соль-диез минор.

Есть у организма дурная привычка — подскакивать ни свет ни заря, несмотря на количество сна, если вчерашний день прошел хорошо. Достаточно мелочи, чтобы внутренняя батарейка перезарядилась на турбоскорости. Хотя сложно назвать мелочью то, что случилось. Кавех опирается щекой о ладонь и разглядывает безмятежное лицо Аль-Хайтама. Невозможно красивый, глаз не оторвать. В кино множество сцен, где один персонаж смотрит на другого, пока тот спит. Кавеху казалось, что это по меньшей мере странно. И наверняка неуютно — чужой взгляд, сколько бы любви в нем ни было, ощущается методичными покалываниями, словно в тебе пытаются проковырять дырку. Даже понимая это, Кавех не в силах отвернуться. Аль-Хайтам хмурится во сне, причмокивает губами и с негромким ворчанием переворачивается со спины на бок. Холодный кончик носа упирается в грудь, и Кавех сдавленно хихикает — щекотно не то от поверхностного прикосновения, не то от сиюминутного счастья. Ответа нет, потому что кажется, что такого раньше Кавех не испытывал. Уведомление о принятии в консерваторию, переезд от тети, первый концерт, миллион просмотров на «Ютубе» — ничто не отзывалось зудящей под кожей эйфорией. Кавех оборачивается на лежащий на прикроватной тумбе телефон и аккуратно, чтобы не нарушить момент, тянется свободной рукой тапнуть по экрану. Утро совсем раннее, в субботу можно не вылезать из теплого одеяла еще по меньшей мере пару часов. Проваляться в постели до полудня так вообще кажется невероятно заманчивой идеей, если рядом будет Аль-Хайтам. И все же вот он — шанс сделать что-то приятное. По миллиметру Кавех отползает к краю кровати и стекает на пол. Задерживается еще на пару минут, не дыша любуясь. Интересно, делал ли Аль-Хайтам так же, когда вставал раньше? А о чем он думал? Кавех осторожно касается его скулы, ведет подушечкой пальца линию к губам — в середине нижней небольшая трещинка, образовавшая ложбинку. Вчера кто-то явно переусердствовал с поцелуями. Начало отношений всегда переживается бурно — отлипнуть друг от друга ни мысленно, ни физически не представляется возможным. Со временем нужда в перманентной близости отпускает, превращается в фоновый звук, который то нарастает, то стихает. А иногда и вовсе исчезает. Кавех мотает головой — нет, такого он не допустит. Он поднимается на ноги и потягивается, разминая затекшие мышцы. Футболка задирается до пупка, низ живота лижет холодный воздух. Глупо мечтать о «долго и счастливо» с человеком, который в твоей жизни всего несколько месяцев, еще глупее — задумываться о конце отношений, едва им стукнула неделя. Впрочем, Кавех никогда не был мудрецом. Ему позволительно. Резиновая прокладка дверцы холодильника со звучным чпоком отклеивается от металлического корпуса. Кавех придирчиво осматривает содержимое полок — на удивление не таких пустых, как в прошлый раз. Вероятно, Аль-Хайтам планировал, что они снова проведут выходные у него дома. Ну и как не влюбляться в этого предусмотрительного и заботливого придурка сильнее с каждым днем? Кавех быстро сметает со стола грязную посуду, оставшуюся после незаконченного ужина, отыскивает в кармане куртки наушники и принимается за завтрак под Макса Рихтера. На скорую руку обжаривает хлеб для тостов на сковороде, нарезает фрукты и заваривает чай во френч-прессе — скромно, но они ведь наверняка выберутся на улицу, чтобы провести ленивый бранч. Вообще, было бы неплохо прогуляться и заскочить, например, в Венсенский лес. Весной, несмотря на холод, там красиво и не то чтобы многолюдно — отличный вариант, учитывая их ситуацию. Хотя странно, конечно. Насколько мог судить Кавех по своим скудным наблюдениям, к Аль-Хайтаму никто не проявлял повышенного внимания. В той же консерватории его, скорее, сторонились или вовсе игнорировали — он будто существовал вне студенческого социума, бесплотным приведением, запечатленным лишь именем в учебных документах и списках. Их победу в конкурсе даже не обсасывали в «Подслушке», всех увлек новый виток обсуждений отношений главной парочки — треугольника Камисато. Однако Аль-Хайтама нехило парило, что его поймают в чужой компании. Причины? Ни малейшего понятия. — Включи вытяжку, чтобы запах горелого поскорее выветрился, — наушник падает на грудь, музыку прерывает хриплый голос. — Черт, — шикает Кавех, экстренно выключая плиту и щелкая кнопкой вытяжки над ней. — Задумался, прости. — Да ничего страшного, — произносит Аль-Хайтам, потираясь щекой о чужое плечо, точно сонный ластящийся кот. — В последнее время ты как-то часто подвисаешь. Вчера за ужином то же самое было. Расскажешь, что беспокоит? — Наверное, просто устал. Вроде конкурс — основная головная боль — прошел, но легче не стало. Будто, наоборот, нагрузка увеличилась. Живу мыслями о конце июня, когда сдам выпускные экзамены. — Допустим, поверю, — фыркает Аль-Хайтам, переставляя сковороду на незажженную конфорку, — но на всякий случай спрошу. Точно все нормально, а не как в прошлый раз? Кавех озадаченно хмурится, не припоминания ничего подходящего под описание «прошлый раз». Щелкает внезапно — их спонтанная ссора, вспыхнувшая на фоне попытки утонуть в пучине самобичеваний из-за Тигнари. — Точно, — четко обозначает Кавех, возвращаясь к нарезке фруктов. — А чувствуешь себя как? — интересуется Аль-Хайтам, устраиваясь по правую руку на столешнице кухонного гарнитура и утягивая с доски дольку яблока. Кислота на голодный желудок — Кавех кривится от фантомной боли в животе, достает чашки с верхней полки шкафчика перед собой и ставит рядом с френч-прессом, деликатно намекая, что завтракать нужно нормально. Хотя кто бы говорил — молчал, точнее, — в его жизни не существовало утренних приемов пищи, за исключением редких вылазок с Чайльдом или выходных в Версале. — Что за допрос? Не помню, чтобы записывался на прием к врачу, — закатывает глаза Кавех. Аль-Хайтам ненавязчиво касается стопой его задницы, отчего тот дергается и непонимающе косится. — Я об этом. Пора бы уже привыкнуть к ощущению горящего лица, но каждый раз — как первый. Кавех суетливо переносит за стол все, что