соль-диез минор.

Кавех ловит то пограничное состояние, когда еще видишь сон, но уже начинаешь осознавать свое тело в реальном пространстве — нагревшуюся подушку под щекой, лезущие в нос волосы, щекочущий высунутую из-под одеяла ногу сквозняк. Он упрямо натягивает одеяло на голову и крепче жмурится, не желая отпускать нарисованную его воображением картину, где он нежится в объятиях Аль-Хайтама — очень теплых и уютных, с мягкими поглаживаниями по спине и плечам. Но мозг вопреки всем усилиям неумолимо быстро запускается. Кавех откидывается на спину, шарит рукой по постели и не нащупывает ничего хоть отдаленно похожего на Аль-Хайтама, только пустое холодное место. В голове резко щелкает. Кровать гораздо больше, чем общажная, да и одеяло с подушками ощущаются гораздо мягче и приятнее. Кавех резко садится, пялится прямо перед собой и видит не голую стену, а голую спину Аль-Хайтама, колдующего над плитой и, очевидно, готовящего завтрак. Поверить в происходящее не выходит. Кавех протирает глаза кулаками и с подозрением снова косится на Аль-Хайтама, который невероятным образом не исчез. На ум сразу приходит фильм «Начало», в котором говорилось про многоуровневые сны. И если это все еще происки воображения, то не случится ничего страшного, когда... — Доброе утро, — окликает Аль-Хайтама Кавех. Тот поворачивается, и его лицо на мгновение озаряет широкая улыбка, которая тут же исчезает в отвороте головы. — Доброе, — отзывается он легко. — Омлет? — Это твое коронное блюдо, да? — беззлобно посмеивается Кавех, выпутываясь из одеяла и опуская босые ступни на ковер у кровати. — В прошлый раз тебя вроде устроило его качество, поэтому я подумал, что не стоит экспериментировать, да и в холодильнике по-прежнему ничего толком нет. Я бы заглянул в кофейню в соседнем доме, но выбираться из квартиры куда-то утром, особенно в такую погоду, — Аль-Хайтам кивает в сторону окна, которое открывает вид на печальную, залитую дождем серую улицу, — не самая лучшая идея. Так что... — Ты поразительно многословен, когда волнуешься, — замечает Кавех. Полы жалят кожу холодом, поэтому он почти добегает до Аль-Хайтама, преодолевая расстояние от кровати до него за рекордную пару секунд, и прижимается грудью к его спине, обнимая. Остаток мысли Кавех озвучивает чужому затылку, потираясь носом о растрепанные ото сна волосы: — Все нормально. Омлет — это супер. Спасибо. Благодарность действует на Аль-Хайтама как гидроксизин — напряжение уходит из тела, дыхание становится более размеренным и тихим. Кавех выглядывает из-за его плеча и с удовольствием тянет насыщенный аромат поджаривающихся яиц с зеленью. Рот тут же наполняется слюной, но причина не только в предвкушении скорого вкусного завтрака. Отойдя от первичного шока, связанного с фактом, что жизнь внезапно становится воплощением всех сокровенных мечт, Кавех фокусируется на чрезвычайно важном моменте — отсутствии футболки на Аль-Хайтаме. Он смутно вспоминает, что она была на нем вечером, по крайней мере в кровать они точно ложились в одежде, чтобы сократить количество рисков, способных спровоцировать непрошенный утренний стояк. Но сейчас у него под пальцами, сцепленными чуть ниже чужого пупка, не прикрытая ничем горячая гладкая кожа и — Кавех опасливо опускает взгляд — короткие жестковатые волоски блядской дорожки, спускающейся за резинку домашних штанов. Большего для возбуждения не требуется — кровь отливает от головы, стремительной волной обрушиваясь вниз, прямиком к члену. Кавех нервно хихикает от накатившей следом неловкости и отклячивает задницу, чтобы не прижиматься пахом к Аль-Хайтаму и не выдать свой позор. — Чем займемся после? Голос дает петуха, и Аль-Хайтам, повернув голову, хмуро вскидывает бровь. — Проведем весь день в постели? Кавех внутренне подбирается и призывает милость всех существующих и несуществующих богов во славу адекватного продолжения разговора, потому что его организм очень-очень неправильно реагирует на слова Аль-Хайтама. Так, будто пубертат и спермотоксикоз — это не что-то, давно канувшее в Лету. Кавех нехотя отлепляется от Аль-Хайтама, не отказав себе в возможности клюнуть его в щеку, и забирается с ногами на барный стул, стратегически подтягивая колени к груди. Поза жутко неудобная, но так хотя бы не видно красноречивую выпуклость на штанах. — Неужели в твоем гениальном и продуктивном расписании есть окошко аж в целый день? — подтрунивает Кавех. — Кажется, я говорил тебе, что стараюсь выделять время на то, что мне нравится, — смеривает его красноречивым взглядом Аль-Хайтам. — Значит, я тебе очень сильно нравлюсь, раз и сегодня, и завтра мы проводим вместе. — Ну так, самую малость симпатизирую. Просто конкурс прошел, а новых занятий у меня пока нет. Своей рациональной частью Кавех понимает, что это безобидный подкол, но все равно взвивается встревоженной птицей со своего насеста-стула с задушенным визгом: — Ты!.. — Да-да? — елейно уточняет Аль-Хайтам, откладывая лопатку и поворачиваясь к нему. Они долго смотрят друг другу в глаза — смех против негодования, — а потом каждый решает отвести взгляд, причем в конкретное место. И сейчас румянец Аль-Хайтама не кажется чем-то милым, потому что сфокусироваться на нем не получается — мозг зацикливается на мысли, что по собственным щекам лавой растекается концентрированное смущение. Оно не спешит исчезать, несмотря на внутренние увещевания, что возбуждаться в присутствии до ужаса симпатичного парня, с которым у вас теперь вроде как отношения, более чем нормально. Кавех прокашливается, задрав голову к потолку, с преувеличенным интересом изучая трещину в нем; наверняка она появилась из-за сырости, все-таки квартира находилась под крышей, а они в старых домах в период дождей имели свойство протекать. Аль-Хайтам тоже не спешит подавать признаки разумной жизни, лишь сдавленно ойкает, когда омлет на сковороде принимается усиленно шкворчать, сигнализируя о своем скором пригорании, если никто не обратит на него внимания. Желание сбежать с кухни куда подальше растет в геометрической прогрессии. Кавех переминается с ноги на ногу, удерживаясь на месте, и тянет подол футболки ниже — шмотка велика ему на размер-другой, но ткань упрямо отказывается опускаться хотя бы до середины бедра. Пусть на нем что-то и надето, он все равно чувствует себя голым, выставленным напоказ. То, что они с Аль-Хайтамом в равных условиях — Кавех успел заметить его стояк, достаточно внушительный, стоит сказать, — не делает ситуацию ни капельки проще. — Эм, — бормочет Кавех, проработав план временного отступления для охлаждения своего траханья, — у тебя, случаем, нет запасной зубной щетки? — Верхняя полка шкафчика над раковиной в ванной, — нервно тараторит Аль-Хайтам. — Понял. Кавех экстренно ретируется. В ванной первым делом включает кран на максимум и плещет холодной водой в лицо, стараясь прийти в чувство. Какой же все-таки идиотизм — вести себя вот так. Ну правда, они оба совершеннолетние парни, испытывающие симпатию друг к другу. Очевидно, что в ближайшем будущем они переспят, как это делают все адекватные люди, состоящие в отношениях. О`кей, малюсенькая поправочка: у асексуалов все