соль-диез минор.

В полутьме окружающая обстановка и люди — словно портреты из-под кисти Эль Греко, тусклые и серовато-желтоватые. Контуры предметов и лиц слегка расплываются, вторя скольжению отблесков свечей, расставленных на столиках. Атмосфера вроде уютная, отчасти интимная, как на четырехчасовой утренней кухне после тусовки, но все равно ощущается легкий дискомфорт. Наверное, потому что Аль-Хайтам, сидящий напротив, не похож на реального человека — скопище идеальных мазков масляными красками, гладкое изображение без недостатков и трещинок времени. — О чем думаешь? — Это все странно, — Кавех указывает подбородком вглубь зала ресторана. — Непривычно. — Потому что никогда не был в таких местах? — уточняет Аль-Хайтам, снова наполняя опустевший стакан водой. Можжевеловая веточка внутри прозрачной бутылки забавно колышется, почти синхронно горящим фитилям. — Отчасти, — неопределенно мотает головой Кавех, скривившись. В голове всплывают слова Тигнари об идеальном свидании, которое удалось организовать. Безусловно, поездка в Диснейленд вышла от и до идеальной, даже незначительные огрехи внешних обстоятельств удачно вплелись в финальную картину. Но сейчас, сидя в действительно роскошном месте, где даже гребаные салфетки сложены в шедевр, Кавех понимает: это все на порядок выше того, что он может предложить. Неравенство положений удручает. Если совсем недавно он был героем американской комедии с шутками ниже пояса, то теперь занимает место Джулии Робертс в «Красотке» — его жизнь старательно поднимают на новый, не досягаемый в других условиях, уровень. И ему нечего дать взамен, если не считать самого себя. А это так себе плата. Наверное, если бы Тигнари находился рядом и умел читать мысли, то обязательно бы отвесил подзатыльник за такие умозаключения. Но его нет. Поэтому Кавех удрученно раскручивает свой стакан на столешнице и старается не смотреть на Аль-Хайтама. — Тебе не нравится? — спрашивает тот. — Нет, все чудесно, — отрицает Кавех, украдкой все же поглядывая на него из-за челки. — Ты же знаешь, что не умеешь врать? — ласково улыбается Аль-Хайтам, останавливая движения стакана и накрывая его ладонь своей. Подушечки пальцев мягко поглаживают выступающие на тыльной стороне сухожилия. — Может, все-таки поделишься? Кавех закусывает губу и наклоняет голову набок, подпирая свободной рукой щеку. Беспокойство на лице Аль-Хайтама подстегивает обиду на самого себя. И как только кто-то вроде него мог им заинтересоваться? Немыслимая херня.  — Все правда чудесно, — тянет губы в слабой ответной улыбке Кавех. — Просто не понимаю, как тебе удается делать все настолько идеально. Мне за тобой сложно поспевать. Неожиданно Аль-Хайтам негромко посмеивается. Из-за гула разговоров и шума с открытой кухни можно и не расслышать, но его подрагивающие плечи будто имеют собственное звучание, которое улавливает только Кавех. Удивительно, но это не снисходительный смех, без слов говорящий: «Ну ты и дурак». Наоборот, он доброжелательный, теплый, поддерживающий. — Оценка моих способностей и возможностей сильно завышена. Из двух ресторанов я выбрал именно тот, где еще нет лицензии на алкоголь. Очень досадный промах, как мне кажется, — говорит Аль-Хайтам. — Абсолютно незначительный, — перечит Кавех, хотя не может сдержать нарастающее в груди тепло от услышанного. Даже в такой мелочи, как его внутренние сомнения, Аль-Хайтам умудряется позаботиться о нем и делает это идеально. — Хочешь, уйдем отсюда? — внезапно предлагает он и отодвигается на стуле от стола. — В любое место, которое выберешь? — Но как же бронь? И сделанный заказ? И вообще, сегодня твое свидание, — непонимающе хмурится Кавех. — Неправильно нарушать твои планы. — Я же в твои влез в прошлые выходные. Справедливо, если ты тоже внесешь свои коррективы, — серьезность, с которой Аль-Хайтам говорит, не оставляет никаких сомнений. Кажется, Кавех готов верить во все, что бы ни вылетало из его рта. Вплоть до того, что он бы сбросился с крыши, если бы ему это было сказано. — Давай я попрошу у официанта упаковать еду навынос. А ты пока подумай, куда мы дальше. Кавех неосознанно тянется за рукой Аль-Хайтама, когда тот встает и разрывает прикосновение. Черт, он и раньше понимал, что вляпался по уши, но то, как обстоят дела на самом деле, обрушивается на него лавиной. Его любовь слишком сильная, застилающая здравый смысл беспросветной пеленой и приправленная мучительным желанием угождать во всем. Это катастрофа. Очередная. И ведь даже не понятно, почему все так. Усердно клейменные обычной проходящей влюбленность чувства, словно вопреки, вылились в нечто большее. Кавех роняет голову на сложенные перед собой руки. Вероятно, «впервые» — это не только про Аль-Хайтама, но и про него. Возвращаясь в воспоминаниях к прошлым отношениям, Кавех не может вспомнить ничего подобного. Да, он всегда старался быть лучшим — заботливым, чутким, опекающим, любящим, — из-за чего получалось, что он становился стержнем для своих партнеров. Ведущим, а не ведомым. Даже в таком раскладе находилось место вине: прикладывалось недостаточно усилий, не покрывались все чужие потребности. Теперь, когда Кавех неожиданно сменил роль, ее количество стремительно возросло. Он поворачивает голову, не отрывая ее от рук, и выискивает взглядом Аль-Хайтама. Официант за баром что-то щебечет ему с премилейшей улыбкой. Черная форменная рубашка с золотой именной вышивкой на грудном кармане определенно стоит дороже, чем все вместе взятые шмотки, надетые на Кавеха. И, если честно, гораздо проще представить Аль-Хайтама с этим официантом, чем