нужно для завтрака, и бормочет на ходу: — Нормально. Потрясающе. Великолепно. Лицо Аль-Хайтама в этот момент предусмотрительно игнорирует. Достаточно его вкрадчивых, не обещающих ничего хорошего интонаций. — Что насчет повторения? Кажется, вчера получилось как-то скомкано. Жар с лица спускается вниз по телу рывком, скорости которого позавидовали бы ученые из ЦЕРН — заряженные частицы в большом адронном коллайдере не такие шустрые. Вероятно, наука использует не те методы. — Слышал, утренний секс — самый приятный, — продолжает распалять Аль-Хайтам. Кавех разворачивается на пятках, подбоченившись. Вид выходит не таким грозным, как он рассчитывал, если судить по чужой реакции. Аль-Хайтам беззаботно жует очередную дольку яблока и вопросительно вскидывает бровь. — Нет? — Да что с тобой не так? — задает риторический вопрос Кавех. — Ты ходячий парадокс. То краснеешь от бессмысленных шуток, то выдаешь откровенную пошлятину, даже глазом не моргнув. Аль-Хайтам, святая невинность, разводит руками и спрыгивает со столешницы на пол. Кавех выставляет перед собой ладони, но все равно оказывается заключенным в объятия. Смазанный поцелуй с кисло-сладким привкусом не растворяет нервозность, только подстегивает непрошенное возбуждение, чем доводит до оглушающего отчаяния, пульсирующего под ребрами хаотичными толчками — без четкого ритма и темпа. Парадокс — клеймо, которое они могут носить оба. — Одно дело представлять и не иметь возможность воплотить в жизнь, совсем другое — держать тебя в руках. Буквально, — шепчет Аль-Хайтам в висок. — Ишь как запел, — нервно лепечет Кавех. Бросает попытки бегства, потому что знает — абсолютно бесполезно. Не из-за стальной хватки на боках. — Вчера совсем другое говорил.  Смешок щекочет ухо. Кавех ломается еще до того, как слышит: — Не так просто объяснить, что происходит в голове, когда влюблен. Особенно, если такое впервые. Признание — не второе и не третье — прицельным ударом влетает в солнечное сплетение. Ладони, зажатые между их телами, становятся влажными и холодными, пальцы пускаются в треморный пляс. Кавех несдержанно воет от переполняющих его чувств в плечо Аль-Хайтама, на что тот ласково и понимающе гладит по спине. Словно у него самого такая же каша в голове, просто он умеет держать все в себе. — Значит, — бормочет Кавех, вжимаясь щекой в плечо и сосредоточенно глядя в одну точку на шее, — ты представлял нас… фантазировал о всяком. — Определенно. — Еще скажи, что дрочил на мой светлый лик, — шутит Кавех, закатив глаза, скорее, по привычке. — А ты на мой — нет? — раздосадованно — непонятно, по-настоящему или наигранно — спрашивает Аль-Хайтам. — С тобой не до мастурбации было. — И не будет. — Что? Аль-Хайтам отстраняется, не убирая руки, и Кавех пытливо всматривается в его хитрое лицо — вау, на нем и такое выражение сидит хорошо. — Зачем дрочить в одиночестве, когда есть постоянный партнер, готовый разделить с тобой постель? — вопросом на вопрос отвечает Аль-Хайтам. Кавех обреченно смеется. Ему предстоит ко многому привыкнуть. *** Переживания о социальной несовместимости, неравных условиях и несправедливых обменах — самое пустое, что только можно надумать. Вот уж что невозможно было предсказать, так это настоящую проблему — повышенную тактильность Аль-Хайтама. Ему постоянно надо касаться, трогать, гладить, обнимать, целовать — как будто так он заявлял свои права, оставляя видимые и невидимые напоминания о своем присутствии в чужой жизни. За выходные они так и не выходят из дома, проводя бóльшую часть времени в кровати. Исключение — короткие вылазки по пустякам: принести ноутбук, встретить курьера с доставкой еды, включить свет, выключить его, отыскать припрятанную бутылку вина, сходить в туалет в конце концов. Хотя и тут Аль-Хайтам зачастую таскается следом, цепляясь за подол футболки и едва ли не приклеиваясь грудью к спине — буквально альтернативная версия лицехвата из «Чужого» Ридли Скотта. Такое внимание льстит, и оно понимаемо — правда, лишь отчасти. Кавеху тоже хочется быть рядом, но это уже перебор: и губы болят, и шея, и плечи — все тело, в общем. Рекорды Гиннесса идут лесом — жизненно необходима передышка. Ее дарит начало учебной недели — благо, они по-прежнему на разных направлениях, и занятия проходят не то что в разных аудиториях, а в разных крыльях здания. Единственная возможность пересечься — случайно столкнуться в коридоре в перерывах. Сначала Кавеху, испытывающему сенсорную перегрузку, это кажется восхитительным. Его обнимает вакуумом, где, несмотря на шепотки однокурсников и черновые прогоны выпускных работ, не ощущается и не слышится абсолютно ничего. Даже в голове блаженная пустота. Ни забот, ни тревог, ни усталости — тело двигается на автомате, пока его сознание дремлет. Уже к обеду все кардинально меняется. Кавех теребит ворот водолазки — позаимствовал ее у Аль-Хайтама, чтобы скрыть от любопытных глаз внушительных размеров засосы. Самый большой — левее и ниже кадыка. Если слегка надавить на него, будет чуть-чуть больно и по телу прокатится тепло, покалыванием оседающее в стопах. Последнее, наверное, заслуга воспоминаний, вспышками всплывающими в памяти. Кавех прикрывает рот ладонью и тупит натужно сосредоточенный взгляд в нотную тетрадь. Ноты растекаются графитными пятнами по бумаге. Массаж век не помогает сфокусироваться, только добавляет больше пятен — уже цветных. — До конца месяца предоставьте мне список аккомпаниаторов, — долетает до ушей распоряжение преподавателя. Непроизвольно рука тянется к перевернутому экраном вниз телефону. Экран блокировки пустой, даже обычно гиперактивные приложения не прислали ни единого пуша к середине дня. Даже как-то обидно, в первую очередь из-за молчаливого чата с Аль-Хайтамом. Они разошлись у главного входа в консерваторию, и с тех пор тишина. Возможно, Аль-Хайтаму тоже нужен отдых? Кавех нервно теребит ногтем нижнюю губу. Поистине парадоксально — сам рвался на свободу после выходных, а теперь недоволен, что от него самого тоже дистанцировались. Вторым инструментом вступает и тревога. Насколько он покажется