот. Кажется чем-то… милым. Если честно, я еще несколько дней носил толстовку, которую ты дал мне в один из приездов. — Звучит как постыдное признание, так что признаюсь в ответ. Я неделю не отдавал в стирку футболку, в которой ты спал, когда Рима уговорила тебя остаться на выходные. В груди зарождается полустон-полувой. Аль-Хайтам говорит о ситуации полуторамесячной давности — о том периоде, когда они вроде как на дух друг друга не переносили. Неужели уже тогда?.. Кавех обвивает шею Аль-Хайтама руками и порывисто целует, все еще находясь в тотальном шоке от осознания — его медленно подводили к этому моменту больше месяца, а он, распоследний дурак, ничего не замечал. За ребрами нестерпимо щемит от того, с какой нежностью с ним на самом деле обращались и как ему теперь хочется отплатить тем же, окружив со всех сторон заботой — правда, менее агрессивной, более мягкой. — Тогда пошли, — шепчет Кавех, напоследок чмокая Аль-Хайтама в подбородок. — Ты же теперь не считаешь меня поехавшим нюхальщиком футболок? — голос Аль-Хайтама пропитан настороженностью. — Только если ты не считаешь меня поехавшим нюхальщиком толстовок, — звонко смеется Кавех. — Точно нет, — мотает головой Аль-Хайтам. — Отлично, — мурлычет Кавех. На губах снова зудит желание целоваться, и он не отказывает себе в его реализации, чтобы притупить ощущения и таки добраться до квартиры без происшествий. Смакует каждую секунду процесса, подмечая мельчайшие детали вроде ресниц Аль-Хайтама, которые, трепеща, щекочут собственные щеки. Мысленно умирает и воскресает, посасывая его язык и ловя ртом тишайшие стоны. Боги, если к этому не получится привыкнуть, то намечаются огромные проблемы. Хотя если удастся, проблем тоже не миновать. — Пожалуйста, пойдем скорее. Иначе я наплюю на чистоту фрака и действительно завалю тебя на пол, — бормочет Кавех в щеку Аль-Хайтаму. — Твоя скрипка, — напоминает он, указывая на инструмент. Кавех глупо смотрит на нее и хмурится — он оставил чехол в зале. За его сохранность можно не переживать, Тигнари наверняка заберет его и вернет в ближайшее время. Но куда сейчас деть скрипку? Не тащить же просто так — за окном накрапывает мелкий дождь. — Оставлю здесь. Заберу в понедельник. Все равно аудитория запирается на ключ. Да и вряд ли кому-то понадобится чужая скрипка. Если это, конечно, не бесхозный Страдивари. Я здесь такого не вижу, так что забей. Аль-Хайтам отходит назад, и Кавех спрыгивает с парты, чтобы вместе — держась за руки — отправиться к выходу из консерватории. Им чрезвычайно везет, что по пути они никого не встречают — видок у них красноречиво потрепанный. Не то чтобы это было чем-то плохим — Аль-Хайтам с все еще ярким горячечным румянцем, покрасневшими в тон ему губами и мутно-заведенным взглядом потрясающе красив. И это все — его, Кавеха, рук дело. Еще и принадлежит ему теперь полностью, от и до. Бо-жеч-ки. Забрав верхнюю одежду из гардероба, Аль-Хайтам проявляет учтивость и галантность, совсем как вечером в Сорбонне — накидывает куртку на плечи, поправляет капюшон и разглаживает несуществующие складки на рукавах, словно не хочет прерывать тактильный контакт и использует любую возможность прикоснуться. А после подставляет локоть, чтобы за него ухватились, и уже на улице раскрывает зонт. Кавех не считает себя сопливым романтиком, но не может отрицать наличие бабочек в своем животе — они часто-часто взмахивают крыльями, задевая ими внутренности и рассылая волны мелкой дрожи по всему телу. Приятно до ужаса. Кавех обвивает локоть Аль-Хайтама обеими руками и жмется щекой к его плечу, когда сравнивает ширину шагов и перестает отставать — и не поймешь, кому из них больше не терпится поскорее оказаться в квартире. Два квартала — это действительно не так много, когда вы почти бежите и останавливаетесь лишь на паре светофоров пешеходных переходов. Заминки не раздражают, потому что ожидание зеленого сигнала заполняют поверхностные, мимолетные