ограничивается исключительно платоническим проявлением чувств. Но Кавех себя к ним не относит, да и Аль-Хайтам выглядит более чем заинтересованным не только в держаниях за ручку, обнимашках и поцелуях — это очень доходчиво донесло то, что находится у него ниже пояса. Давление ткани белья на член становится в разы ощутимее. Кавех хлопает себя ладонью по щекам, сначала по одной, потом по другой — не время думать о содержимом трусов Аль-Хайтама, если хочется успокоиться. Самым логичным кажется переключиться на механические действия, чтобы заземлиться и угомонить мысленный поток. Щетка действительно находится на обозначенном месте — и не одна, а сразу несколько. Кавех хмурится, ковыряясь в содержимом шкафчика. Может, не такой уж Аль-Хайтам и затворник в социальном плане? Зачем хранить дома пяток нераспечатанных упаковок зубных щеток? Вариант, что это банальная запасливость и предусмотрительность, звучит крайне глупо. Хотя каких только дурацких привычек нет у богатых, вдруг Аль-Хайтам ежедневно меняет щетки. Кавех фыркает на случайное предположение, что он не первый особый гость в этой квартире. Нет, вряд ли Аль-Хайтам постоянно водит к себе кого-то. Не похож он на человека, выбирающего спонтанные одноразовые встречи. Впрочем, с его внешностью он точно должен пользоваться таким спросом. Главная проблема утра исчезает за размышлениями об образе жизни Аль-Хайтама. Кавех не на шутку озадачен своим положением. Его самооценка почти начинает страдать от осознания возможной неуникальности, и он собирается проговорить свои переживания и расставить все точки над i, но слова застревают в глотке, когда дверь ванной распахивается и взгляд утыкается в до невозможности уютную — и снова пиздецки заводящую картину. Аль-Хайтам черт знает по какой причине так и расхаживает по кухне без майки и спешно сервирует стол. Сердце тает в одночасье. В каждом движении проглядывает потребность угодить и сделать все максимально красиво, будто от результата зависит, останется Кавех или моментально уберется восвояси. Фокус внимания переключается, в мыслях остаются только бесконечные однотипные неоновые вывески «Боже, ну какой он!», украшенные розовыми сердечками. Кавех запускает пальцы в волосы и несильно тянет их у корней, сосредотачивается, отмечая, что влюбленность в Аль-Хайтама — что-то слишком новое для него, болезненно эйфорическое. — Будешь там стоять? — произносит Аль-Хайтам себе под нос; будь квартира чуть больше, Кавех бы даже не услышал. — Нет. Иду, — говорит он и юрко шмыгает на свое предположительное место. — Ты вроде больше любишь чай, но у меня его очевидно нет. Поэтому придется обойтись кофе, — тон Аль-Хайтама извиняющийся, и от этого у Кавеха чуть не вырывается позорное щенячье поскуливание. — Супер, — выдавливает из себя он и, опираясь ладонями о барную стойку, служащую им столом, перегибается через нее, чтобы поймать губы Аль-Хайтама своими. Поцелуй выходит коротким, с едва ощутимым на языке привкусом мятной зубной пасты и кофейной горечи. А еще — успокаивающим. После него атмосфера на кухне меняется. Они беззаботно завтракают, параллельно обсуждая совместные выходные, дурашливо пинаются ногами, моют грязную посуду в четыре руки и периодически прерываются на долгие касания друг к другу. Все получается естественно, без задней мысли и распаляющей кровь похоти, хотя Кавех в какой-то момент ловит себя на неряшливом выцеловывании шеи Аль-Хайтама, начавшемся не пойми как и когда, но определенно нравящемся им обоим настолько, что они перемещаются в кровать. Случившееся между ними вчера и происходящее сейчас все еще чудится чересчур реалистичным сном. Кавех на всякий случай пытается урвать от него кусок побольше. Беспорядочно шарит руками по телу Аль-Хайтама, самозабвенно подставляется под его губы и сам целует везде, до куда дотягивается. Во второй раз за сутки Кавеха накрывает куполом безвременья, когда счет минутам и часам теряет смысл. Есть он и Аль-Хайтам — больше ничего. Даже промозглая весенняя погода будто подстегивает это ощущение, наставляет оставаться в теплой постели и объятиях, дает им возможность не спешить. Быстро узнается, что Аль-Хайтам — невероятно тактильный. Он отзывается даже на невесомейшие прикосновения, словно все его тело — одна большая эрогенная зона. Кавех запоминает каждую реакцию. От шепота в ухо волоски на руках Аль-Хайтама встают дыбом, от поцелуев в ключицы он зябко передергивает плечами, от улыбок в шею у него дыхание прерывается на мгновение, от укусов в угол челюсти его ноги безвольно разъезжаются в сторону. И кожа — Боже, его кожа! — которая сохраняет росчерки пальцев, следы зубов и насыщенные багровые пятна лопнувших от легчайшего давления сосудов (или что там отвечает за появление засосов, Кавех толком не знает, он в конце-концов не биолог и не медик). Изучать Аль-Хайтама настолько увлекательно, что Кавех пускает на это все свои силы и вскоре выдыхается. Устраивается щекой на чужой груди и лениво водит пальцами по телу — скользит подушечками с шеи на широкое плечо, очерчивает ими выступающие линии мышц, щекочет в сгибе локтя. Глупо улыбается, чувствуя себя счастливым от макушки до пят. — Хорошо, — шепчет он еле слышно. — М-м? — вопросительно тянет Аль-Хайтам. — С тобой хорошо, — громче повторяет Кавех, прикрывая глаза и прислушиваясь к чужому сердцебиению под ухом. — Почему сразу нельзя было так? — Тогда бы ничего не вышло. — В смысле? — Кавех приподнимается на предплечье, чтобы его озадаченность точно не осталась незамеченной. Аль-Хайтам обводит большим пальцем контур губ Кавеха, в конце чуть оттягивая нижнюю, и подается навстречу, выдыхая прямо в них: — Мы бы не победили. Кавех забывает, как моргать, и изумленно приоткрывает рот, чем Аль-Хайтам бессовестно пользуется. Ступор проходит не сразу — мозг не в состоянии правильно обработать поступившую информацию, факты не бьются друг с другом, картинка не складывается. Аль-Хайтам слабо щелкает Кавеха по носу. — У тебя любопытное проявление радости, — улыбается он. — Я... — Кавех запинается и тяжело вздыхает. — Я совсем забыл о результатах. — А они были опубликованы еще вчера вечером, — цокает языком Аль-Хайтам. — И ты их видел? Вчера? — Нет, было не до того. Плюс я был уверен в нас. Поэтому посмотрел только утром, пока ты спал. — Получается, ура? — аккуратно уточняет Кавех, склонив голову набок. — Ура, — подтверждает Аль-Хайтам. — Ты отлично справился. И теперь это не только мое мнение. — Не прибедняйся, без тебя ничего бы не было, — с укором произносит Кавех. — Кто знает. Мне кажется, с кем бы ты ни вышел на сцену, итоги бы не поменялись. — Когда-нибудь я привыкну к твоим комплиментам, но это будет нескоро. — Надеюсь, это никогда не произойдет, — шепчет Аль-Хайтам. И это почти как обещание пресловутого «долго и счастливо». Кавех растекается лужей на кровати, утыкаясь лицом в грудь Аль-Хайтаму, и издает самые жалкие звуки в истории человечества. Затем спрашивает сипло: — Раз я такой умелый и талантливый, что у нас могло пойти не так? — Мы бы не подготовились даже к первому этапу, — выдыхает ему на ухо Аль-Хайтам, — потому что нам было бы не до этого. Нет, самые жалкие