навязчивым, если напомнит о своем существовании? А если попросит увидеться в обеденный перерыв? Черт, отношения — это слишком сложно, чем дальше, тем тяжелее становится жить. От: Кавех Найдется минутка? В углу аватарки тут же вспыхивает зеленый кружок, уведомляющий о том, что пользователь в сети. Следом в чате меняется статус на «Пишет…». Кавеху глупо хочется верить, что Аль-Хайтам ждал его сообщения или у того вовсе стоят уведомления лишь на него одного. От: Аль-Хайтам Что-то случилось? От: Кавех Неужели я не могу написать тебе просто так? От: Аль-Хайтам Допустим, я просто волнуюсь? Вдруг твоя светлая головушка надумала себе что-то плохое? От: Кавех Забавно, что наше общение — сплошные вопросы друг другу. Поэтому не буду изменять негласным традициям. Что же я мог придумать? От: Аль-Хайтам Например, захотеть расстаться. От: Кавех Что за идиотизм? С чего мне этого хотеть? От: Аль-Хайтам Потому что переживал. Ты же эксперт в психологии. Разве не этим страдают люди с тревожно-избегающим типом привязанности? Загоны с ревностью и подозрительностью пока опустим. От: Кавех Бьешь моим же оружием. Как не стыдно. Но нет, пока я ни о чем таком не думаю. Наоборот, хотел поймать тебя увидеть. Есть одно предложение. От: Аль-Хайтам Если это не предложение расстаться, давай поймаю тебя после занятия. Только ненадолго. Кавех зависает над телефоном. Чем таким Аль-Хайтам собирается заняться, что у него нет времени? Можно, конечно, спросить, но тогда придется отбиваться от шквала около-психологических шуточек. Хотя, несмотря ни на что, одна точно попадет в цель, причем совсем не в ту, которую планировал их автор. Грудь стискивает неуместная по многим причинам ревность к абстрактному, занимающему место в жизни Аль-Хайтама. Он, конечно, не обязан вечно находиться подле, у него учеба, работа и личные дела, как у любого нормального человека. Да и самому Кавеху будет неудобно при постоянном присутствии кого-то рядом. И все же. Наверное, дело в неизвестности. Между ними невероятное количество слепых пятен. Кавех знает об Аль-Хайтаме ощутимо меньше, чем тот знает о нем. Воображаемое досье содержит лишь несколько скупых строк. Сын известных родителей, но живет один из-за конфликтов в семье. Пианист, дает частные занятия музыкой, участвует в организации концертов. Любит Пендерецкого и — под вопросом — утренние пробежки. Бонус-факт: слишком хорош, чтобы быть настоящим. В общем, ничего глубокого, только поверхностные факты — за исключением отношений с родителями. Черт возьми, да Кавех даже элементарного не знает — когда у Аль-Хайтама день рождения. Вдруг он завтра — и что тогда делать? — Идешь? Однокурсник пихает его в плечо, привлекая внимание. В помещении лишь они вдвоем, аудитория уже опустела — конец занятия прошел как-то мимо Кавеха. Он порывисто кивает и сгребает вещи с парты в рюкзак. Последнее сообщение Аль-Хайтама так и висит неотвеченным, и Кавех наскоро набивает короткое «ок», бредя к выходу. — Я уже здесь. Кавех поднимает взгляд. Аль-Хайтам, стоя напротив дверей аудитории, помахивает в воздухе включенным телефоном и коротко дергает уголком губ. — Мне казалось, ты не в восторге от того, чтобы появляться вместе на публике, — Кавех большим пальцем указывает на группу студентов сбоку. — Возможно, я был чересчур осторожным. Все ведь в курсе, что мы победители конкурса. Совсем не подозрительно, если мы рядом в консерватории, — произносит Аль-Хайтам. Он тянется рукой к Кавеху, пока тот с подозрением следит за его движениями. Кожи под челюстью касаются холодные пальцы и оттягивают воротник водолазки. Все внутри замирает. — Ничуть не жалею о том, что сделал, — голос Аль-Хайтама опускается до шепота. — Нравится видеть тебя в моей одежде. Кавех шумно сглатывает и шлепает его по ладони. Вот так трогать друг друга — выходит за пределы понятия «совсем не подозрительно». В их сторону вряд ли кто-то смотрит, но тревога уже лениво плещется на дне желудка. Однако забавно, как быстро Аль-Хайтаму удалось выдрессировать его под себя в некоторых аспектах. — У меня к тебе дело, — переходит на деловой тон Кавех, поправляя одежду. — Будешь моим аккомпаниатором на экзаменах? — Без проблем, — сразу же говорит Аль-Хайтам. — Если честно, я был бы разочарован, если бы ты не предложил. — Ну-у, — тянет Кавех, склонив голову набок и смотря куда-то в пол, — я раньше никогда такого не делал. Играл с теми, кого назначали преподаватели. Не видел смысла заморачиваться, если это по учебе. — Стало быть, теперь твое мнение изменилось. — Не совсем. Просто к выпуску нужно сделать что-то, что будет лучше всех моих прошлых работ. С сильным сопровождением. Во всех смыслах. — Когда-нибудь я услышу от тебя прямой комплимент, — тяжко вздыхает Аль-Хайтам. — Эй! — Кавех, надувшись, замахивается сумкой и бьет ей по чужому бедру. — Вообще-то, я уже говорил, что ты хорош. Не один раз. — Не припомню такого! — звучит неприкрытое подначивание. — Обойдешься без повторений, — закатывает глаза Кавех. — Тем более, самое главное уже решено. Ноты пока не готовы, планирую закончить первый черновик недели через две. Тогда сможем выбрать даты репетиций. Аль-Хайтам примирительно вскидывает руки. Его лицо озаряет нежнейшая улыбка, от которой у Кавеха сосет под ложечкой, словно он в кабине лифта, без предупреждения тронувшейся вниз. Интересно, как долго подобные жесты и мелочи между ними будут переживаться как свободное падение. — Это все, что ты собирался сказать? — уточняет Аль-Хайтам, поглядывая на наручные часы. — Да. Торопишься куда-то? — ненавязчиво любопытствует Кавех. — Не то чтобы, но да. Я изменил расписание с учениками, чтобы разгрузить пятницу. — Тогда не буду отвлекать тебя. Удачи на занятиях. — Пока, — и больше ничего. Через десяток шагов Аль-Хайтам оборачивается через плечо, и в ту же секунду телефон вибрирует в кармане. В сообщении одно предложение: «Жаль, не смог поцеловать тебя на прощание». Метафорический лифт резко тормозит, а после, как на оборванных тросах, летит дальше. Кавех смущенно трет тыльную сторону шеи, ее жар чувствуется через тонкий трикотаж.