поцелуи. Они позволяют себе чуть больше, когда наконец заходят в подъезд нужного дома, скрываясь от дождя. Жмутся друг к другу, несмотря на влажность редких капель, осевших на верхней одежде и холодящих кожу, синхронно прикрывают глаза, теряясь на несколько минут из реального мира, продолжают попытки наверстать бездарно — исключительно в контексте поцелуев — потраченное время. Кавех глупо посмеивается и прячет лицо в плече Аль-Хайтама, когда пожилая дама, очевидно, собиравшаяся зачем-то на улицу, шлепает их по ногам тростью и бормочет о том, что для непотребств можно найти более укромное место, а не посреди дороги, которой пользуются другие люди. Аль-Хайтам приносит ей короткие извинения спокойным голосом, но его грудная клетка слегка вибрирует от рвущегося наружу хихиканья — Кавех чувствует это зажатыми между их телами ладонями, и его бросает в несдерживаемый хохот. Благо, старушка успевает скрыться за дверью и вряд ли слышит. Если же до нее долетело… — Пожалуйста, скажи, что это не твоя соседка, — задыхаясь, выдавливает Кавех. — Какая разница? — фыркает Аль-Хайтам, приподнимая его лицо за подбородок и быстро чмокая в уголок губ; от такого невинного жеста пальцы на ногах поджимаются. — Будет неловко, если нам придется с ней часто сталкиваться, — поясняет Кавех и возвращает поцелуй. Он ехидно ухмыляется, продолжая мысль: — При учете, что она, вероятно, станет свидетелем чего-то хуже. — Например? — заинтересованно щурится Аль-Хайтам. Его игривый тон подстегивает описать много всякого, более достойного считаться непотребствами. Кавех прикусывает язык, опасаясь за сохранность собственного лица — мышцы напряжены до предела, сдерживая дебильное выражение, просящееся наружу от счастья, которого стало слишком много для одного бренного тела. — Даже не зна-аю, — загадочно тянет Кавех, начиная пятиться назад в сторону лестницы на верхние этажи. Он не знает, где именно находится квартира Аль-Хайтама, но чуйка подсказывает, что явно где-то выше. — Зависит от того, насколько тонкие стены в доме. Во взгляде Аль-Хайтама вспыхивает осознание, к чему клонится разговор, и его искры оседают на щеках красными пятнами. Говорят, что бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как работают люди. Для себя Кавех выделяет кое-что еще — как расцветает румянец на бледной коже. Причем одного конкретного человека. И Кавех готов подключить все свое воображение, чтобы придумать бесконечное число способов, как заставить Аль-Хайтама краснеть. Задача вполне посильная, ведь пока он отлично справляется, не прикладывая особых усилий. — Куда дальше? — уточняет Кавех и кивает на лестницу, при этом не отрывая глаз от Аль-Хайтама, замершего на месте. — На, — он шумно сглатывает — слышно даже на расстоянии — и концентрируется на застежке влажного от дождя зонта, — самый последний этаж. — Теперь понятно, откуда такие мышцы, — тяжело выдыхает Кавех. Низкоэтажная застройка в Париже не может похвастаться лифтами в домах — только лестницами, подниматься по которым то еще удовольствие: последние пролеты, ведущие к чердачным помещениям, в некоторых местах сохраняли в их первозданном деревянном виде и не оснащали освещением. Кавех цепляется за перила, осторожно переставляя ноги с одной узкой ступеньки на другую, и усердно вглядывается в темноту, чтобы случайно не расшибить нос, торопясь добраться, наконец, до возможности скинуть лишнюю одежду (не всю!) и стиснуть в бесконечных объятиях Аль-Хайтама. За спиной металлически звенит связка ключей. Лестница, под конец превратившись в винтовую, слишком узкая, особенно для двух взрослых парней, но Аль-Хайтам умудряется протиснуться вперед, к двери, и открыть ее. Кавех еще с посещения загородной версальской резиденции привык к сюрпризам, но квартира все равно удивляет. Она совсем не похожа на виденное ранее — ни на роскошный средневековый замок, ни на подростковую захламленную комнату. Кавех осторожно