с тем, с кем он пришел в ресторан на самом деле. Просто потому что они из одного мира, хоть и на разных ступенях. Гипотетически у них есть возможность находиться частично на равных. Кавех прикрывает глаза, глубоко вдыхает через нос и выдыхает через рот. С чего вообще началась тревожность? Нет, не с дверей ресторана — Аль-Хайтам уже водил его на обед, это не что-то из ряда вон выходящее. Скорее всего, новые ростки сомнений проклюнулись несколько дней назад в учебной части. «Пусть я не всегда смогу это показывать, но ты мне действительно нравишься». Да, вот оно. Фраза, от которой до сих пор кровь приливает к щекам. И которая вызывает невероятный диссонанс внутри, словно оркестру выдали партии в разных тональностях — струнным в соль-диез миноре, а клавишным в до-диез мажоре. Первая часть мимолетного признания — ложь. Каждое движение, каждое слово, каждый взгляд Аль-Хайтама в подтексте говорит: «Ты не просто мне нравишься, я забочусь о тебе ежесекундно». Даже имея в карманах миллионы и миллиарды евро, Кавех не расплатится за такое отношение — оно почти бесценно. Единственный вариант компенсации — полное отражение, возмещение в эквивалентном объеме всего, что получил. Но что взять с кривого зеркала? В книгах, фильмах, музыке — всюду говорят о безусловной любви, об отсутствии необходимости в причинах. Но в жизни так не бывает. Чувства проходят, когда не получают достойного ответа. Невозможно бесконечно вкладываться в человека, чей верхний порог — просто быть рядом и засасывать поступающие блага. А именно кем-то таким Кавех себя и видит. Заурядным студентом, которому не подходит сверхвыдающийся и рассыпающий любовь материально и нематериально Аль-Хайтам. Наверное, будь он проще, как Тигнари, Нилу или любой из их компании, то никаких противоречий бы не возникало. Но если бы да кабы. В существующей реальности перемен не предвидится. Кавех продолжает распутывать клубок нервов, расправляется с новым узелком. При всей несправедливости, обидой и виной давящей на плечи, ему хочется вытурить Аль-Хайтама к кому-то получше и одновременно с тем не отпускать никогда. Потому что это первый человек, которому все понятно без слов, который способен читать его как открытую книгу, который не наказывает за ошибки (если только случайно). Это еще одно «впервые» в жизни Кавеха. И оно… — Придумал? — голос Аль-Хайтама развеивает смуту путанных рефлексий. — Крыша твоего дома открыта? — выпрямляясь, произносит Кавех. — Вроде да, — с толикой сомнения тянет Аль-Хайтам. В его глазах зажигается озорной блеск. — Но если что — у меня есть разводной ключ.

***

Подошвы ботинок то и дело соскальзывают с перекладин металлического ограждения по краю крыши. Кавех перебирает ногами, напрягая мышцы, чтобы удерживать тело на покатой поверхности. Железная кровля холодит спину и задницу, даже несмотря на теплую парку. Впрочем, его это не особо волнует: он прижимается боком к поразительно горячему Аль-Хайтаму, а по пищеводу спускается терпкое красное вино из ближайшего супермаркета. — Что насчет возобновления репетиций? Кавех задумчиво пожевывает нижнюю губу, кончиком языка собирая остаточный вкус вина. В начале недели им выдали произведение для фестиваля, и пусть тот будет только через полгода, это совсем не повод филонить до осени и готовиться в последний момент. Однако есть огромный нюанс: сопутствующая загруженность. Выпускные экзамены, работа, встречи с друзьями и с недавних пор — отношения. Кавех не представляет, как уложить все в стройный график, чтобы ни одна из частей жизни не страдала — в первую очередь его жадная потребность чаще проводить время с Аль-Хайтамом. Да, репетиции — это повод видеться, дополнительные совместные часы, но не друг для друга, а для музыки. — Можно раз в две недели собираться у меня, как раньше, — предлагает Аль-Хайтам, отпивая из бутылки и снова возвращая ее Кавеху. — Родители все еще в туре? — А что, хочешь с ними познакомиться? В голосе Аль-Хайтама чудится отголосок издевки — контрольный вопрос для проверки на вшивость, хотя причин не доверять нет. Уже давно ясно, что Кавеха не интересуют ни деньги, ни связи, ни что-либо еще. Только сам Аль-Хайтам. Очевидно, замешательство на чужом лице подталкивает объясниться. — Да, они все еще в туре. Окончательно вернутся в конце лета, а пока изредка заглядывают домой, если концерты где-то недалеко. Аль-Хайтам затихает, напряженно глядя Кавеху в лицо. У того вино попадает не в то горло, слишком уж нервно воспринимается реакция Аль-Хайтама на простой вопрос о родителях. Но несмотря на накалившуюся обстановку, Кавех все же негромко бормочет: — Ты с ними не ладишь, да? — В точку. Вот еще одно доказательство, что Аль-Хайтам идеальный. Он, в отличие от Кавеха, способен смело признать проблему, а не скрываться за пустыми «Все в порядке» и «Все нормально». Поступок, достойный восхищения еще и потому, что Аль-Хайтаму не страшно полностью обнажить слабое место. — У них слишком высокая планка. Ожидания, которые невозможно оправдать, как ни старайся. Поэтому, как только появился шанс дистанцироваться, я спешно убрался из их дома и стараюсь пересекаться с ними максимально редко. Так что мне стоит поблагодарить тебя, что на выходных у меня появился весомый повод не ехать на семейный ужин. Кавех осторожно переворачивается со спины на бок, следя за своим положением в пространстве, чтобы не пробить весом перила и не грохнуться с высоты пятиэтажного дома, и прижимается к Аль-Хайтаму. Укладывается щекой на грудь и обнимает за шею. Под пальцами абсолютно ровно бьется пульс, как будто не