***

— Мы уже и не надеялись тебя снова увидеть, — вместо приветствия бурчит Тигнари. — Извини, что наши циклы больше не синхронизированы, — отбивает Кавех, занимая свое привычное место напротив. — Хотя я не виноват в том, что вы с Сайно начали встречаться раньше и период бурного наслаждения друг другом успел закончиться. — Обо мне вы и вовсе не думаете, — надувает губы Чайльд, трагично прикладывая ладонь ко лбу. — То исчезаете, то милуетесь под носом и бесите.  — Кто бы говорил, — цокает языком Тигнари и с видом королевы бала отпивает через трубочку сомнительного цвета смузи. — Я так понимаю, сегодня не вечер настолок, а вечер сплетен? — кисло интересуется Сайно. Его рука лежит на плече у Тигнари, и не сказать, что его не устраивает положение дел. — Можно перекинуться в картишки! — азартно восклицает Чайльд. — Только не твои русские игры, — одновременно выпаливают остальные. — Да ладно, в прошлый раз в «Акулину» было весело резаться, — поджимает губы Чайльд. — Сейчас самое то зарубиться в «Дурака». Подкидного. И переводного. И на желание проигравшему. Идеально же. Коллеи и Нилу, которые до этого скромно сидели в углу стола и, тихо шушукаясь, игнорировали происходящее, неожиданно поддерживают идею. Карты разлетаются по столу, пока Чайльд объясняет правила — ничего не понятно до первого разыгранного кона. Классика жанра, когда дело касается чего-то нового. Можно сто раз услышать что-то, но понять только на сто первый, пощупав своими руками. За вечер перебираются все вариации игры, и это оказывается весело. Лаконичная лента «Инстаграма» Тигнари разбавляется дурацкой фотографией, отредактированной Нилу в стиле раннего «Тамблера». Сайно стоит в позе цапли десять минут. Коллеи зарисовывает их компанию в стиле картины «Собаки играют в покер» — похоже на детские каракули, но мило и узнаваемо. Нилу записывает поздравительное видео с днем рождения сестре Чайльда, где она поет. Кавех прогуливается по кафе с приклеенной к спине бумажкой с надписью «Лох». И только Чайльда минует участь проигравшего. Впрочем, никто не осуждает — ну, может самую капельку. — Когда придет Аль-Хайтам? — вдруг спрашивает Тигнари, тасуя карты для последней игры. Через полчаса кафе закрывается, да и им пора закругляться, если не собираются пропустить завтра учебу. — А его кто-то звал? — непонимающе хлопает ресницами Кавех. Ненапряжная атмосфера способствовала скоропостижному опьянению. — Нет, но пора бы вообще-то, — говорит Тигнари. — Как друзьям, нам нужно проверить, в чьи руки мы передаем твою драгоценную задницу. — Не поздновато ли задумался, а? — усмехается Чайльд и хлопает Кавеха по плечу с такой силой, что у того в голове проясняется все от тряски. — Уже передали ведь. — Никогда не поздно забрать, — воздев палец к потолку, мудро замечает Тигнари. — Он же не нижнее белье, чтобы быть невозвратным. — Вроде не пил, а сыплешь выраженьицами, которые ни одному трезвому человеку в голову не придут, — посмеивается Чайльд. — Знаем мы одного недооцененного гения, — пропевает Нилу, хихикая в ладонь, на что Сайно демонстративно отворачивается от стола. — Так, — с нажимом чеканит Тигнари, — возвращаемся к теме. Когда приведешь Аль-Хайтама? — В следующий раз? — полувопросительно-полуутвердительно лепечет Кавех. Даже в таком состоянии он кристально ясно осознает, что надвигается катастрофа. Несмотря на открывшиеся ему специфические стороны Аль-Хайтама, тот вряд ли впишется в их разношерстную тусовку — слишком уж все на приколе. Никакой сдержанности или возвышенности, чувство такта тоже отсутствует — еще и постоянно шумно. — Хорошо, — кивает Тигнари, шустро раздавая карты. Смотрит сначала в свои, а потом беспардонно заглядывает в руку Сайно. Значение его коварной улыбки читается без пояснений. — Если сейчас проиграешь, то в следующий раз точно приходишь не один. Чайльд подмигивает ему, что не уходит от внимания Кавеха. Разумеется, о выигрыше не могло идти и речи.