переступает порог угрюмой и пустой студии. От двери открывается обзор на все пространство, обставленное чересчур уж минималистично. Справа — жилая зона с двуспальной кроватью и комодом, слева — кухня с барной стойкой вместо обеденного стола. Когда-то Аль-Хайтам описывал квартиру как место, которое он использует, чтобы перекантоваться хоть где-то в течение учебной недели, и все равно Кавех ожидал увидеть что-то более живое — особенно после его спальни в родительском доме; не то чтобы этот факт как-то мешает тому, зачем они сюда пришли, просто наблюдение. — Чай? Кофе? Предложение Аль-Хайтама звучит максимально нелепо и выбивает смешок из легких. Он непонимающе хмурится и заламывает пальцы рук — волнуется, догадывается Кавех и бережно берет его ладони в свои, крепко сжимая. — Мне хотелось бы получить домашнюю одежду и убойную дозу поцелуев. Ничего больше не нужно, — просит Кавех. Куртка висит на крючке у входной двери, а вот фрак, ради которого и затевалась их релокация, по-прежнему на нем. — Д-да, конечно, — запинаясь, произносит Аль-Хайтам и стремительно несется к комоду, принимаясь грохотать ящиками в поисках подходящих вещей. Кавех глубоко вдыхает, возводя глаза к потолку. Все так нелепо. Вроде они взрослые люди, которые наконец приняли свои чувства, знают, чего хотят, и у которых в конце концов есть опыт в отношенческих делах. Так почему их прокатывает на американских горках еще до поездки в Диснейленд? Кавех не может с абсолютной уверенностью говорить за Аль-Хайтама, но за себя-то да — то в нем просыпается порыв быть игривой кокеткой, то его доводит до исступления самое целомудренное касание, то из его рта очередью выстреливают двусмысленные намеки, то не получается выдавить из себя и слова. — Держи, — Аль-Хайтам протягивает ему стопку вещей. Машет рукой куда-то в сторону, пока его лицо кривится, как в незнании, что сказать. — Там дверь. В ванную. Можешь переодеться, а я тут… Ну, ты понял. Кавех кивает и ненавязчиво целует Аль-Хайтама в щеку, прежде чем испариться в указанном направлении. Прикрывает за собой дверь до щелчка, но замок не поворачивает — никто ведь не зайдет. Наспех расстегивает пуговицы фрака и рубашки, скидывает их на закрытый унитаз, не заботясь о том, чтобы сложить вещи, чтобы назавтра они не выглядели мятыми, стягивает брюки и отправляет их следом. А вот с одеванием происходит небольшая проволочка — невозможно удержаться и не зарыться носом в мягкую ткань выданной ему футболки, от которой, несмотря на аромат стирального порошка, сильно пахнет Аль-Хайтамом. М-да, они явно стоят друг друга — два нюхальщика чужих шмоток. Главное — не скатиться в какой-то момент до нижнего белья, вдруг это вызовет лютейшее привыкание и придется втихую тырить трусы Аль-Хайтама. Кавех передергивает плечами и наконец натягивает одежду, чтобы выйти из ванной. К этому моменту Аль-Хайтам справляется с аналогичной задачей (ну конечно, что необычного в собственных вещах) и гипнотизирует нагревающийся электрический чайник, опершись ладонями о столешницу кухонного гарнитура и барабаня по ней пальцами. Кавех, скрытый шумом закипающей воды, подкрадывается сзади и кладет ладонь между напряженно сведенных лопаток, натягивающих ткань футболки. Аль-Хайтам вздрагивает и резко разворачивается на пятках. — Один-один, — улыбается Кавех, обвивая его шею руками и прижимаясь грудью к груди. — М-м? — заторможенно откликается Аль-Хайтам. — Тот раз, когда ты застал меня в аудитории и мы потом играли вместе. Я сказал, что нельзя так пугать людей, если не хочешь, чтобы их схватила кондрашка. Ну, или что-то в этом духе. Теперь я отомстил. Один-один. Аль-Хайтам склоняет голову, пряча за челкой свою реакцию. Как жаль — вообще ни разу на самом-то деле, — что теперь это финт не пройдет. Кавех разжимает объятия, только чтобы заправить непослушные пряди за ухо и открыть чужое лицо, смущенное и вновь слегка порозовевшее. Что за прелесть. — Тебе