звуки раздаются прямо сейчас. Не находится ни одного слова, чтобы достоверно их описать — слишком уж они сложные и многосоставные. Тут и восторг, и умиление, и тотальная влюбленность, и что-то от тюленьего тявканья или попрошайнического крика чаек. Аль-Хайтам настойчиво ухудшает ситуацию — продолжает говорить такое, отчего в собственном теле становится некомфортно, слишком тесно и жарко, и наружу просится новая не поддающаяся дешифровке аудиальная каша. — Помнишь, я говорил, что хотел познакомиться с тобой раньше, чем объявили конкурс? — спрашивает Аль-Хайтам. Кавех сдавленно угукает. У него ни малейшего понятия, что будет сказано дальше, зато есть железобетонная уверенность — следующие слова размажут его в абсолютное ничто, уже неспособное нормально функционировать ни как человек, ни как примитивный организм. — Уже тогда я рассчитывал не только на знакомство, — признается Аль-Хайтам. И действительно — в ответ с губ не срывается ни звука. Кавех во всю мощь орет внутри, так громко, что уши закладывает от резкого перепада давления в организме. Или ему это только кажется — с физикой он тоже далеко не в ладах, как и с медициной и биологией. Кавех смотрит на Аль-Хайтама снизу вверх, задумчиво пожевывая губу. В горле скребет, как после реального крика, и вопрос раздается тихо и хрипло: — Так почему ты первое время вел себя так, будто я самый мерзкий и неприятный человек, которого только можно встретить в жизни? — Не было такого. — Страдаешь провалами в памяти? Могу напомнить. Рассказать в мельчайших деталях. — Не нужно. Лицо Аль-Хайтама кривится, словно он только что на спор съел целый лимон или ложку корицы. И его щеки моментально розовеют. По скромным наблюдениям Кавех это может значить лишь одно — ему некомфортно говорить. Причина скорее всего в том, что все понимают — начали они слишком плохо. — Да, я был груб с тобой, — наконец, сквозь стиснутые зубы говорит Аль-Хайтам, откинувшись на спину и прикрыв глаза ладонью. Неиронично возникает тревога за сохранность его челюсти. Кажется, такое уже случалось когда-то, правда, в тот момент хотелось, чтобы все закончилось плохо, а сейчас, наоборот, без вреда. — Но так было нужно. — Кому? — допытывается Кавех, нетерпеливо ерзая на кровати. — Все сложно, — тяжко вздыхает Аль-Хайтам. Разговор дается ему тяжело, чуть-чуть прислушайся — и уловишь скрип, с которым слова проходят через жернова речевого аппарата. — Слишком много факторов, повлиявших на мое общение с тобой. — Хей! — восклицает Кавех и ловко взбирается Аль-Хайтаму на бедра. Отнимает руку от его лица, не давая закрываться, и встречает побитый и измученный взгляд. Кто бы мог подумать, что довести до такого состояния можно всего парой обычных вопросов, не подразумевающих под собой нападения или желания причинить боль. Кавех наклоняется и сухим поцелуем касается поджатых в тонкую нитку губ Аль-Хайтама, вкладывает в него всю возможную нежность, показывая, что им важно пройти через обсуждение до конца — если не сейчас, то позже. — Прости, что давлю, — кается Кавех, потираясь кончиком носа о чужой. — Давай вернемся к этому как-нибудь в другой раз. Аль-Хайтам отворачивает голову в сторону, без слов говоря, что не намерен когда-либо возвращаться к теме. В противовес холодной решимости его теплые ладони ложатся Кавеху на колени, пальцы сжимают ноги, удерживают, не дают слезть и отодвинуться. Кавех стоически выжидает, чем все закончится, сгибается в три погибели, утыкаясь носом в чужую шею и игнорируя тянущую боль в пояснице — еще несколько вещей, с которыми он не дружит, — это физкультура и растяжка. — Я думал, что стану слишком навязчивым. Кавех не шевелится, боясь спугнуть момент откровения. Он внимательно выслушает все, что Аль-Хайтам готов рассказать, не будет прерывать и хоть как-то вмешиваться в ход событий — ненадолго представит себя недвижимым и молчаливым предметом из обстановки квартиры. — Когда дорываешься до того, чего долго желал, но не получал, теряешь чувство меры. Поэтому я пытался сохранить между нами безопасную дистанцию. Где-то грубил, где-то намеренно выводил на конфликт. При этом все равно не получалось держать все под контролем. Нам, в общем-то, необязательно было видеться три раза в неделю, чтобы подготовиться к конкурсу. Но мне хотелось видеть тебя чаще, начать больше разбираться в тебе, выжать весь скрытый потенциал, который заметил еще пару лет назад. Аль-Хайтам говорит медленно, длинные паузы залегают не только между предложениями, но и между отдельными словами — в этой тишине Кавех отчетливо слышит асинхронность биения их сердец, одно несется галопом, а другое еле волочится. Ассонанс грубо режет по ушам. Хочется успокоить Аль-Хайтама, снова напомнить, что необязательно выворачивать себя наизнанку, если это так тяжело дается. Но Кавех пообещал себе не вмешиваться. — А потом мы поссорились. По твоим словам, я был сущим монстром. Мне же не казалось, что все настолько плохо. Хотя потом, проанализировав ситуацию, понял — без промахов не обошлось. Потому что ты слишком другой. Ведешь себя иначе, мыслишь в ином ключе, говоришь на французском, но все равно как будто на другом языке. Методы, к которым я привык, с тобой не работали, наоборот, усугубляли положение. И я попытался как-то исправиться, стать понятнее для тебя. Это был определенный риск — слишком привыкнуть, отпугнуть излишним вниманием, пустить под откос подготовку к конкурсу. Я, вообще, решил участвовать в нем по двум причинам — ради сближения с тобой и возможности отклеиться от имени родителей. Хотелось в итоге поймать все-таки двух зайцев, а не одного. На удивление получилось, пусть временами и было тяжеловато. Кавех осторожно выпрямляется, полагая, что речь подошла к концу и настало время вступать со своей партией. Аль-Хайтам впервые за свой монолог смотрит ему в глаза, уязвимости во взгляде больше, чем во время рассказа об однокурсниках, наивно полагающих, что все экзаменационные композиции для него пишут родители. Будто неверие окружающих и уязвленная гордость — далеко не самое болезненное место, куда его можно ткнуть. — Прости, если доставлял чересчур много дискомфорта. Я не очень хорош во всем, что касается других людей. Особенно, если речь про отношения. — Самая грубая ложь, которую я когда-либо слышал, — заявляет Кавех и тянет Аль-Хайтама за шею, чтобы тот уселся на кровати, опершись на изголовье. — Ты столько сделал для меня. Для нас. Всегда думал наперед. Верил. Поддерживал. Заботился. Беспокоился. Между предложениями тоже образуются паузы, но их заполняет уже не тишина, а поцелуи — короткие и отрывистые, глубокие и чувственные, отзывающиеся неясной дрожью в груди и искрами на оголенных нервных окончаниях. — Если это, по-твоему, «слишком плохо», мне немного страшно узнать, как же будет «хорошо», — на остатках дыхания выдавливает Кавех, прижавшись лбом ко лбу. — О «слишком хорошо» я даже не заикаюсь. — Ты не злишься на меня? Недоверчивость в голосе Аль-Хайтама провоцирует широчайшую улыбку. Мышцы щек сводит судорогой, Кавех чувствует, как уголки губ дергано отплясывают в жалком подобии тектоника. — Конечно, нет. Я в тебя влюблен до беспамятства, глупый.