происходит ничего сверхъестественного. Поразительно. Кавех просто слушает, а его сердце частит так, словно он только что проехался на американских горках со сломанным креплением в вагонетке. — И все же ты зовешь меня репетировать именно в родительский дом. Почему? — Несмотря на не самые лучшие отношения с родителями, это то место, где мне было лучше всего. Непонимание повисает в воздухе всего на мгновение. Аль-Хайтам медленно ведет свою историю, не спешит, делая паузы, усиливает погружение незначительными перепадами интонаций, дополняет новыми деталями, постепенно подводит к кульминации. — Ты наверняка заметил, что наши с Римой отношения далеки от того, как общаются хозяева и обслуживающий персонал. Пока родители создавали картинку идеальной и гениальной семьи, разъезжая по концертам и светским мероприятиям, дома творился настоящий хаос. Не было ни одного спокойного дня, постоянно находилась причина для недовольства — в основном во мне. Прокатившаяся по телу дрожь совсем не связана с холодом, но Кавех все равно теснее притирается к Аль-Хайтаму. Ему знаком оглушающий рев упреков и разочарования — и желание побега от его источника тоже. Кавех переживал подобное. Отличие лишь одно — его головной болью были просто родственники, а не родители, в чьи обязанности априори входит защищать своих детей. То, к чему ведет Аль-Хайтам, не похоже на благо. — Впервые я осознанно сел за инструмент в четыре года. Уже это не устроило моих родителей — по их меркам слишком поздно. Дальше все валилось снежным комом. Меня не выпускали из-за фортепиано, пока произведение не будет сыграно идеально. В лучшем случае — никакого отдыха, еды или чего-либо. В худшем — меня кормили, но не завтраками, обедами или ужинами, а оплеухами. По рукам и ногам никогда не били, чтобы не было повода отлынивать от следующих занятий. Кавех закусывает внутреннюю сторону щеки, сдерживая позорный всхлип. Он лежит на крыше в центре Парижа, но мысленно находится в зале на первом этаже дома Аль-Хайтама, как наяву видит описываемые события и ощущает не боль — злобу. — Тебе необязательно рассказывать дальше, — шепчет Кавех. Вновь окунаться в этот ужас должно быть по меньшей мере неприятно. А он не хочет, чтобы Аль-Хайтам испытывал хоть толику дискомфорта. — Но я так и не ответил на твой вопрос. — Если тебе… — Беспокоишься обо мне? — голос Аль-Хайтама пронизан неуместными, по мнению Кавеха, нотками смеха. — Не стоит. Это все в прошлом. Тем более, не случись со мной такого, вряд ли бы ты сейчас был рядом. — Ты… — Кавех приподнимается на локте, чтобы заглянуть Аль-Хайтаму в глаза. — Как у тебя получается любую вещь перевернуть так, что у меня дыхание спирает? — Насколько я знаю, так происходит всегда, когда любишь человека. Аль-Хайтам слегка возится, освобождая руку и зажимая бутылку вина между ног, невесомо проводит костяшками по чужой щеке, подается вперед и поверхностно целует. Простое соприкосновение сухих губ, но внутри будто прорывает плотину, затапливая беспрецедентной нежностью к этому покалеченному, но выстоявшему ребенку. Кавеху недостаточно, он тянется за продолжением. Его останавливает ладонь, упирающаяся в грудь. — Не хочешь дослушать? — подозрительно игриво произносит Аль-Хайтам. — Зачем? Я примерно понимаю, чем все закончится. — Чтобы задохнуться. Кавех переживает асфиксию, не услышав и слова продолжения, и завороженно кивает, силясь понять, до какого состояния его низведут в ближайшие минуты. Аль-Хайтам гладит его по щеке, на губах лежит безмятежная улыбка безграничного счастья. — Когда ты маленький, нет ни малейшего шанса противостоять взрослым. Все, что мне было доступно — это забиваться по ночам в свою комнату в ожидании следующей репетиции. До того момента, как в нашем доме появилась Рима. Ее наняли следить за мной, пока родители в разъездах — к моим шести годам их карьера пошла в гору, понадобился кто-то для присмотра. И внезапно она оказалась слишком сердобольной. Вопреки всем наказам, за исполнение которых ей платили немалые деньги, она многое мне позволяла. Разрешала пропускать репетиции, возила в город, успокаивала в случае неудач, давала советы. Рима фактически заменила мне мать. И продолжает это делать. Так что я приезжаю домой только ради нее. Мне хорошо там из-за воспоминаний, которые создала Рима. И тех, которые появились позже благодаря тебе. Обещание, предупреждение, угроза — как бы то ни было, воздух действительно не попадает в легкие. Тело разом обмякает, сигналы от мозга не обрабатываются. Пресловутый инстинкт самосохранения будто не существует, в голове не нарастает паника от того, что мышцы не сокращаются и не дают дышать. Резервное питание переброшено на речевой аппарат. — Благодаря мне? — голос тихий, дрожащий. — Ага, — незатейливо кивает Аль-Хайтам. Его улыбка становится ярче, красивее звезд, успевших проступить на вечернем пятничном небе. — Мне с тобой было очень хорошо. Ты мило сопишь и лезешь обниматься во сне. Кавех упирается лбом в чужую грудь, пряча покрасневшие щеки — на холод такое не спишешь. Пытается отдышаться, но задачка становится в разы сложнее из-за подступившего смущения. Такими темпами Аль-Хайтам действительно сведет его в могилу. Он как объединенная сеть бомб замедленного действия — как ни старайся обезвредить каждую, в любом случае подорвешься. — Ты дрожишь. Давай вернемся в квартиру. Заодно поужинаем наконец. Аль-Хайтам осторожно приподнимается, удерживая Кавеха за плечи. Тот лишь послушно повторяет движения, а после хватается за протянутую руку, чтобы забраться вверх по скату крыши к чердачному окну.