идет быть таким, — мурлыча, делится Кавех. — Так и хочется зацеловать тебя до смерти. — И потом сесть сразу по двум статьям — за убийство и некрофилию? — закатывает глаза Аль-Хайтам. Уголки его губ дрожат — не то от зарождающегося смеха, не то от умиления. Наверное, все же первое. Кому вообще может понравиться перспектива лишиться жизни, а потом стать оскверненным трупом. Вот Аль-Хайтам, конечно, придурок, это же вроде приятно — знать, что ты настолько привлекателен. По крайней мере Кавех зашелся бы визгом, скажи ему что-то подобное. — Над твоими романтическими навыками придется немного поработать, — в тон Аль-Хайтаму произносит Кавех, тоже закатывая глаза. И после ехидно добавляет: — Но сначала я действительно зацелую тебя. Не до смерти, а до обморока. Как минимум. — Ты так часто угрожаешь, а до дела не доходишь, — сетует Аль-Хайтам. Его ладони проходятся по бокам Кавеха и замирают на талии, чуть выше резинки штанов. — Надеюсь, сегодня ты со всем справишься. Кавех на какое-то мгновение теряется, сказывается тепло рук, которого недостаточно. Нет бы засунуть их под футболку, чтобы быть кожа к коже, это же ни к чему никого не обяжет. Все-то Аль-Хайтаму надо объяснять! И ведь прямо не скажешь: «Эй, ты делаешь неправильно, потрогай меня вот так», потому что Кавех сам бы не решился провернуть такое — неловко. — И когда я тебе угрожал? — облизнув пересохшие губы, спрашивает он. — Даже не зна-аю, — копирует прием Аль-Хайтам, саркастично растягивая слова. — Там было что-то про смычки и задницы. — Вообще-то, ты тогда сам отказался! И я милостиво уберег тебя от музыкальной кары. Впрочем, могу предложить альтернативу: заменить смычок на кое-что другое и все-таки исполнить обещанное. Кавех все еще считает, что им рано переходить на следующий этап — во избежание преждевременных смертей в расцвете лет и сил. Он отчаянно цепляется за эту мысль, но хватка соскальзывает, потому что без глухого воротничка рубашки появляется возможность наблюдать ужасно манящую картину. Краска заливает не только лицо Аль-Хайтама, но и шею. Она спускается ниже, под ткань футболки, словно небрежными подтеками. Рот затапливает слюной, стоит подумать о том, докуда доходит румянец, а в мозгу неоновой вывеской вспыхивает: «Нужно это узнать». Плевать, что больше он ничего и никогда не увидит. Не такое и плохое завершение его пути в бренном мире. — Исполнить как-нибудь потом, — насилу выдавливает Кавех, борясь с желанием забить хер на здравый смысл. Чайник противно пищит, будто оповещает о конце раунда — сейчас Кавех победил, но схватка еще не закончена. Да помогут ему боги выстоять последующие испытания. — Потом, ага, — словно пребывая в прострации, отзывается Аль-Хайтам и лениво выпутывается из объятий. Кавех позволяет ему это, отходит к барной стойке и запрыгивает на единственный стул. На почтительной дистанции проще продышаться и охладить вспыхнувшее ритуальным костром желание. Вот опять — бросает из крайности в крайность. Кавех шлепает себя по щекам и прикрывает глаза, собирая внутри крупицы самообладания и контроля над ситуацией, в то время как Аль-Хайтам возится с чаем, от которого отказались — если ему нужно отвлечься, на здоровье, очень понимаемо. — Я сейчас приду, — говорит Кавех, вскакивая с насиженного местечка. Он заваливается в ванную, где оставил свои вещи, и копошится в слоях ткани, пытаясь нащупать телефон в заднем кармане брюк — под полами фрака он оставался незаметным, поэтому его можно было таскать с собой на сцену, а не бросать где-то в зале. Что сегодня очень пригодилось: у Кавеха остается связь с внешним миром, и никто не будет переживать, что он слинял в неизвестность, едва закончилось выступление. На экране предсказуемо болтается уведомление о сообщении от Тигнари. В нем лаконично написано: «Поздравляю». Без уточнений, с чем именно — с удачным выступлением или с подвижками в отношениях с Аль-Хайтамом. Вероятно, и с тем, и с другим. В