***

В середине дня их все же настигает необходимость выбраться на улицу — желудок Кавеха, привыкший к гастрономическим версальским пиршествам, трагически урчит от голода, и Аль-Хайтам не в силах оставить это без внимания. Ни усилившиеся объятия, ни убойные дозы поцелуев, ни слезные заверения «да нормально, ничего не нужно» — ничего не срабатывает, нагретую постель приходится оставить. Кавех страдальчески хнычет, зашнуровывая ботинки у входной двери, плюхается задницей на пол, вытягивая ноги перед собой, и поднимает глаза на Аль-Хайтама, уже полностью одетого и крутящего связку ключей от квартиры на пальце. — Мы же могли заказать доставку, зачем куда-то идти? — Потому что нам нужно заскочить в общежитие за вещами. Их тебе точно никто не доставит, — закатывает глаза Аль-Хайтам, сжимая ключи в кулаке. — Так что давай быстрее. Кавех остервенело трет руками щеки, грозно порыкивая не столько на Аль-Хайтама, сколько на себя: в круговерти событий как-то совсем не подумалось, что из одежды у него только концертный фрак, и ехать в нем в Диснейленд — такое себе удовольствие. И имел же Кавех дурость сказать об этом получасом ранее, а не, например, ближе к вечеру, чтоб потом за полчаса спокойно сгонять за нормальными шмотками — причем в одиночестве, чтобы отписать Тигнари и Чайльду обо всем произошедшем или даже заглянуть к ним для личного рассказа. Но теперь имеется, что имеется — Аль-Хайтам тащит его на пижамный бранч. От приземленной злости на мироздание не остается и следа, губы растягиваются в глупой влюбленной улыбке. Еще одна причина, по которой Кавех не горел желанием выходить из дома на обед, — все то же отсутствие нормальной одежды. Ходить в пижаме куда-то, что не круглосуточный магазин или мусорка во дворе общежития, — грех, выглядеть нужно всегда прилично. Тем более в местах вроде достаточно презентабельного кафе почти в центре Парижа — а именно в такое они и собирались. Но Аль-Хайтам, сначала мастерски заткнув поток недовольств и отнекиваний поцелуем, торжественно объявил, что он тоже пойдет в пижаме, раз Кавеху настолько неудобно, и никакие возражения больше не принимаются. Что это, если не любовь? — Ну ты скоро? — Аль-Хайтам деликатно стучит пальцами Кавеху по макушке. — Я уже! — торжественно восклицает он, вскакивая на ноги за одно слитное движение и хватая куртку с вешалки. — Отлично, — Аль-Хайтам открывает дверь на темную узкую лестницу и приглашает на выход. Улица встречает мокрым асфальтом, отражениями пасмурного неба в лужах и промозглым ветром. Кавех зябко кутается в куртку, втягивая голову в плечи, цепляет Аль-Хайтама за руку и приваливается к его плечу в поисках необходимого сейчас тепла. Тот понятливо сжимает его ладонь в своей и целует в нос, уже успевший покраснеть на кончике от холода. «Соседний дом», произносит он одними губами и, позволяя виснуть на себе, тянет-тащит в нужную сторону. Кавеху только и остается, что покорно следовать за ним — мыслями он находится в какой-то другой вселенной, и ему совсем нет дела до мирских забот вроде того, как и куда идти. У него в голове лишь залпы фейерверков, расчерчивающие искрящимися сердечками все поле зрения и щекочуще поджигающие нутро. На удивление находиться в кафе в неподобающем виде более чем комфортно. Ну, увидит кто-то мягкие спортивные штаны вместо джинсов или неуложенные — местами даже спутанные от беспорядочных движений пальцев и трения о подушку — волосы. Подумаешь! Кавех вот считает, что в абсолютно таком же образе Аль-Хайтам выглядит самым красивым среди всех посетителей, даже краше той лощеной брюнетки, что уже сидела за столиком у окна, когда они только пришли. Ее отутюженный брючный костюм, деликатно напомаженное лицо и начищенные до блеска лаковые сапожки на каблуке-рюмочке не вызывают и толики восхищения, особенно в сравнении с тем, что Кавех испытывает, смотря на растянутый ворот футболки Аль-Хайтама, из-под которого виднеется край алого засоса. Зрелище настолько затягивает, что обед проносится как-то фоново — чувство голода уходит, но вкус еды не запоминается, как и вид содержимого тарелок. Все органы восприятия настраиваются на одну волну и не улавливают сигналы, которые подает не Аль-Хайтам. Кавех не очень понимает, на какую кнопку внутри стоит нажать, чтобы все прекратилось. Да и ему, в общем-то, это не нужно — Аль-Хайтам замечает каждый взгляд, каждое неловкое движение в свою сторону, принимает их и возвращает ответные в стократном размере. Они буквально не откипают друг от друга — физически и метафорически. Касаются коленями под столом, переплетают пальцы над ним, украдкой целуются в ожидании официанта — как-то уделяют друг другу внимание едва ли не постоянно. К черту Тигнари и к черту Чайльда, когда тут такое! Кавех еще успеет им все рассказать — в понедельник они точно встретятся на занятиях. Осознание, что всего лишь через пару дней придется вернуться к унылым учебным будням, где не будет постоянных встреч с Аль-Хайтамом, отзывается скрежещущей по костям тоской. Не будет ли им сложно находить время друг на друга? Впрочем, это тоже к черту — Кавех подумает и попереживает обо всем позже, а сейчас не станет упускать и секунды от, пожалуй, лучших выходных за всю свою жизнь. Однако непрерывный контакт в какой-то момент начинает мешаться. Кавех стоит у шкафа в своей комнате в общаге, сжимая ворох одежды, и неодобрительно косится на сидящего на кровати Аль-Хайтама. — Ты так и будешь смотреть? — Мне отвернуться? — вскидывает брови Аль-Хайтам. Его лицо — полная бесстрастность, но нет сомнений в том, что кончики ушей, спрятанные волосами, у него привычно краснеют, выдавая смущение. — Интересно, научишься ли ты когда-нибудь отвечать не вопросом на вопрос? — недовольно пыхтит Кавех, совсем не элегантно стягивая чужую футболку одной рукой, потому что положить толстовку, которую он держит другой, на полку он не додумывается. Аль-Хайтам уже не просто смотрит, он неотрывно пялится на обнажившиеся бока и спину, кажется, даже не моргает. Иррациональное смущение окатывает, как ведро ледяной воды. Кавех неуклюже торопится поскорее упаковать себя в толстовку, но путается в рукавах и горловине, застревая. — Да отвернись ты уже! — обреченно воет он. — Иначе я уйду переодевать штаны в коридор. — Никогда не был в спортзале? Или бассейне? На занятиях по физкультуре? — ровно перечисляет Аль-Хайтам. Кавех резко тянет подол толстовки и, наконец, пробивает себе макушкой путь на волю из тканевого плена. Оборачивается, скрещивая