***

— Он всегда тут стоял? — Кавех указывает на синтезатор в углу комнаты и варварски запрыгивает на незастеленную покрывалом кровать, не переодевшись в домашнюю одежду. Аль-Хайтам смотрит осуждающе, но не враждебно, когда протягивает ему дымящуюся чашку чая. Он деликатно — насколько это вообще возможно в такой ситуации — пинает Кавеха в голень, очевидно намекая проявить минимум уважения и этикета и не сидеть на чистом одеяле в джинсах. Попытка не возымела успеха — постельное белье все равно придется менять, какая разница, испачкается оно сейчас или спустя несколько часов.  — Нет, попросил Риму отправить его доставкой. Хоть ты и сказал, что вернешься с черновиками через две недели, я подумал, что синтезатор может пригодиться. С планированием у тебя явно некоторые проблемы, — говорит Аль-Хайтам, устраиваясь на полу и приваливаясь боком к кровати.  — Немного пугает, насколько хорошо ты меня знаешь, — с деланным ужасом на лице произносит Кавех. Аль-Хайтам посмеивается в кулак и склоняет голову набок, мягко смотря из-под ресниц и рассыпавшейся по лбу челки. Однажды он точно получит в подарок несколько коробок с заколками, чтобы впредь не возникало соблазна убрать непослушные волосы, походя ненавязчиво коснувшись вечно прохладной кожи. Кавех стекает на пол, усаживаясь рядом, и бодает Аль-Хайтама в плечо.  — И вот что это за ответ, а? — надувает он губы и присасывается к своей чашке. Чай обжигает полость рта и язык, лицо кривится.  — Подуть? — предлагает Аль-Хайтам. — Чтобы не болело?  Кавех широко распахивает глаза, не ожидая такое услышать. Удивление настолько сильное, что он давится слюной и закашливается. Все тело сотрясает спазмами, руки трясутся, и чашка опасно кренится. Аль-Хайтам перехватывает ее и отставляет в сторону во избежание других чрезвычайных происшествий. Кавех изображает что-то, отдаленно похожее на благодарность. Магическим образом его невербальные сигналы оказываются понятыми. — Не за что. — Аль-Хайтам слабо похлопывает его по спине. — Попробуй задержать дыхание.  — Я же, кх-кх, не икаю, — выдавливает из себя Кавех, но, несмотря на скепсис, послушно следует совету. Неожиданно помогает, правда, в горле жутко пересыхает. — Живой? — участливо интересуется Аль-Хайтам, снова протягивая ему чашку, на которую предварительно дует. Кажется, Кавех снова что-то не так понял. Какой позор.  — М-м, — утвердительно мычит он, поочередно прижимая обожженный и будто ссохшийся язык то к нёбу, то к внутренней стороне щек. Ощущения не из приятных. Так, наверное, и должна выглядеть мгновенная карма: решил раздуть шуточную драму на пустом месте — получай по языку, чтобы неповадно было дурости молоть. Такое может показаться милым, только если это делает миниатюрная девчонка. Хотя не факт, если учитывать повсеместную тенденцию вести исключительно экологичные коммуникации. В любом случае, Аль-Хайтам вряд ли бы оценил подобное, с его-то прямолинейностью. — Возвращаясь к теме, — Кавех откидывается затылком на матрас позади, — ты прав. У меня есть кое-что. Можешь достать из рюкзака папку в большом отделении, первые пять листов.  — Так много? — удивляется Аль-Хайтам, поднимаясь на ноги. — Это максимально сырой материал. И там просто партии для трех инструментов.  — Скрипка, фортепиано и?..  — Виолончель. Если честно, нотам около года. Я писал их для нашей недогруппы, и вместо фоно была арфа. У меня никак не получалось сложить все воедино, поэтому я забросил эту симфонию. Но сейчас, сменив инструмент, стало гораздо лучше. Не идеально, но только пока, — объясняет Кавех, заламывая пальцы. Фаланги хрустят так, что заглушают звук чужих шагов в ушах. Странное волнение поднимается вверх по пищеводу. — Все ведь нормально? Ну, что я не сочиняю что-то новое, а переделываю под тебя старое? — Не глупи, — раздается от входной двери, где был оставлен рюкзак. — Это твоя выпускная работа. Она в первую очередь должна нравиться тебе. Кроме того, — в голос Аль-Хайтама просачивается самодовольство, — мне в определенной степени льстит, что я кажусь тебе лучшим вариантом, чем подруга, с которой вас связывает гораздо большее. Их взгляды встречаются. Кавех шумно сглатывает, но во рту по-прежнему избыток слюны, как в моменты, когда желудок пустует уже десяток часов, а перед глазами маячит еда. Состояние расшифровывается в сотые доли секунды. Аль-Хайтама хочется поцеловать. Черт, они не виделись почти неделю — только переписывались — и этого времени оказалось достаточно, чтобы соскучиться по тактильному контакту. Кавех вытягивает руки в приглашении, которое Аль-Хайтам охотно принимает. Каркас кровати впивается в спину, но эту боль глушит эйфория — такая же сильная, как и при их первом поцелуе. Аль-Хайтам забирается Кавеху на бедра, и вот так — гораздо привычнее. Когда можно запустить одну горячую ладонь под толстовку и сжать упругий бок, а вторую — безобидно устроить на обтянутом мягким хлопком бедре. Ноты лежат забытыми на полу сбоку — их посмотрят позже, когда схлынет необъяснимое наваждение.  — Нравится, когда ты проявляешь инициативу, — признается Аль-Хайтам. Он чуть оттягивает нижнюю губу Кавеха подушечкой большого пальца, проводит по ее внутренней стороне и отпускает, зачарованно наблюдая за собственными действиями. — Я ждал этого. Постарался дать тебе немного пространства в последние дни, чтобы ты наконец созрел. — Вот как, — хмыкает Кавех, подаваясь вперед и впечатываясь поцелуем в угол челюсти Аль-Хайтама. — Опять заставляешь чувствовать себя никчемным парнем. Все замечаешь, прислушиваешься, подстраиваешься, беспокоишься, заботишься. Кажется, я тебя не заслуживаю. — Пытаешься убедить меня с тобой расстаться? — вскидывает бровь Аль-Хайтам. — Просто мысли вслух, — пожимает плечами Кавех и слабо царапает мягкую кожу вдоль позвоночника. — А что? Звучит как хороший план?  — Не дождешься, — фыркают в ответ, отчего сердцебиение уже привычно ускоряется до предельных значений. Где-то внутри шевелится недоброе чувство, подозрительно похожее на просыпающуюся совесть. Кавех деликатно опускал и продолжает опускать один важный нюанс, который теперь касается не только его одного: Аль-Хайтам так открыто цепляется за него, не догадываясь, что их отношения — их конец — предопределены. Как бы Кавеху ни хотелось, чтобы они длились вечно, ему также по-прежнему хочется строить карьеру, а это подразумевает переезд в другую страну на какое-то время. И даже такой романтик как он понимает: расстояние рушит самые крепкие связи — это аксиома, не требующая доказательств. Кавех не знает ни одной бесконечной истории, а противоположных — до чертиков. Ближайший пример — Чайльд. Наверное, во всем мире не сыскать такого же преданного человека. И все же его многолетние отношения с девчонкой из Японии развалились, сколько бы они не ездили друг к другу и как бы часто не чатились. Очень спорно, что с Аль-Хайтамом получится преодолеть проклятие отношений на расстояний. Поэтому Кавех будет молчать до победного, наслаждаться тем, что у них есть сейчас, и втайне надеяться на внезапную подачку от Вселенной в виде выгодного предложения для Аль-Хайтама в той же стране. Возможно — скорее, точно — вести себя так глупо и малость инфантильно. Слишком уж похоже на то, как поступают дети, совершившие оплошность и при плохой игре пытающиеся скрыть последствия от родителей, чтобы избежать наказания. Однако оно всегда приходит. Боже, да кому, как не Кавеху, знать эту истину? Урок был пройден совсем недавно, только он его не усвоил.  — Попробуешь сыграть? — спрашивает Кавех, стреляя взглядом в ноты. Лучше сменить вектор мыслей, чтобы не натворить еще больших проблем. — Давай, — кивает Аль-Хайтам, хотя не спешит слезать с чужих бедер. Он дергает шлевки джинс: — Переоденься наконец. Не собираешься ведь уходить никуда.  — Вдруг захочу выйти покурить. — Ты куришь? — удивляется Аль-Хайтам, нахмурившись. — Не замечал раньше.  Кавех неопределенно мотает головой.  — Редко. Это помогает держаться, когда работы много, а времени на сон мало. Сахар и никотин — мои лучшие друзья в период дедлайнов.  — Когда ты спал в последний раз? — серьезность вопроса заставляет поджилки затрястись.  — Сегодня? — неуверенно произносит Кавех, съеживаясь под напором подозрительности на лице Аль-Хайтама.  — Сколько?  — Что? — искренне не понимает Кавех.  — Сколько спал?  — Пару часов.  — А до этого?  — В среду часа четыре.  Аль-Хайтам тяжело вздыхает, потирая глаза большим и указательным пальцами. Сигнал, что дальше не стоит ждать ничего хорошего — все-таки Кавех тоже успел немного изучить чужие повадки. — Ложись сейчас.  — Только девять вечера! — возмущается Кавех. — И я хочу услышать твое мнение о партитуре! — Мир не перевернется, если ты услышишь его завтра, — недовольно откликается Аль-Хайтам. Он резко дергает чужую толстовку вверх, отчего воротник давит Кавех под кадыком, вызывая новый приступ кашля. — Переодевайся и под одеяло. Кавех выпутывается из вороха ткани и агрессивной заботы. Он обхватывает лицо Аль-Хайтама ладонями, вынуждая смотреть глаза в глаза — так будто бы любые слова воспринимаются серьезнее и их смысл действительно усваивается, а не растворяется в пучине каких-то личных домыслов и предубеждений. — Лягу при одном условии, — строго заявляет Кавех. — Ты сыграешь, пока я буду засыпать. Потому что мне важно услышать хотя бы это сейчас. А завтра все обсудим. И все-таки нет. Есть еще одно условие. Больше ты не будешь мной командовать, даже из благих побуждений. Все-таки я себя знаю лучше, как и то, что мне нужно.  — А нужен тебе мраморный памятник на Пер Лашез и желательно поскорее? — сыплет сарказмом Аль-Хайтам. — Знаешь, было бы неплохо, — соглашается Кавех. — Правда, лет через шестьдесят. — С таким ритмом жизни ты столько не проживешь, — грубо роняет Аль-Хайтам, скатываясь на пол, тем самым показывая, что разговор окончен. Вот только не для Кавеха. В том, что сказал Аль-Хайтам, есть доля правды. После двадцати бессонные ночи ощущаются как марафон для неходячего человека — крайне тяжко. Тело буквально разваливается на куски, а о своем существовании болью напоминают каждая клеточка и каждый нейрон. Однако это можно пережить во славу великих целей, достижение которых стоит всех возможных жертв. — Отдохну после выпуска, — все же сдерживая свое негодование, примирительно отзывается Кавех. — Обещаю. Здоровый восьмичасовой сон, три полноценных приема пищи, никаких энергетиков, сигарет и прочих допингов. Могу еще накинуть утреннюю пробежку, пару раз в неделю, не больше.  По поджатым губам Аль-Хайтама понятно, что он не очень-то верит в такое будущее. Он толкает стул и стойку с синтезатором к кровати, устраиваясь за инструментом. Молчит до тех пор, пока Кавех не сворачивается в постели калачиком на боку, занимая выжидательную позицию. — У меня ведь осталось желание, верно?  — Да…  — Давай после твоего выпуска съедемся, — вперив взгляд в клавиши, говорит Аль-Хайтам. — Это твое желание? — пораженно ахает Кавех, после спохватываясь и прижимая ладонь к распахнутому рту.  — Да, — между словами звучит пара аккордов для проверки звука синтезатора, — чтобы ты не забывал, что пообещал мне, а я мог следить за исполнением. — Здесь? — только и может спросить Кавех.  — Нет, — все еще не глядя на него, отвечает Аль-Хайтам. — В Версале. Там как раз есть парк, в котором можно бегать по утрам. Вдвоем. Нервный смешок — закономерная реакция психики, пережившей серьезную встряску. Иронично, как синхронно происходит все в жизни: стоило только подумать о перспективе оказаться на расстоянии тысячи километров друг от друга, как поступает предложение сократить его до нуля. Словно содержание чужих мыслей для Аль-Хайтама — всплывающие над головой комиксные баблы с текстом. — Не слишком ли быстро? — мямлит Кавех. — До июля еще много времени, — напряжение в голосе усиливается, интонации подобны перетянутым струнам. — Тем более будут каникулы. Ты же не собираешься провести их в общежитии? Хорошее замечание — и уже давно не дающее покоя. Общежитие предоставляется студентам и иногородним или иностранным абитуриентам, поэтому после выпуска комнату, в которой Кавех прожил без малого пять лет, придется покинуть. А после — хотя желательно до — искать другое жилье, желательно не слишком дорогое, чтобы не остаться на мели накануне переезда в Австрию, если тот, конечно, состоится.  В принципе, у Кавеха уже было два варианта. Первый — подать документы на третий цикл, создав видимость продолжения учебы. Минус тут в целом один. Вступительные экзамены, скорее всего, сдавать не придется — зачтутся прошлые заслуги в консерватории, а значит Кавех автоматом займет чье-то место. Он его, разумеется, освободит, но нервы неизвестного абитуриента, который получит подтверждение о зачислении в последний момент, это не восстановит. Второй вариант — пожить летом у Чайльда. Но в таком случае пострадают нервы самого Кавеха. Судя по всему, толком не успевшие начаться отношения друга уже находятся на стадии кризиса. Чайльд не спешил распространяться (что удивительно!), но одному его виду становилось понятно: дело дрянь. Рано или поздно его точно порвет — когда находишься с человеком в тесном контакте, сложно противостоять желанию поделиться наболевшим. В общем, решения проблемы далеки от идеала, но они есть. — Не знаю, — вздыхает Кавех, перекатываясь на спину и прикрывая глаза сгибом локтя. — Даже если останусь в общежитии, какая разница? Мы ведь не перестанем видеться. — Нет, — шелестит Аль-Хайтам вместе с раскладываемыми на подставке синтезатора нотами. — Но так удобнее. — Кому из нас? — повернув голову, косится Кавех. — Нам обоим. — С чего бы? — Ты большую часть времени проводишь дома за работой, — начинает перечислять Аль-Хайтам, — и у меня есть все, что тебе может пригодиться. Я тоже предпочитаю решать все дела, не выходя куда-то. Мы чаще будем видеться. Предвосхищая твои недовольства из-за отсутствия личного пространства, уточню, что всегда можно разбрестись не просто по разным комнатам, а по разным крыльям дома, чтобы отдохнуть друг от друга. И потом не придется тратить пару часов на дорогу ради встречи. Каждый тезис, будто точкой на бумаге, отбивается коротким аккордом — звук идет от мягкого к жесткому, более убедительному. — Мы по сути и так живем вместе с вечера пятницы по утро понедельника. Если прибавить оставшиеся дни, ничего глобально не изменится. Кавех обмякает под внезапной бархатностью — до-мажор секстаккорд с девятой добавленной ступенью мягко оглаживает ушные раковины, оседает теплом в кончиках пальцев. До мурашек. — Сам говорил о моем тревожно-избегающем типе привязанности, а теперь давишь, — стенает он в потолок. — Как-то непоследовательно, не находишь? — А ты сам преподнес мне на блюдечке возможность приблизить неотвратимое, — так же мягко, как и еще витающий в воздухе аккорд, произносит Аль-Хайтам. — Чертова совесть! — в сердцах восклицает Кавех. — Я действительно настолько перегибаю палку? — Не то чтобы… Просто все слишком внезапно. Хотя и предсказуемо. Кавех возится на постели, пока не находит комфортное положение, подтянув колени к груди и устроившись на животе. Неестественность позы и ее странноватый вид ничуть не смущают — происходящее и так в некотором роде кажется абсурдом. — При этом все еще непривычно. Я ни с кем не встречался прям серьезно. Не в смысле, что относился к партнерам легкомысленно или что-то в духе. Просто ни разу не доходил до стадии «мы съезжаемся», только до знакомства с родителями. Хотя лучше бы не доходил. — Со мной ее точно придется пропустить, если тебя это успокоит, — осторожно улыбается Аль-Хайтам. Кавех закусывает край одеяла, чтобы сдержать дурацкий счастливый смех. Видимо, вместе с нервами расслабляются, выпрямляясь, и извилины. Эмоциональные скачки становятся уже чем-то привычным и даже приятным — очередным доказательством, что, несмотря на критические моменты, у них с Аль-Хайтамом все потрясающе. Было, есть и, возможно, будет — если позволить себе поверить в существование радужного альтернативного мира, где не действуют законы Вселенской всемирной фигни. — Люблю тебя, — внутренне отсмеявшись и поддавшись порыву, шепчет Кавех. Аль-Хайтам трогательно закусывает губу и опускает взгляд в ноты. Ему не нужно говорить ответное «люблю» или «а я тебя», эти фразы фантомно сопровождают каждую секунду, что они проводят вместе. И сейчас Кавех понимает — так было всегда, просто он не прислушивался. — Могу начинать? — уточняет Аль-Хайтам, занося пальцы над клавишами. — Пожалуйста. Можно написать идеальное с технической точки произведение, но оно не будет звучать гениально, если попадет в руки не к тому музыканту. Вивальди, Бетховен, Шопен, Шостакович в исполнении условных самоучек и студентов по-прежнему трогают, но потенциал композиций остается нераскрытым до конца. Противоположная ситуация — даже посредственная музыка превратится в шедевр при должном обращении. Потому что суть игры — в личном прочтении, налете эмоций. Именно этим руководствовался Кавех на каждом своем выступлении, будь то проходной зачет по предмету или концерт на радио. И именно такого подхода ему зачастую не хватало у других. Особенно, когда дело касалось написанных им произведений. Искусственно воссозданной в программе музыке не хватало жизни, а большинству знакомых — чувственности. Итог получался на крепкую четверку, но никак не на пятерку и уж тем более не на пятерку с плюсом. По крайней мере, так считал Кавех — у преподавателей и комментаторов в интернете было другое мнение. Впервые строгость к себе и своим работам не просыпается. Аль-Хайтам играет так, что музыка ощущается инородно — не в отрицательном смысле. Он присваивает ее себе, на ходу внося значительно-незначительные коррективы — замедляет и ускоряет темп, меняет отдельные ноты и продлевает или сокращает их звучание. Для общей композиции это небольшая проблема — если вносить такие изменения в фортепианную партию, придется переписывать и основную скрипичную. Впрочем, сейчас все не важно. Кавех забывает, как дышать, наблюдая за легкими и расслабленными взмахами рук, впитывая каждый извлекаемый из клавиш звук. Абсолютно не верит, что слышит собственное сочинение — слишком уж оно хорошо.  