ответ улетает стикер с сердечком, и почти сразу телефон вибрирует в руках. От: Тигнари Вау, думал, ты не ответишь мне еще ближайшие сутки. От: Кавех Все не настолько плохо. От: Тигнари Но и не так радужно, если ты пишешь мне вскоре после того, как убежал, сверкая пятками, с парнем своей мечты, оставив нас с Сайно. Кстати, твой чехол у меня, все схвачено. От: Кавех Аль-Хайтам разбирается с чаем. Так что все очень даже радужно — в перспективе. И спасибо. За все. От: Тигнари О, вы у кого-то дома? Тогда отложи телефон и иди засоси его. Кому вообще есть дело до чая, когда у него под боком готовый на все парень? От: Кавех Спроси это у Чайльда при встрече. Есть у него один любитель почаевничать на примете ахаха. От: Тигнари Неужто месье «Я готов целовать песок, который сыплется из Чжун Ли» отрекся от своей религии и нашел себе кого? От: Кавех Это еще одна очень долгая история… От: Тигнари О, нет. Нет-нет-нет. Какой ужас. Я же правильно понял? От: Кавех Очевидно, да. От: Тигнари Насколько все серьезно? Чайные пакетики или листовой чай? От: Кавех Пока листовой. Но я не уверен. От: Тигнари Ужасно. Надеюсь, Чайльд придет на вечер настолок. А ты — сейчас же отправишься к своему мужику, чтобы на том же вечере настолок разбавить поток кринжа слащавейшей историей любви двух идиотов. Кавех отправляет финальное «Ладно» ровно в тот момент, когда раздается стук в дверь и обеспокоенное: — Все в порядке? — Да. Да, конечно! — откликается Кавех и распахивает дверь, ноc к носу сталкиваясь с Аль-Хайтамом и чуть не опрокидывая чашку с треклятым чаем в его руках. Обеспокоенно пищит: — Ой, прости, я случайно! Не обжегся? — В норме, — отмахивается Аль-Хайтам свободной рукой. — Мы можем?.. Кавех угукает и идет следом к кровати. Они усаживаются на ее край — и сидят, в молчании таращась друг на друга. Кавех переводит взгляд на чашку, которую Аль-Хайтам устроил у себя на бедре. И что дальше? Ждать, пока он выпьет чай или хотя бы отставит его на пол? — Ты, э-э, скоро? — глупее вопроса не придумать, но что еще остается в такой ситуации. — А, точно, — Аль-Хайтам освобождает руки. — Извини, я немного нервничаю. — Будет спокойнее, если скажу, что я тоже нервничаю? — вскидывает бровь Кавех. Тянет Аль-Хайтама за предплечье и укладывается спиной на кровать, увлекая его за собой. — Немного, — сбивчиво бормочет тот, нависая над Кавехом, удерживая вес на локтях. — Уже неплохо, — мягко улыбается Кавех и обводит подушечкой указательного пальца чужие губы. — Скоро от нервов не останется и следа. Как мы выяснили ранее, поцелуи здорово помогают бороться со стрессом. Вот теперь все так, как и должно быть. Аль-Хайтам горячий и тяжелый, его вес так правильно ощущается на собственном теле, вдавливая его в матрас. Интенсивность поцелуя нарастает с каждой секундой, и дыхание кончается раньше ожидаемого, опаляя колющим жаром опустевшие легкие. На перехватывание живительного кислорода уходят сотые доли секунды, губы стремительно сталкиваются вновь, словно малейшее промедление спровоцирует взрыв атомной бомбы под боком и весь мир рассыплется радиоактивным пеплом. Гораздо лучше, когда детонирует собственный мозг, а после под веками зажигаются остаточные искры. — Господи-боже-мой, — скороговоркой выдает Кавех, прерываясь на очередной глоток воздуха, — скажи-что-никуда-не-торопишься-сегодня-умоляю. — Никуда, — послушно шепчет Аль-Хайтам ему в шею, после повторяя приоткрытыми губами линию пульса от угла челюсти до ворота футболки, что вызывает у Кавеха тихий всхлип и заставляет с силой сжать пальцы, запутавшиеся в чужих волосах. — Идеально, — хнычет Кавех, когда Аль-Хайтам прикусывает его кадык и запускает цепную реакцию в организме, которая заканчивается мыслью о том, как красиво смотрелись бы засосы на коже. Ему нужно очень-очень много напоминаний о сегодняшнем дне, которые не исчезнут ближайшую неделю. Потом их можно будет обновить. Кавех, надавливая ладонью на