руки на груди, и поджимает губу в тонкую линию, надеясь, что этого достаточно для максимально четкого и понятного выражения клокочущего внутри недовольства. — Что я там такого не видел? — продолжает напирать Аль-Хайтам. Подумать только — совсем недавно этот человек краснел от поцелуев, а теперь сидит бледнее свежего снега и бровью не ведет. Кавех самую капельку в восхищении, но все же больше он раздражен. Не тем фактом, что Аль-Хайтам увидит его в одних трусах (они в любом случае рано или поздно перейдут к делам, подразумевающим их отсутствие), а… Ну, не было в планах у Кавеха оголяться перед кем-то в ближайшие выходные, поэтому и трусы на нем сейчас не совсем презентабельные — с огромной мордой волка в фишае, подарок Чайльда на какой-то праздник. Не показывать же их Аль-Хайтаму! — Знаешь, в мужских раздевалках обычно никто не пялится. А ты именно это и делаешь. Мне некомфортно. — Я любуюсь. Двумя словами Аль-Хайтам вышибает пробки из сознания Кавеха. Тот зависает, как перегруженный компьютер, и, не моргая, тупо смотрит словно сквозь него. Вычленить, что именно вызывает такую реакцию, не получается. То ли Аль-Хайтам слишком прямолинеен — и это сбивает с толку, то ли Кавех слишком давно не слышал какие-либо комплименты в адрес своего внешнего вида, то ли дело во всем и сразу. — Еще успеешь, — наконец отмирает Кавех, спеша отвернуться спиной. В конце концов, на заднице у него нет волчьего хвоста или еще чего-то в этом духе, можно и пережить, если Аль-Хайтам продолжит пялиться. Главное поскорее расправиться со штанами и запрыгнуть в другие. С чем Кавех, естественно, не справляется и пеняет на то, что невозможно сделать даже самые элементарные вещи нормально, когда за каждым твоим движеньем пристально следят. Сначала штаны путаются на щиколотках, потом уже другие застревают на бедрах, вынуждая несколько раз подпрыгнуть на месте, чтобы протолкнуть себя с помощью гравитации в узкий деним. Кавех, наконец, поворачивается к Аль-Хайтаму, жестом демонстрируя готовность выдвигаться обратно в его квартиру. — Давно хотел сказать, — начинает тот, поднимаясь со своего места и подходя ближе, — вид сзади отличный. Глаза расширяются, рот распахивается в идеально круглой «о», но с губ не срывается ни звука. Тотальный шок — вот что испытывает Кавех, вглядываясь в непроницаемое лицо Аль-Хайтама, который, кажется, мастерски обвел его вокруг пальца. Тихая трепетная неженка — ага, как же! Сейчас, когда чужие руки беспардонно сжимают его задницу, зарывшись в задние карманы джинсов, приходит кристально ясное осознание — все эти бесконечные проявления неловкости были не более чем очередным кусочком плана по завоеванию расположения, но теперь их время прошло, настал черед проявления истинной сущности Аль-Хайтама. — Только не говори, что собрался трахнуть меня в общажной комнате, — как-то совсем уж жалко пищит Кавех, съеживаясь. Аль-Хайтам отступает на шаг. На его лице Кавех видит тот же ступор, что ощущал сам минутами ранее. И его стремительно дополняет тот самый румянец, пятнами проявляющийся на щеках, скулах, переносице и даже подбородке. Но этим Кавеха уже не обманешь. — И в мыслях н-не было! — чуть заикаясь, восклицает Аль-Хайтам. Закрадывается малюсенькое сомнение, что выводы о его хитрой и нахрапистой натуре слегка поспешные. — Просто… — Моя задница не очень-то верит, — театрально вздыхает Кавех, убегая взглядом в сторону, чтобы не поддаться чарам краснеющего в смущении Аль-Хайтама. И чтобы не думать о том, чем все могло бы закончиться. Потому что, если честно, не так уж Кавех и против. Да, умирать по-прежнему не особо хочется, но возможность сделать это в постели с Аль-Хайтамом с каждым часом становится все привлекательнее. Правда, есть один нюанс — распределение позиций. Умереть с членом в заднице — точно не его путь. Не в последнюю очередь из-за того, что Чайльд, узнай он о такой нелепости, обязательно организует надгробную плиту, на которой будет выгравирован сей щепетильный факт. — Только не подумай, что я девственник, — зачем-то пускается в отговорки Кавех, заламывая руки и продолжая смотреть куда угодно, но только не на Аль-Хайтама. — Мы вроде как начали встречаться меньше суток назад. Рановато для, кхм, ну, ты понял. — Полностью согласен! Кавех переводит смурной взгляд на Аль-Хайтама. В его интонациях чудится нервная дрожь, и это странно — будто он сам сконфужен своим поведением и тем, как оно трактовалось. — Ладно, проехали, — закусывает губу Кавех и отворачивается к шкафу, создавая вид бурной деятельности. Говорит уже стопкам футболок на полке: — В следующий раз предупреждай, если захочешь сделать что-то такое. Смешок за спиной сигнализирует о том, что Аль-Хайтам уже пришел в норму и готов сыпать традиционными колкостями — абсолютно беззлобными, но оттого не менее задевающими. — Так и говорить? Кавех, мне вдруг взбрело в голову потрогать твою задницу, можно? — голос Аль-Хайтама вибрирует от сдерживаемого смеха. Это малость бесит — ну да, просьба дурацкая, но можно ведь сказать об этом иначе! — Именно. Держи меня в курсе, — гнет свою линию Кавех, мысленно жалея, что не получится залезть в шкаф и провалиться в какую-нибудь Нарнию. — О чем еще стоит говорить заранее? О желании тебя поцеловать? Взять за руку? Поправить волосы? Кавех издает вопль, полный страданий и самоуничижений, прежде чем развернуться на пятках и свирепо наставить указательный палец на Аль-Хайтама. — Да что с тобой не так? — Что-то смущает? — невинно хлопает ресницами тот. — Просто развиваю тему, чтобы впредь не доставлять дискомфорта. — Нет-нет-нет! — отрицательно качает головой Кавех. — Речь сейчас совсем не об этом. То ты, как сейчас, сам дьявол во плоти, которому палец в рот не клади, то милый и трогательный, как впервые влюбившийся подросток. Таким переменам в поведении сам Двуликий позавидовать может! Что за фигня? — Не знаю, — неожиданно тихо отвечает Аль-Хайтам. И снова появляется это странно-уязвимое выражение лица, от чего Кавеху становится неудобно. — Не очень понимаю, как должен вести себя с тобой. В один момент мне хочется стиснуть тебя в объятиях и никуда не отпускать, в другой — поддеть, а в третий — потрогать за задницу. В голове полная каша, не всегда удается подумать, прежде чем сделать что-то. — И вот ты снова как школьник! — восклицает Кавех, воздевая руки к потолку. — Может, ты не так уж и далек от правды, — опускает глаза в пол Аль-Хайтам. Кавех не придает этому особого значения, хотя стоило бы.