***

В списке бесполезных сверхспособностей прибавление — запоздалое осознание важных вещей. Кавех резко вскидывает взгляд от тарелки с подогретым диким лососем, чем вызывает любопытство у Аль-Хайтама. — Вспомнил что-то? Ну, можно и так сказать. «Ты фактически сказал, что любишь меня», — думает, но, спохватившись, не проговаривает вслух Кавех. — Ничего серьезного, — отмахивается он, как ни в чем не бывало отламывая вилкой кусок рыбы. К разговору о том самом они вернутся как-нибудь позже. — Мне утром пришло задание от шефа студии, а я так и не посмотрел. Но вряд ли кого-то обрадует, если я отвечу поздно вечером перед выходными. Подождет до понедельника. — Как, кстати, идут дела? — интересуется Аль-Хайтам и отпивает вино. Уже не из горла бутылки, а из бокала. — Толком… никак? Я работаю без году неделя, потихоньку что-то да делаю. — О тебе хорошо отзываются. — С чего бы? Я ведь правда по сути пока просиживаю задницу. — Если бы все так просиживали задницу, жизнь стала бы намного лучше. Владельцы после твоего вклада в библиотеку джинглов подумывают о том, чтобы расширить спектр услуг и открыть отдел звукорежиссеров для аутсорса. — Серьезно?! — пораженно восклицает Кавех и изумленно распахивает глаза. — Я же просто скинул им слегка измененные архивные наработки. Это не новье, которое я сочинил за пару недель. — Но в случае необходимости ты ведь можешь выдать еще материала. И отдел подразумевает не одного человека, — резонно замечает Аль-Хайтам, указывая на Кавеха вилкой. — И вообще, для меня ничего удивительного в том, что о тебе сформировалось настолько положительное мнение. Ты хорош в музыке. Гораздо лучше многих, хотя, кажется, сам так не считаешь. — Возможно, у меня классический синдром самозванца, — пожимает плечами Кавех. Аль-Хайтам фыркает. — Что? — взвивается Кавех. — Поражаюсь количеству твоих талантов. Дипломированный музыкант, бегун без золотой медали, психолог. А в чем еще ты хорош? — Издеваешься опять? — раздраженно бухтит Кавех, яростно расправляясь с ни в чем не повинным лососем.  — Спрашиваю серьезно, — щурится Аль-Хайтам поверх бокала. — Вот как, — хмыкает Кавех, скрещивая руки на груди и горделиво задирая подбородок. Часом ранее хотелось затискать Аль-Хайтама в объятиях и заверить в лучшем будущем, а сейчас — смачно поддать ему за провокативное поведение. — Ну, есть одна вещь, в которой мне нет равных. — И это?.. — В поцелуях, — задиристо оповещает Кавех. — Хотя к чему вопросы, если ты и без меня знаешь. — Не припомню за тобой такого навыка, — развивает игру Аль-Хайтам. На его приоткрытых губах винный отпечаток повторяет каждую ложбинку и трещинку. Кавех представляет, как сцелует его без остатка. — И как ты с такой памятью заучиваешь часовые произведения? — Дело в неустанной практике. Ежедневной. — Тогда ей и займемся. Ужин остается незаконченным. Початая бутылка вина перекочевывает на прикроватную тумбочку — долгие поцелуи сушат. Кавех ловко седлает бедра Аль-Хайтама и без предупреждения совершает варварское нападение на его губы, пуская в ход все имеющееся оружие, язык и зубы. Неустанная практика, значит? Без проблем — он не отлипнет до тех пор, пока не выбьет все прочие знания из этой дурной головы. Пусть там будет только он — и ничего больше. Хотя бы на один вечер. Кавех тоже закрепляет ранее полученные знания. Какие у Аль-Хайтама сильные руки, то, как они попеременно сжимают его бока, бедра, колени. Как он сорванно дышит в короткие перерывы между поцелуями, часто и ритмично вздымая грудь. Как гладко скользят пальцы по коже плеч и спины. Как постепенно мутнеет его взгляд, покрываясь пленкой не просто желания, а вожделения. — Неделя, — сипит Аль-Хайтам, уворачиваясь от нового поцелуя. — М-м? — мычит Кавех в его шею. Если ему не подставляют губы, есть еще множество мест, достойных внимания. Например, кадык. — Недели достаточно? — раскручивает мысль Аль-Хайтам. Его голос мало-помалу приходит в норму. — Ты не хотел торопиться. Неделя это слишком быстро? — О чем ты? — оторвавшись от вылизывания кадыка, спрашивает Кавех. Его резко дергают, вжимая бедрами в бедра. На задницу в очевидном намерении ложатся две ладони, а в губы прямолинейным шепотом выдыхается: — Хочу тебя. Кавех не моргает, чувствует, как иссыхает оболочка выпученных в страхе глаз. Вот — тот самый момент, над которым он так долго ломал голову, да так и не сломал. У него ни малейшего понятия, что делать дальше. Обсудить все? Собственный язык приклеивается к нёбу — так крепко, будто усаживается на суперклей, способный выдержать вес до восьмидесяти килограмм. А Аль-Хайтам не выглядит как человек, готовый к долгим интимным разглагольствованиям — разве что к грязным разговорчикам. — Кави, — зовет он, — ты же тоже хочешь. Наверное, Аль-Хайтам — порождение змея-искусителя, потому что возбуждение растет, несмотря на дурацкие переживания. Кавех жмурится и считает про себя до десяти. Не доходит и до цифры три, когда его скидывают спиной на кровать, бесстыдно разводя колени, чтобы устроиться между них. Ха, все так, как