затылок, почти вжимает Аль-Хайтама ртом в свою шею и хрипит: — Не сдерживайся. Ощущение, как кожу засасывают в рот, и хлюпающие звуки отправляют Кавеха в космос на турбоускорении — искры в глазах заменяют вспышки сверхновой. Это точно они, на картинках в интернете все выглядело точно так же. Кавех не астроном, не физик и не астрофизик, но готов наблюдать за звездами вечность, потому что у него дух захватывает настолько, что разум отделяется от тела, которое теперь живет само по себе. Он не собирался этого делать, но все равно подается бедрами вверх, потираясь об Аль-Хайтама, и они оба синхронно стонут и тянутся друг к другу за поцелуем. Кавех обхватывает бока Аль-Хайтама коленями, ерзает на одеяле, ища лучший угол соприкосновения. Его стон тонет в чужом рту, в то время как его собственный голодно вылизывают языком, беспорядочно проходясь по кромке зубов, нёбу и внутренней стороне щек. И, блядь, как же у него стоит — и как же на это похер, когда губы Аль-Хайтама такие мягкие и горячие и целуют с такой старательностью. Аль-Хайтам дышит, как после марафонского забега, когда отрывается от Кавеха и замирает, прислонившись к его лбу своим. Кавех же открывает сначала один глаз, а потом второй, растерянный от внезапной паузы. Смачно причмокивает губами, с удовольствием отмечая, как их печет после поцелуев и покусываний. Ведет ладонью с шеи до груди Аль-Хайтама и цепляется пальцами за что-то выпуклое под футболкой чуть ниже яремной впадины. — У тебя там?.. — неопределенно спрашивает Кавех, чуть хмурясь. — Последствия подросткового бунта, — усмехается Аль-Хайтам и пальцем оттягивает ворот ниже. Кавех скашивает взгляд, натыкаясь им на зеленоватый ромбовидный камешек в груди. Удивленно присвистывает и аккуратно оглаживает его грани, чтобы не зацепить ногтями и не причинить боли. — Неожиданно. — Сам периодически задаюсь вопросом, на кой черт это сделал. — Выглядит красиво, — произносит Кавех, поднимая глаза и глядя в лицо Аль-Хайтама. — Больно было? — В процессе не особо, — мотает головой тот, отчего кончики их носов потираются друг о друга. — А вот после — да. Родители были в бешенстве. В первую очередь отец. — Он?.. — пораженно вскидывает брови Кавех, пребывая в ужасе от догадки. — Не важно. Забудь, я ничего не говорил, — кривится Аль-Хайтам и захватывает его губы новым поцелуем. Кавех пытается сделать мысленную пометку все же разобраться с темой родителей Аль-Хайтама — слишком уж много тревожных звоночков прозвучало за время их общения, — но она так и не дописывается, а ее начало стирается под натиском чужого языка. Возможно, об этом подумается после, когда подвернется очередное напоминание, что в жизни Аль-Хайтама не все так гладко, как кажется на первый взгляд. А пока Кавех счастливо жмурится, полностью сосредотачиваясь на ощущениях, чужом тепле и желании пережить происходящую тактильную пытку, чтобы повторить ее еще много-много раз. Когда Кавех открывает глаза, в квартире становится подозрительно темно. Включена только верхняя подсветка на кухне, которая почти не добивает до кровати. И часов нигде не висит, чтобы оценить, сколько времени они провели, целуясь. Аль-Хайтам с облегченным охом откатывается в сторону, вытягиваясь на кровати во весь рост. Кавех переворачивается на бок и завороженно обласкивает его взглядом — расслабленное лицо, припухшие губы, рвано вздымающуюся грудь, задравшийся и обнаживший косую мышцу подол футболки и… четко прослеживающийся абрис члена под пижамными штанами. О. Кавех резко поправляет содержимое своих трусов, потому что за крышесносящими эмоциями как-то забывается, что он вообще-то тоже до сих пор возбужден. Вопрос «Что теперь делать?» снова всплывает в голове. Следом о себе напоминает пустой желудок, в котором не было и крошки за сегодняшний день. — Ужин? — глядя в потолок, слишком уж спокойным для возбужденного человека голосом спрашивает Аль-Хайтам. — Я, наверное, поем дома, — тушуется