***

Кавех устраивается щекой на плече Аль-Хайтама и блаженно прикрывает глаза под мерное гудение поезда. Ехать до Диснейленда чуть меньше двух часов, а значит, можно было доспать украденное на ночные поцелуи время, чтобы не отрубиться в вагонетке одного из аттракционов. План нарушает слабый щипок за палец. Кавех выпрямляется на сиденье, и Аль-Хайтам протягивает ему наушник — сегодня он почему-то взял не свои модные-дорогие Sennheiser, а обычные аирподсы. — Надеюсь, там не Пендерецкий, — осторожно произносит Кавех. — Не то чтобы мне не понравилась его музыка, просто под такое не уснешь. И еще молю всех богов, чтобы в плейлисте не было классики — при всей моей любви, уже тошнит от звучания симфонического оркестра. — Кантри, — коротко и лаконично оповещает Аль-Хайтам. — Самое то для сна. — Ух ты, — присвистывает Кавех, принимая, наконец, наушник, — неожиданно. Хотя я бы удивился больше, если бы услышал рэп с примитивными битами. — Какое предвзятое мнение, — фыркает Аль-Хайтам. — Иногда даже в шаблонных жанрах встречаются любопытные композиции. Играл в «Марио»? — Допустим. Но какое отношение к рэпу имеет старая видеоигра? — Прямое. На основе ее саундтрека — и еще парочки из других восьмибитных игр нашего детства вроде «Принца Персии» — один парень сделал потрясающий сет битов, который интересно слушать. — А есть что-то, чего ты не знаешь? — невпопад ляпает Кавех, потому что его действительно поражает, как много всего — иногда очень странного — хранится в голове Аль-Хайтама. Не всегда информация достоверная — достаточно вспомнить их первый спор про ведущие партии, — но тем не менее объем и разносторонность знаний впечатляет. — Я наткнулся на сет случайно — рекомендации на «ютубе». Алгоритмы иногда работают очень забавно. Например, подкидывают что-то вроде такого, — Аль-Хайтам поворачивает свой телефон к Кавеху. На экране красуется собачья морда, состоящая из черных завитушек-нот, а из наушника раздается знакомая мелодия. Кавех обмирает, пальцы рук холодеют, а взгляд стекленеет, замирая на одной точке. Быть такого не может, что Аль-Хайтам не знает о его причастности к этим видео. — Забавно, правда? — спрашивает тот и переходит на канал, после чего включает последнюю выложенную симфонию. Ту самую, которую Кавех написал, вдохновившись их тандемом — с орлом. — Тебе как? У Кавеха сводит челюсть, и вместо полноценного ответа получается лишь глухое мямленье: — Интересно. — И я так считаю, — кивает Аль-Хайтам. — Поразительно, что настолько, кхм, вирусная с точки зрения визуала и смысла штука так хорошо звучит в плане музыки. У автора определенно талант. Кавех невнятно угукает и спешит улечься обратно на плечо Аль-Хайтама, так он хотя бы не заметит его дрожащие губы и выступившую от паники испарины на лбу. И, может, заодно не станет продолжать разговор, который явно ничем хорошим не закончится. Кавех уверен, что все неспроста, и не хочет знать, зачем вдруг понадобилось поднимать эту тему, да еще и таким придурочным образом. — Разбуди меня, когда будем подъезжать, — просит он, теснее прижимаясь к Аль-Хайтаму и украдкой выправляя волосы из-за уха, чтобы они полностью скрыли его лицо. — Договорились. Пока переключу на кантри, как и обещал. Последнее, что помнит Кавех, прежде чем провалиться в сон, — убаюкивающий голос Джон Денвера из трека Take Me Home, Country Roads, который он, если честно, терпеть не мог. Сегодняшний день явно метит в топ самых худших моментов его жизни, хотя все должно быть иначе.

***

Кавех убеждается, что Вселенная и вправду замыслила против него недоброе, когда начинается дождь — ровно в тот момент, когда они с Аль-Хайтамом выходят из поезда на платформу Марн-ля-Валле. Небо заволакивает тучами в сотую секунды, словно наверху с трепетом ждали их прибытия, чтобы четко в срок подрубить слив воды на землю. Обидно, что грозный топот ногами никак не поправляет ситуацию — льет как из ведра, не переставая. Аль-Хайтам раскрывает зонт и отставляет локоть, без слов приглашая взять его под руку. Кавех в очередной раз задумывается, насколько же ему повезло влюбиться в настолько предусмотрительного парня — с чего он вдруг решил, что будет дождь, если в прогнозах погоды об этом не говорилось и слова? Ну точно магический третий глаз подсказал! Под аркой главного входа в Диснейленд их встречают такие же страдальцы, вымокшие до нитки и тоскливо поглядывающие в сторону пустующего парка. Осознание, что это дерьмо случилось не исключительно с ним, несколько приподнимает настроение Кавеху. Хотя скорее на него влияет тот факт, что Аль-Хайтам стоит невероятно близко и позволяет греть руки под утепленной толстовкой на своей пояснице. Интимность момента зашкаливает, когда тот прячет лицо у Кавеха в сгибе плеча и невесомо касается губами тонкой кожи, под которой бьется сонная артерия. После такого хочется упасть на колени и начать вымаливать у небес, чтобы дождь не прекращался ближайшую вечность. Хотя лучше бы, конечно, ему таки сгинуть восвояси — потратить впустую полторы сотни евро на билеты и упустить, возможно, самый романтичный поцелуй в лодке на аттракционе по «Питеру Пэну» у Кавеха ни малейшего желания. — Кажется, все, — подает голос Кавех и поскребывает ногтями по спине Аль-Хайтама. — М-м? — чуть сонно тянет тот, поднимая голову и медленно моргая. — Дождь закончился, — поясняет Кавех, кивая в сторону парка. Поверхность луж гладкая, словно зеркало, а вдали, за розовым замком Спящей красавицы, уже виднеется кусочек чистого голубого неба. — И куда пойдем сначала? Все открытые аттракционы ведь мокрые. — Купим поесть, например? — Мы недавно завтракали. — И что с того? — округляет глаза Кавех, всем своим видом выражая неприятие абсурдных аргументом Аль-Хайтама. — Наггетсы в виде Микки Мауса. Нам жизненно необходимо их попробовать. — Стоп, — резко взмахивает рукой Аль-Хайтам. Смотрит въедливо, словно изучает не понравившуюся партию и теперь ищет, к чему бы придраться, чтоб не иметь с ней дела. — Два вопроса. Первый — ты когда-нибудь бывал в Диснейленде? — Ну конечно! — восклицает Кавех. — Святой долг любого родителя отвезти своего ребенка в Диснейленд, особенно если ты живешь во Франции. — И при этом ты не ел в местных кафе, раз собрался «попробовать наггетсы», а не «купить их на перекус»? — недоверчиво хмурится Аль-Хайтам. — Ебешь мышей. Буквально, — фыркает Кавех, поджимая губы. — Не у всех, знаешь ли, родители ворочают миллионами. Мы приезжали исключительно покататься на аттракционах и посмотреть вечерний парад. Даже не покупали фотографии на память. А жаль. — А сейчас у тебя на это все деньги есть? — Кажется, ты уже исчерпал лимит вопросов. Обещал задать два, а это уже третий. — Ты не ешь и бережешь каждую копейку, но сейчас готов переплачивать за дурацкие наггетсы, которые продаются в супермаркете по цене в пять раз дешевле. Я не мог не спросить. — Давай закроем тему, а? — раздраженно взбрыкивается Кавех и делает шаг в сторону главной улицы парка. — Я позвал тебя на свидание и хочу, чтобы оно прошло идеально. Для нас обоих. Все схвачено, и не нужно париться о деталях. Кавех протягивает руку и перебирает пальцами в воздухе, намекая, что пора бы уже идти, если они не хотят застрять в очередях — март, конечно, не относится к высокому сезону, но людей вокруг достаточно, и их станет еще больше после полудня. Аль-Хайтам строит странную мину, будто бы насилу удерживая себя от продолжения финансового допроса, но все-таки вкладывает свою ладонь в его. Кавех тянет губы в довольной улыбке — так-то лучше. — Значит, сначала кафе. Потом пойдем на «Пиратов Карибского моря», «Питера Пэна» и в дом с призраками — это крытые аттракционы. И там нет адских горок — сомневаюсь, что кому-то понравится содержимое наших желудков. А вот чуть позже можно заглянуть на «Индиану Джонса» и «Полет на Луну», желательно несколько раз. Еще нам надо… Конечно, все идет не по плану — в вестибюлях аттракционов не под открытым небом не протолкнуться. Но Кавех не видит в этом ничего плохого. Да, у него мокрая задница, и штаны с трусами противно липнут к коже, но они с Аль-Хайтамом уже по третьему кругу катятся по загибающимся в мертвую петлю рельсам — погода таки сыграла на руку, и желающих сидеть в луже на сиденьях не так много, очереди исчисляются едва ли десятком человек, которые запросто влезают в поезда из вагонеток, и еще остаются свободные места. Когда они сходят с «Индианы Джонса» на покачивающихся ногах, Кавех щелкает пальцами по козырьку кепки Аль-Хайтама — несмотря на долгие препирательства, удалось уговорить его на покупку «бессмысленного и баснословно дорогого» мерча «101 далматинца» — и хлопает в ладоши. — Как думаешь, на «Питер Пэне» очереди рассосались уже? Вроде солнце вышло, а мы вытерли собой сиденья везде, где только можно, — Кавех задирает голову к нему, щурясь от ярких лучей. — Давай проверим, — пожимает плечами Аль-Хайтам. Указывает пальцем на кепку: — Я могу ее снять? — Еще чего! Это наш парный лук, — серьезным тоном произносит Кавех, а после игриво подкидывает свисающие вдоль висков Аль-Хайтама черные собачьи уши. — Символ того, что мы вместе. Аль-Хайтам испускает тяжелый вздох, за что получает обвинительный тычок в плечо. — Не рушь романтику! И ты выглядишь очаровательно. Совсем как самый лучший парень на планете Земля, — ответственно заявляет Кавех, притягивая Аль-Хайтама за лацканы пальто, — которого я очень хочу поцеловать. Можно? — Подлиза, — усмехается тот и подается вперед, ловя губы Кавеха на полпути к своим. Злосчастные — по мнению Аль-Хайтама — кепки сталкиваются козырьками и съезжают вниз по затылкам, удерживаясь лишь на честном слове и не падая на мокрый асфальт. Если бы не чужой язык, скользящий вдоль собственного и щекотно оглаживающий нёбо самым кончиком, Кавех обязательно бы взъерепенился — белая ткань наверняка бы испачкалась при падении. Но, собственно, да — его мысли сейчас находятся в другой плоскости, максимально далекой от мирской чуши. — «Питер Пэн», — запыхавшись, напоминает Кавех, когда Аль-Хайтам кощунственно завершает поцелуй, прикусив ему нижнюю губу напоследок. — «Питер Пэн», — повторяет он, утирая подушечкой большого скопившуюся в уголке рта каплю слюны. И всемогущие несуществующие божественные создания, этот жест не должен приковывать к себе столько внимания, но Кавех бесстыдно пялится, представляя кое-что еще, и несколько теряется, когда его настойчиво дергают за руку, уводя к нужному аттракциону. Прежде чем занять очередь, Кавех изучает табло с превью снимков предыдущих посетителей, пытается понять, где расположена камера, и прикидывает тайминг последующих действий. В детстве он тоже посещал этот аттракцион и примерно помнил маршрут лодочек, в которых сажали людей, так что подгадать правильный момент для поцелуя не составляет труда. Когда подплывают к дверям следующего зала, Кавех поворачивается к Аль-Хайтаму. Их колени слегка болезненно тычутся друг в друга из-за недостатка места в узкой лодочке и смазанное «Прости» почти рушит задумку, отнимая драгоценные секунды. Но Аль-Хайтам будто читает его мысли, кладет ладонь на щеку и целует так нежно, что звезды, раскинувшиеся на черном полотне под ними, не идут ни в какое сравнение с теми, которые вспыхивают на внутренней стороне век. Все выходит даже лучше, чем Кавех себе представлял. Он убеждается в этом, когда снова стоит напротив табло в вестибюле, разглядывая фотографию, запечатлевшую этот поцелуй. Аль-Хайтам подходит со спины и обнимает его за талию. В руках у него цветастый картонный буклет — обложка, в которую для сохранности складывают распечатанные снимки. — Ты серьезно взял все? — посмеивается Кавех, пролистывая карточки разных размеров с одним изображением. — Ага, — подтверждает Аль-Хайтам. — Большую фотографию можно будет поставить в рамку, среднюю — повесить на холодильник под магнит, а маленькую — убрать в бумажник. — Чего ж тогда еще магнитик не взял? Большую тогда повесили бы на стену, а среднюю запихнули в рамку, — поддевает Кавех. — Давай возьму, раз ты так хочешь, — покладисто предлагает Аль-Хайтам. Кавех хлопает себя по лбу конвертом с фотографиями. — Это была шутка. Не воспринимай все всерьез. — Так мне не нужно?.. — Конечно, нет. Никаких магнитов. И спасибо, — благодарит Кавех и, едва не вывернув себе шею, оборачивается назад, чтобы клюнуть Аль-Хайтама в щеку. — Я тоже хотел купить эту фотографию. На память о сегодняшнем дне. — О, поверь, еще будет, что запомнить, — многозначительно вздыхает Аль-Хайтам, словно что-то замыслил.