и представлялось: Аль-Хайтайм нависает над ним, словно поймавший добычу хищник — и да простят все существующие и несуществующие боги эту пошлую аналогию уровня фильмов прошлого века. — Кажется, сначала надо сходить в душ, верно? Вопрос становится спасительной соломинкой, за которую Кавех отчаянно хватается. Если разойтись в разные углы, мозг очистится и получится принять осмысленное, правильное решение — каким бы оно в итоге ни было. — Да-да-да, — тараторит Кавех, изворачиваясь ужом под чужим горячим телом и силясь избежать еще более настойчивых поползновений к своим причинным местам. — Ты прав. Я пойду подготовлюсь. Кавех щелкает замком ванной уже спустя пару секунд. Сползает спиной по двери на пол, утыкается лбом в колени и для верности хлопает себя по щекам, приводя в чувство. Итак, что имеется: в квартире находятся два заведенных парня, оба хотят секса, но есть затык, ведь интересует их тоже одно — задница другого. Первый вариант решения ситуации — взять яйца в кулак, выйти и четко обозначить свою позицию во всех смыслах. Такое — точно мимо, пока в кровати лежит самый сексуальный и трепетный парень, который может и на хер послать (уже не собственный, к сожалению). Второй вариант — свести все до минета и очередной взаимной дрочки, а разговоры о важном оставить на потом. Звучит уже лучше, вполне приемлемо и удобоваримо, но не идеально. И третий вариант — отпустить вожжи и попробовать новое. Кавех резко вскидывается, впериваясь невидящим взглядом в стенку. Ох, вау. Почему-то сейчас идея сменить разочек роль не кажется чем-то ужасным. Ну, по-прежнему странноватая, однако не такая уж и отталкивающая. Внезапное принятие такого расклада сродни озарению после долгого ступора в последние минуты перед концом экзамена. Может, и правда?.. Кавех опирается о бортик ванны и поднимается на ноги. Колени предательски подрагивают, стоит только подумать о том, что именно он собрался сделать. Заняться сексом с Аль-Хайтамом и быть принимающей стороной. Кавех из недалекого прошлого — минут пять назад — адски верещит и рвет волосы на голове в панике, а настоящий решительно скидывает одежду на пол и включает душ. — Блядь, во что же я вляпался, — чертыхается он под нос, подставляя лицо струям теплой воды. — Пиздец. В шкафчиках и на полочках в ванной не находится ничего хоть отдаленно напоминающего смазку. Несвоевременно приходится задуматься, а есть ли она вообще в доме? Не похоже, что Аль-Хайтам заранее спланировал сегодняшний секс. Или все-таки?.. Черт, а история о родителях не могла быть своеобразной подводкой, этаким ударом на упреждение, чтобы размазать до основания и состояния тотальной податливости?  Нет, бред, очередное глупое домысливание. Просто совпадение. Аль-Хайтам не из тех людей, кто мастерски расставляет сети и после дергает за ниточку, запутывая так, что уже не выбраться. Наоборот, он открытый и прямой, как линия натянутой струны. Если ему что-то приспичит, то он сделает или скажет это. Совсем как в постели. По позвоночнику следом за каплями воды стекают мурашки. «Хочу тебя», — раздается голос в голове, будто Аль-Хайтам рядом и повторяет это снова. Кавех упирается предплечьем в прохладную кафельную стенку. Спешно, но старательно обсасывает указательный палец, втягивая щеки до боли в скулах, и, глубоко вдохнув, давит его подушечкой между ягодиц. Растягивать самого себя — удовольствие в принципе не из приятных. А когда нет ничего, кроме слюны, которая быстро высыхает и смывается водой, процесс превращается в пытку. Мышцы поддаются неохотно, тело рефлекторно зажимается. Кавех закусывает нижнюю губу и медленно выдыхает, концентрируясь мыслями на Аль-Хайтаме. Представляет, как его губы скользят по мелким перепадам шейных позвонков, как его зубы прихватывают угол плеча, как его ладони стискивают бедра, как его пальцы тянутся к… Кавех разочарованно стонет в сгиб локтя. Если сейчас подрочить, дело пойдет проще и быстрее. Вот только после оргазма захочется просто плюхнуться на мягкую постель и уткнуться лицом в подушку на неопределенное время. Явно не то, чего от него ждут после выхода из душа. Воображение, продолжающее благостно подкидывать фантазии на тему, чем сейчас занят Аль-Хайтам, почти добивается своего. Кавех чуть не поскальзывается, когда отрывает предплечье от стены и теряет опору. Секундный страх падения сменяется спонтанной истерикой — вот нелепость, сломать палец весом собственной задницы. А после приходит и удивление. За шквалом эмоций не замечается, что внутри нет ощущения инородного вторжения. Растянутость сменяется необычным чувством наполненности. Кавех запинается о мысль, что скоро там будет что-то повнушительнее пары фаланг, и это, ну, ох.  — Я точно сошел с ума, — бормочет он, ополаскивая руку и снова смачивая слюной уже не один, а два пальца. — Мне ведь правда хочется. Кавех даже навскидку не помнит размер Аль-Хайтама, что, впрочем, не мешает быть уверенным в том, что для начала он неплохо справился — с остальным разберутся в постели вместе. Он закрывает кран и вытягивает уже со знакомой полки чистое полотенце. Одеваться сейчас нет смысла, поэтому одежда сгребается в кучу и закидывается на стиральную машинку до лучших времен. Прежде чем вернуться к Аль-Хайтаму, Кавех наскоро протирает запотевшее зеркало над раковиной ладонью. Отражение в нем чудится каким-то нереальным и чужим, словно открылось окно в параллельную вселенную. Вроде те же черты лица, вьющиеся от воды кончики светлых волос, зарозовевшая от температуры кожа, но взгляд и поведение — другие. Совершенно несвойственные, сумасбродные. — Прости, что так долго. Я… — Кавех замирает, едва выйдя из ванной. В одно из первых посещений этой квартиры Кавех подметил главный минус ее планировки — все находится как на ладони. Сейчас он в этом окончательно убеждается, потому что, как ни старайся, взгляд, словно мощным магнитом, притягивает к себе вальяжно раскинувшийся на кровати Аль-Хайтам. Без штанов и футболки, в одном только нижнем белье. И вдобавок этот бесстыдник показушно наглаживает свой член. Заметив, что уже не один, он приподнимается на локте и свободной рукой манит подойти. — Так и планируешь стоять столбом? — ухмыляется Аль-Хайтам. — Кто ты и что ты сделал с моим стеснительным парнем? — спрашивает Кавех, придерживая обернутое вокруг бедер полотенце и мелкими шажками приближаясь к кровати. — Значит, вот как ты меня видишь, — прищуривается Аль-Хайтам и тянет за край полотенца, едва ли не сдергивая его. — Неужто краснел постоянно из-за чего-то другого? — Вполне возможно. — Врешь, — безапелляционно заявляет Кавех, наконец, забираясь на кровать и тут же оказываясь подмятым под Аль-Хайтама. — Точно-точно врешь. — Твоя проницательность включается в самый неподходящий момент, — закатывает глаза тот и мостится подбородком на чужой груди. Кавех хмурится. Аль-Хайтам почему-то смотрит в сторону и слишком уж подозрительно мнет пальцами одеяло. Резкие изменения в нем прокатывают Кавеха на эмоциональных американских горках, впечатлений больше, чем от аттракционов в Диснейленде. Видимо, сегодня они таки поговорят. — Эй, — Кавех проводит костяшками по бледной щеке, привлекая к себе внимание.  Аль-Хайтам удостаивает его неожиданно подавленным взглядом. Сложно поверить, что этот же человек вот только что разыгрывал развязного соблазнителя. Кавех сводит брови еще ближе к переносице. Атмосфера рушится в мгновение ока, и кто виноват — непонятно. Конечно, подозрения в первую очередь падают на самого себя. — Я что-то сказал не так? — предполагает Кавех.  Глаза Аль-Хайтама округляются в изумлении, и он отрицательно качает головой. — Нет, — твердо заявляет он. После его голос надтрескивается, понижается до слабого шепота: — Просто волнуюсь. Ты же наверняка с кем-то спал и знаешь, как все должно быть. Вдруг я облажаюсь, и на этом мы закончим? Прям совсем закончим. — Глупый, — смеется Кавех и обхватывает лицо Аль-Хайтама ладонями, после впечатываясь в его губы поцелуем. Он никуда не торопится, медленно скользит языком по языку, оглаживает им кромку зубов и десны. Наслаждается и переживает острую вспышку сентиментальной нежности, колющей все тело мелкими иголочками, словно оно отогревается после мороза. До одури иронично, что у их переживаний одно выражение — буквально дословное. Метч, созданный на небесах, не иначе. — Если честно, — отрываясь от поцелуя, говорит Кавех, — для меня это тоже первый раз. Чтобы вот так. На последних словах он сжимает коленями бедра Аль-Хайтама и неуклюже елозит, пытаясь притереться пахом к его ноге — сказать напрямую не хватает духу. В частности из-за того, что какой-то мизерной частью сознания, задвинутой поглубже, он противится происходящему. Аль-Хайтам заторможенно моргает, силясь переварить противоречивую информацию, которую до него пытались донести. Кавех подушечкой большого пальца очерчивает контур его губ и тянет за нижнюю ногтем.  — Врешь, — повторяет Аль-Хайтам недавнее обвинение. Кавех хитро улыбается, откидываясь затылком на подушки. Проводит рукой вдоль позвоночника Аль-Хайтама, оставливая ладонь на пояснице. Дотянись он до задницы, следующая реплика вышла бы эффектнее, но чем богаты, тому и рады. — Я больше по задницам, чем по членам в них. — Когда мы успели оказаться в третьесортном порно? — фыркает Аль-Хайтам, подтягиваясь на руках выше. И, о, да, теперь они почти идеально соприкасаются бедрами — осталось только избавиться от ненужного нижнего белья, царапающего уже вставший член. — В тот момент, когда я вышел из ванной, — возвращает усмешку Кавех и обвивает руками чужую шею. Ноги безвольно разъезжаются в стороны. Аль-Хайтам подстраивается под их движение и каким-то магическо-стриптизерским образом в секунду сбрасывает с себя трусы, после притираясь пахом к паху. Кавеху уже это знакомо — неделю назад они лежали так же в отеле. Но из-за осознания, что последует дальше, ощущается все иначе. Ярче, острее, горячее. И невозможно волнительно. Настолько, что Аль-Хайтам влегкую считывает эмоции, ведет кончиком носа по линии челюсти и мягко успокаивает: — В жизни все по-другому, но