Кавех, устраиваясь на животе, чтобы убить сразу двух зайцев — заглушить бурление в животе и спрятать стояк. Аль-Хайтам поворачивает к нему голову. В тусклых отблесках кухонной подсветки его сведенные к переносице брови выглядит жутко сурово. — Ты не останешься? — А ты хочешь? — А ты нет? — А мы теперь общаемся вопросами? — Не ты ли это начал? — Аль-Хайтам слабо щелкает его по носу. — Если ты не против, то останусь, — уткнувшись пылающим лицом в подушку, глухо произносит Кавех. — В таком случае пойду и займусь ужином, — не надо смотреть, чтобы понять, что губы Аль-Хайтама растягиваются в улыбке. Ее слышно в голосе. Он перелезает через Кавеха, походя ненадолго прижимаясь поцелуем к ямке под ухом, и отправляется на кухню. Кавех стонет в подушку и чуть вжимается бедрами в матрас, совершенно забыв об открытой планировке квартиры, где он для Аль-Хайтама как на ладони. Становится неловко, и тело входит в режим «замри или умри». Это даже помогает справиться со стояком, которому, очевидно, надоело требовать внимания. Кавех наконец переворачивается на спину, раскидывая руки в стороны. Да, вот так гораздо лучше, как минимум не затекает шея, как максимум — его взору предстает невозможно уютный Аль-Хайтам, стоящий за плитой. Картина не нова, но по-прежнему вызывает прилив щемящей нежности. И желания опять подкрасться сзади, чтобы обнять со спины, уложить подбородок на плечо и ловить дзен от созерцания готовящейся еды и мерного сердечного стука. В этот раз Аль-Хайтам не дергается от неожиданности, лишь едва слышно выдыхает и продолжает помешивать овощи в сковороде. Кавех обвивает его руками за талию и утыкается носом в затылок, прикрыв глаза. — Пахнет чудесно, — делится он. — Надеюсь, на вкус тоже будет сносно, — хмыкает Аль-Хайтам. — Редко готовишь? — Почти никогда. У родителей едой занимается Рима, на учебной неделе я питаюсь тем же — она снабжает меня кучей всего на несколько дней. Ну, и периодически заскакиваю в рестораны, если хочется чего-то конкретного. И, как очевидно, сегодня в холодильнике почти пусто, поскольку я не должен был оставаться в Париже. — Прости, что спутал тебе планы, — заунывно извиняется Кавех, смыкая объятия крепче. — Не думай об этом. Здесь с тобой гораздо лучше, — заверяет его Аль-Хайтам, убавляя мощность плиты. Недописанная пометка «Узнать о родителях» таки фиксируется в голове, но Кавех не докучает расспросами, чувствуя, как Аль-Хайтам напрягся в его руках. — Приятно слышать, — вместо этого выдыхает Кавех и звонко чмокает его в местечко, где шея переходит в плечо. Немного помявшись, задает аккуратный вопрос: — А ты предлагал остаться только на ужин или до утра? — На все выходные, — говорит Аль-Хайтам, чуть повернув голову. — Ну, за исключением части воскресенья, когда мы едем в Диснейленд. — Но, — Кавех оглядывается назад, — у тебя одна кровать. — Как будто нам впервой спать вместе, — цокает языком Аль-Хайтам. — Один раз было! — взвивается Кавех. — И мы не просыпались утром с дикой неловкостью. — Откуда ей взяться? Мы ведь теперь… встречаемся? — опасливо и осторожно уточняет Аль-Хайтам. — Э, да, конечно. Но, знаешь ли, утренний стояк никто не отменял, — фыркает Кавех, на мгновение теряя чувство стыда. Потому что хэй — что естественно, то не безобразно. И у них обоих сегодня стояло, так что у них действительно есть проблема. — Эм, — заминается Аль-Хайтам. Взгляд у него стекленеет, замирая на одной невидимой точке где-то в другом конце комнаты позади Кавеха. — Вот именно, — тяжкий вздох. — Завтра разберемся, что с этим делать, — предлагает в итоге Аль-Хайтам, переводя фокус внимания на подрумянившиеся овощи в сковороде. Не то чтобы Кавех не верит в их силы — конечно, они разберутся, — но уже начинает готовиться к самому неуклюжему пробуждению в своей жизни. И сильно-сильно корит всех гениев мира технологий, что к 2023 году никто так и не воплотил в реальность денейрализатор памяти из «Людей в черном».