***

До конца дня они успевают посетить почти все аттракционы по несколько раз — ну кому придет в голову повторно обходить замок Спящей красавицы или лабиринт Чеширского кота, там ничего нового за пару часов не прибавится. И, конечно, они остаются на парад. Аль-Хайтам усаживает Кавеха на лавку и опускается перед ним почти на корточки, чтобы тому было удобно забраться к нему на плечи, а потом стоически держит его полчаса, пока по главной улице катятся стилизованные под разные мультфильмы платформы с актерами в костюмах соответствующих персонажей. Кавех до безобразия счастлив, когда делает смазанную фотографию этого момента, вытягивая руку над собой так, чтобы они оба попали в кадр. А потом Аль-Хайтам делает ему предложение, от которого невозможно отказаться — трясет перед лицом телефоном с открытой бронью в дисней-отеле на ближайшую ночь. Кавех слабо сопротивляется — завтра понедельник, учебный день, да и в конце концов это он организовывал свидание, неправильно как-то, что не он тратится, да еще и так мощно. Аль-Хайтам это все не слушает, даже не пытается отбиваться, просто тащит за собой, регистрирует их на ресепшене, а потом открывает дверь в номер, приглашая внутрь. — Балдеж, — выдыхает Кавех, оглядывая просторную комнату в стиле «Красавицы и Чудовища». На прикроватной тумбе даже стоит роза под стеклянным колпаком. — Приятно, что удалось угодить, — улыбается Аль-Хайтам, скидывая свою ушастую кепку на крючок вешалки и взбивая пятерней примятые волосы. — Я еще оплатил завтрак. Поешь своих мышиных наггетсов перед выселением. — Я уже говорил, что ты лучший? — звучит риторический вопрос, и Кавех виснет на шее Аль-Хайтама, даря ему, пожалуй, самый влюбленный взгляд, который только можно представить. Аль-Хайтам изображает состояние глубокой задумчивости, молчит недолго, а потом раздосадованно замечает: — Нет, не было такого. — Тогда говорю сейчас: ты лучший. Как-то получается, что Кавех теряется в пространстве — отвлекается на очередной поцелуй, а потом осознает себя лежащим на кровати, а точнее на Аль-Хайтаме. Их верхняя одежда куда-то испарилась, и теперь они оба лишь в толстовках и джинсах. Поправка: он в толстовке, а вот Аль-Хайтам находится в процессе избавления от своей — ее подол задран до груди, что, впрочем, не мешает ему оставаться одетым, поскольку футболку под ней никто не пытался снять. Очень зря. Кавеху до зуда на кончиках пальцев необходимо прикоснуться к Аль-Хайтаму, кожа к коже, а не через бесконечные слои ткани. Он нерешительно ведет рукой вниз, задерживаясь над кромкой джинсов, скребет ногтями и вопросительно смотрит, ожидая разрешения или отказа. Аль-Хайтам громко сглатывает и слабо кивает. Приходится задержать дыхание, чтобы не завизжать от восторга, когда пальцы, расправившись с заправленным в штаны подолом футболки, проезжаются по низу чужого живота. — Ты меня с ума сведешь, — делится Кавех, утопая в странной эйфории, которая с каждым мгновением усиливается во сто крат. — Нет, ты, — возвращает комплимент Аль-Хайтам, проделывая тот же фокус и запуская руки под подол кавеховской толстовки. Препираться сейчас — сродни добровольному посещению эшафота. Приятного мало. Кавех ведет обеими ладонями вверх по прессу, оглаживает грудь и сжимает между средними и указательными пальцами соски Аль-Хайтама. Дыхание сбивается у обоих. Кавех с опаской заглядывает Аль-Хайтаму в лицо и натыкается на абсолютную растерянность на нем. Совесть истерически зудит над ухом, что они занимаются плохими делами. Кавех облизывает пересохшие губы и заведенно тараторит: — Знаю, я вчера говорил, что нам не стоит торопиться. И ни ты, ни я сейчас не готовы к чему-то — для этого банально нужно сходить в душ и найти где-то смазку. Но мы ведь можем, например, подрочить друг другу или что-то в этом духе? Аль-Хайтам резко бледнеет, и Кавех уже хочет взять свои слова обратно, свести все к какой-нибудь дурацкой шутке или сделать еще что-то, что поможет исправить ситуацию, но вдруг до него доносится тихое: — Д-да. Думаю, можем. У Кавеха сердце готово выпрыгнуть из груди, настолько резко оно разгоняется в скорости за те секунды, что Аль-Хайтам озвучивает согласие. Пальцы не слушаются, пуговицы и ширинки на джинсах поддаются не сразу, а резинка трусов, случайно отпущенная в спешке, больно шлепает по низу живота. В какой-то момент хочется плюнуть и дать заднюю, не доводить до появления самого неловкого воспоминания в жизни, но потом Кавех встречается с Аль-Хайтамом взглядами и понимает — они уже не могут остановиться. Поцелуи тоже выходят неуклюжими. Аль-Хайтам распахивает рот в немом стоне, а Кавех бездумно водит по его губам своими, потому что концентрироваться получается только на чем-то одном — и это медленные движения кисти по их прижатым друг к другу членам. Без смазки ощущения обычно дерьмовые, но привычного дискомфорта нет, его сметает резко нахлынувшей волной удовольствия. Как будто одного факта соприкосновения уже достаточно для того, чтобы дойти до оргазма. — Кавех… Голос Аль-Хайтама мягкий, как вата, едва различимый за шумящей в ушах кровью. Кавех приподнимается на локте и охает. Взгляд у Аль-Хайтама пьяный, затуманенный, словно он окончательно и бесповоротно потерян для этого мира. Возможно, он сам выглядит ничуть не лучше — перед глазами все расплывается, лишь черты чужого лица сохраняют четкость и резкость линий. — Я… — продолжения не случается, оно тонет в гортанном низком стоне. Кавех понимает все, тоже теряя способность связно мыслить. Возбуждение достигает своего предела, концентрируется в пульсирующей точке в основании члена. Выступивший предэякулят улучшает скольжение, движения кисти становятся грубее и жестче, хаотичнее и приятнее. Аль-Хайтам не скупится на стоны, кажется, это в принципе единственное, на что он способен — его руки безвольно раскинуты над головой, глаза прикрыты, и можно подумать, что он в отключке. Кавех тоже близок к этому состоянию — перед глазами пляшут черные точки, постепенно увеличиваясь в размерах и заслоняя собой все. Оргазм оглушает, бьет обухом по голове, и Кавех бессильно валится на свободную сторону кровати, не беспокоясь о том, что может запачкать спермой одежду — и свою, и Аль-Хайтама. Понимание, что они оба кончили и удовлетворены, — последнее, на что хватает мощности его мыслительных процессов. — Черт, — спустя не пойми сколько времени произносит Кавех, пряча лицо в сгибе локтя. Сбоку раздается ленивое мычание, и он приподнимает руку, косясь на млеющего от пережитого Аль-Хайтама. — Если бы мне в прошлом сказали, что я пересплю с кем-то в дисней-отеле после свидания в парке аттракционов, я бы рассмеялся ему в лицо. — Ха, — Аль-Хайтам переворачивается набок и подпирает щеку ладонью. Сил у него явно больше, чем осталось у Кавеха. Впрочем, неудивительно, если учитывать, кто проделал основную работу. — Если бы мне сказали, что я впервые пересплю с кем-то в дисней-отеле, я бы тоже был в шоке, — делится Аль-Хайтам, почесывая засохшую корочку спермы на своем животе. Кавех резко вскидывается, приподнимаясь на предплечье. Ошеломленно пялится в лицо Аль-Хайтама и одними губами произносит: — Впервые… что? — Впервые пересплю с кем-то, — ровно повторяет Аль-Хайтам. Ни один мускул на его лице не выдает лжи. — Ты издеваешься. — Нет. — Не может быть. — Может. Кавех падает обратно на кровать, цепляет подушку и роняет ее себе на лицо, прижимая ладонями, словно в попытке удавиться. — Боги, прекращай, пожалуйста. — Говорить правду? Или что прекращать? — Быть таким, что я влюбляюсь в тебя все сильнее, — глухо уточняет Кавех, не спеша выбираться из-под своего укрытия. Аль-Хайтаму это, очевидно, не по душе, поэтому он выдергивает подушку из рук и откидывает ее в сторону. Улыбается до трогательных ямочек на щеках и смахивает растрепавшиеся волосы с чужого лица, а потом говорит: — Ты тоже прекращай.