теоретически я подготовился. Если что-то будет не так, говори сразу, ладно? Хочу, чтобы тебе было хорошо. Кавех коротко кивает и крепче стискивает пальцы в замке. Наволочка подушки становится влажной от невысушенных волос, и ему выдается время перелечь, пока Аль-Хайтам шарится в ящике прикроватной тумбочки. Сбоку падает упаковка презервативов, а в руках у того запечатанный, явно только купленный, тюбик смазки. Все-таки подготовился, засранец, даже не скрывает. Пластиковая пленка на крышке рвется с надсадным звуком. Если когда-нибудь Кавеху поручат написать джингл для подкаста о сексе, он обязательно его использует — игра с эмоциями слушателей сработает на ура. Добавить сверху хлюпанье самой смазки, растираемой между пальцами, — так вообще пушка. — Не запаривайся сильно, — просит Кавех, прикрыв глаза ладонью. Смотреть на голого Аль-Хайтама между своих ног — выше его сил. Можно и откинуться от передоза гремучей смеси из возбуждения и нервозности. — Я там уже… Мгм! Полегче! Аль-Хайтам опускает глаза. В других обстоятельствах это было бы проявлением чувства вины, но сейчас внизу — задница Кавеха, в которую медленно, но настойчиво толкаются пальцы. Причем сразу два. Хотя чего еще ожидать, Кавех ведь прямым текстом заявил, что необязательно с ним церемониться. И судя по горячечному румянцу, мелькающему между покачивающейся от движений челки, Аль-Хайтам более чем доволен открывшемуся ему виду. — Можно по-другому? — стенает Кавех, выдергивая из-под головы подушку и кладя ее на лицо в иллюзорной попытке если не спрятаться, то удавиться к херам собачьим. То, как Аль-Хайтам жадно впитывает глазами происходящее, смущает до сбивчивого тревожного сердцебиения. — Как? Кавех отталкивает его руку и переворачивается на живот. Обнимает подушку, утыкаясь в нее носом, прогибается в пояснице и вздергивает задницу вверх. Пусть Аль-Хайтам смотрит, как хочет, главное, чтобы Кавех этого не видел — так самую малость спокойнее, пусть и пиздецки неудобно. Лопатки сводит напряжением, чудится, что еще чуть-чуть — и они надломятся. Колени тоже дают о себе знать в тот момент, когда Аль-Хайтам наваливается сверху. Его губы проезжаются по тыльной стороне шеи, зубы прихватывают загривок — совсем как в тех фантазиях в душе. В жизни оказывается в тысячу раз приятнее. Кавех неловко тянется к своему члену, но получает шлепок по ладони. — Я же сказал, что хочу сделать тебе приятно, — выдыхает на ухо Аль-Хайтам. — Нет, — громкость голоса тонет в подушке, — ты говорил не так. — Повтори. — Говорил, что хочешь, чтобы мне было хорошо. — Одно и то же. — Тогда сделай уже что-нибудь, — подняв голову и злобно зыркнув через плечо, требует Кавех. — Как пожелаешь, — обманчиво добродушно улыбается Аль-Хайтам и снова надавливает пальцами на сфинктер. Входит буквально на одну фалангу пальца, прокручивает его, трет подушечкой стенки — и Кавеха словно окатывает волной кипятка. Усмешка Аль-Хайтама в шею ощущается дуновением ледяного ветра. — Это проще, чем я думал. Кавеха хватает лишь на нечленораздельное мычание, потому что Аль-Хайтам продолжает массировать одну единственную точку, прикосновения к которой устраивают тряску в каждой клеточке тела. На задворках чудом уцелевшего сознания всплывает мысль: так вот о каком удовольствии говорили его прошлые партнеры. Когда не нужно никакой стимуляции члена, мозг и без нее растекается подтаявшим на солнце желе. Когда зависаешь в бесконечном мгновении томительного ожидания разрядки — и хочется-хочется-хочется сорваться и провалиться в бездну. Когда перестает существовать все остальное и остается зияющая чернота перед глазами. — Черт, начинаю понимать дурацкие порнушные фразочки активов о том, как их плотно сжимают, — доносится откуда-то издалека. Кавех открывает рот, слова мешаются в кашу, превращаясь в сдавленный стон, когда все прекращается. По копчику, холодя кожу, течет новая порция смазки, внутри становится тесно от попыток просунуть третий палец. Мышцы, растягиваясь, пульсируют, боль приходит короткими толчками. — Неприятно, — всхлипывает Кавех, кусая угол подушки. Разморенное тело вновь приобретает привычную чувствительность, и снова накатывает ломота в спине. Колени скользят по одеялу, разъезжаясь, и Аль-Хайтам переворачивает его обратно на спину, отбрасывая подушку. Он усыпает лицо Кавеха поцелуями и сбивчиво просит: — Потерпи немного, пожалуйста. Скоро привыкнешь. Кавех утирает выступившие в уголках глаз редкие слезы и вымученно улыбается. — Пиздец. Если все, кому я говорил такое, чувствовали себя так же, это ужасно. Аль-Хайтам останавливается, чем провоцирует Кавеха прямо посмотреть на него. В образовавшейся тишине дыхание кажется таким же громким, как рев взлетающего самолета. И похожим на панихиду по их отношениям. — Вот теперь я точно облажался, — мрачно заключает Кавех, стыдливо прикрываясь руками и отворачиваясь. — Мне прекратить? — ровно спрашивает Аль-Хайтам. Его спокойствие — хуже укора и злости. Лучше бы разгневанно вскочил и предложил убраться восвояси, это более ожидаемо, чем