И так же не верит, что за инструментом сидит Аль-Хайтам — тот самый человек, который к любому произведению подходил с холодной расчетливостью и техничностью. В его манере игры было определенное очарование, но то, что Кавех слышит — не описать словами, это можно только почувствовать. — Однажды, еще в самом начале нашего знакомства, — говорит Кавех вместо банального восхищения, — мне хотелось сказать тебе одну вещь. Достаточно обидную. Хотя, если подумать, в той ссоре я частично ее озвучил — о твоей механичности. Складывалось впечатление, что ты играешь просто для того, чтобы играть. А сейчас, — он облизывает пересохшие губы, — это было так проникновенно. Вот, смотри! Кавех выпрастывает руку из-под одеяла и протягивает ее к Аль-Хайтаму. Предплечье покрывают мурашки, а пальцы мелко, но визуально заметно подрагивают, как после мощного выплеска адреналина. Аль-Хайтам отодвигает синтезатор, придвигается ближе на стуле и ловит его ладонь своей. — Однажды, еще в самом начале нашего знакомства, — он круговыми движениями потирает чужое запястье в месте переплетения вен, — ты сказал о том, что важно играть для кого-то. — Не помню такого! — гаркает Кавех. Прикосновения к тонкой коже слегка грубые, но от того не менее щекотные. — Ты многого не помнишь, — говорит Аль-Хайтам, и в его глазах можно рассмотреть намек на непонятную грусть. — А я — да. Не все, что ты говорил и говоришь, мне понятно. Но до меня наконец дошел смысл тех слов. Музыка действительно меняется, когда у нее есть не абстрактный, а реальный адресат. Наверное, именно поэтому «Чакона из Партиты №2» Баха получилась такой сильной. Она изначально была написана для одного конкретного человека. Кавех несильно тянет на себя, вынуждая Аль-Хайтама пересесть на кровать, и изворачивается так, чтобы устроить голову на его бедре. Трется о мягкую ткань домашних штанов, прикрыв глаза, и довольно урчит: — Так мило, что ты приводишь в пример скрипичное соло, а не какую-нибудь «Лунную сонату» Бетховена. Все-таки не врал, хвастаясь своими познаниями в истории музыки. — Ты о чем? — посмеивается Аль-Хайтам. — О, неужто не я один что-то забыл? — приоткрывает один глаз Кавех, хитро посматривая снизу вверх. — Спор о солирующем инструменте, в котором ты в итоге продул, хотя кичился экспертизой и даже предлагал подтянуть меня по предмету. — Запоминаешь только те моменты, которыми потом можно попрекать, — фыркает Аль-Хайтам. — Вообще-то, не только, — уязвленно бормочет Кавех, вновь зажмуриваясь и обиженно поджимая губы. Его аккуратно толкают в плечо, раскладывая спиной на кровати. Матрас по обе стороны от головы продавливается под чужими руками, в нем же сильнее утопает сам Кавех под чужим весом. Аль-Хайтам нависает безобидной угрозой, трется кончиком носа о щеку и щекочет прерывистым дыханием, чем провоцирует новую волну мурашек. Кавех распахивает глаза, чтобы ослабить тактильное восприятие, и едва ли не растекается в невнятно хлюпающую лужу от увиденного. Он ловит тот самый трепетный момент, когда все в Аль-Хайтаме кричит о том, как сильно тому хочется поцеловать его. Чуть расфокусированный и мутный взгляд, расползающийся по лицу жар, расслабленные скулы и приоткрытые губы. Кавех с нажимом сглатывает ответное желание, когда Аль-Хайтам с ноткой игривости спрашивает: — Что еще ты помнишь? Под одеялом становится слишком жарко — от нереализованной потребности прижаться к мягким губам с привкусом мятной зубной пасты, жара чужого тела и собственного смущения. Кавех отводит взгляд в сторону, упираясь им в пустую стену, и неразборчиво тараторит: — Свидния, вно на крше, рптции у тбя дма, истрия прадитлей, пршлые вхдные. — Можно погромче и помедленнее? — подначивает Аль-Хайтам. Кончик языка болезненно верещит под давлением зубов на него. Кавех разжимает челюсти и проводит им по нёбу, смазывая неприятные ощущения. — Отстань, — только и выдавливает он. Поцелуй в висок — все равно что непрошеное извинение. Вроде приятно, а вроде до сих пор неловко. Аль-Хайтам откатывается в сторону, и наконец появляется возможность избавиться от мешающего одеяла. Дышать становится проще лишь на мгновение. — А знаешь, что в основном помню я? — раздается сбоку. — Какой ты несносный дурак. — Эй! Из ниоткуда берется скорость и точность реакций — подушка прилетает Аль-Хайтаму точно по лицу. Тот лишь взрывается хохотом и откидывает ее от себя. — О чем и говорю: ведешь себя как ребенок. — У меня есть еще три подушки. Одной из них я тебя задушу. — Тогда я буду преследовать тебя в ночных кошмарах. Хотя муки совести сведут тебя в могилу быстрее. — Это еще вопрос, что хуже — ты или моя совесть. — Вот это я на самом деле и запоминаю, — понижает градус Аль-Хайтам, сгребая Кавеха в объятия и прижимая к груди, словно обезвреживая разозленного кенгуру, готового лягнуть лапами. — Как ты смешно не злишься, тихо радуешься, одним взглядом восхищаешься чем-то, заботишься обо всех. Всякие мелочи. — Все-таки в могилу меня сведешь именно ты, — растрогавшись, тихо говорит Кавех.