непробиваемая безэмоциональная маска и бесцветные интонации. — Блядь, — в сердцах рычит Кавех. Хватает многострадальную подушку и теперь уже действительно пытается придушить себя. Как жаль, что проснувшийся инстинкт самосохранения не позволит довести начатое до конца. И Аль-Хайтам вряд ли поможет. — Я не это имел в виду. Вырвалось на эмоциях. Выгляжу теперь как последний мудак, да? — Скорее, как эмоционально нестабильный подросток. — Ты себя тоже ведешь странновато, — стреляет детским обвинением Кавех. — Просто мне слишком хорошо с тобой, — невозмутимо парирует Аль-Хайтам. В воображаемом списке сотворенных нелепостей намечается новая строчка: разрыдаться от чувств в постели. Кавех судорожно дышит, но к горлу все равно подступает комок. Почему, ну вот почему Аль-Хайтам даже в такой ситуации остается таким трогательным? И как каждый раз получается, что, несмотря на желание утопить его в любви, именно Кавех все рушит? Столько думал об идеальном первом разе, а в итоге и впрямь станет тем самым первым опытом, который хочется стереть из памяти. — Одно твое слово — и мы прекратим, — напоминает Аль-Хайтам. — Несправедливо. — Что? — Несправедливо, что я старше и опытнее, но из нас двоих ты ведешь себя как взрослый человек и утешаешь меня. — Наверное, я лучше знаю, чего хочу. Кавех опасливо выглядывает из-за подушки, встречая нежную улыбку на лице Аль-Хайтама. Отмена — вместо слез запланирована смерть в постели с раздвинутыми ногами и по-прежнему стоящим членом. Удивительно, что эрекция не исчезла, если учитывать происходящее. — Кажется, я тебя люблю, — дрожащим голосом произносит Кавех, на что Аль-Хайтам улыбается еще шире и оставляет сухой поцелуй на его щеке. — Я тебя люблю, и мне не кажется, — доверительно сообщает он. — А еще готов подождать. Сколько бы времени тебе ни потребовалось. Я в этом мастер. Кавех вспоминает брошенную Аль-Хайтамом вскользь фразу днями ранее и те месяцы, что они были рядом, разбираясь в своих отношениях. Слишком долгий срок, чтобы накидывать к нему еще хотя бы минуту. — Не нужно, — шепчет Кавех. В горле снова пересыхает, но из него удается выдавить смущающее: — Хочу тебя внутри. Сейчас. Аль-Хайтам понятливо кивает и тянется к презервативам. Кавех нервно кусает щеку изнутри — наверняка назавтра проступят бугристые рубцы. В прошлый раз он толком не обращал внимания на член Аль-Хайтама, наблюдать за эмоциями на его лице было в разы увлекательнее, но теперь мог оценить размер. Уверенности в собственных силах убавляется. Если трех пальцев было слишком много, то как ощутится это — совсем не понятно. — Давай попробуем так? — Кавех меняет их местами и перекидывает ногу через бедра Аль-Хайтама. — В такой позе проще контролировать глубину и скорость. — Хорошо, — соглашается Аль-Хайтам и прижимается лопатками к изголовью кровати. Его рука дергается вверх и замирает в сантиметрах от члена Кавеха. — Можно? — Нет, блин, нельзя, — саркастично фыркает тот. — Смотри, но не трогай. Секс ведь именно так устроен. Аль-Хайтам прыскает в кулак. — О нем заботишься, а в ответ такое. — Просто что за дурацкий вопрос? — кривится Кавех. — Конечно, ты можешь потрогать мой член. С ним, знаешь ли, обращаться проще, чем с задницей. Так что хватит издеваться и возьми уже. — Жду от тебя того же. По ощущениям Кавех краснеет до корней волос, но послушно на ощупь находит член Аль-Хайтама и приставляет его ко входу. Срань господня, еще ничего не началось, а уже потряхивает от макушки до кончиков пальцев на ногах. Обтянутая латексом головка медленно протискивается внутрь, идет туго, буквально по миллиметру. Напряжение в бедрах грозит перерасти в судорогу. Кавех медленно дышит, расслабляет низ живота, но лучше от этого не становится.  Мысленно Аль-Хайтаму поются дифирамбы, что он не торопит, не пытается взять все в свои руки — в них он наконец берет член Кавеха, и тогда тот от неожиданной стимуляции сбивается и опускается вниз резче. Их стоны раздаются синхронно — полный удовольствия и с оттенком боли. — Это всегда так?.. — жмурится Аль-Хайтам, плотнее сжимая кулак на основании члена. — Что хочется сразу кончить от того, как узко и горячо? — Да, — на автомате хрипит Кавех, не зная, куда себя деть, и неподвижно замирая, чтобы привыкнуть к ощущениям. Сам чувствует, как рефлекторно сжимаются стенки, сдавливая член Аль-Хайтама внутри. Пиздецки прекрасное ощущение, Кавех знает по себе и видит по чужому лицу, на котором от сдерживаемого удовольствия дрожат губы. Он выдыхает в них, наклоняясь вперед: — Твоя очередь расслабиться. Аль-Хайтам приоткрывает глаза — Кавех не видел ничего прекраснее в жизни. — Люблю тебя, — звучит повторное признание. Ответ на него тонет во всхлипывающем стоне, а внутри становится горячее. Восхищение вытесняет весь дискомфорт — Кавех пораженно распахивает рот, неверяще рассматривая Аль-Хайтама, потерявшегося в волнах оргазма. Черт, это было неожиданно. Ничего ведь не произошло, он даже не вошел до конца. — Невероятный, — шепчет Кавех, падая в объятия и улыбаясь Аль-Хайтаму в шею.