соль-диез минор.

— Ты плохо на меня влияешь, — стонет Кавех в подушку. Приходится приподняться на локтях и перекатиться в изножье кровати, чтобы быть ближе — Аль-Хайтам говорит достаточно тихо, кроме того его голос перебивает музыка из колонки. Кавех утыкается носом в сложенные перед собой руки и бросает попытки что-либо расслышать. Взгляд вперивается в обнаженную спину, очерчивает прорезающиеся от движений лопатки, съезжает вниз по позвоночнику и теряется в поясничных ямочках над резинкой приспущенных штанов. Вот именно об этом влиянии и идет речь. Привычная спешная жизнь, полная бесконечных лишений и ранних подъемов, неожиданно оказывается в прошлом — очень далеком, судя по ощущениям. Каждые выходные теперь действительно выходные: сон до победного, поздние завтраки в постель, отсутствие работы, периодические отключения от реальности. Совсем как сейчас. — Ну так в чем? — Аль-Хайтам оборачивается, встречаясь с Кавехом глазами. По дрогнувшему уголку губ считывается: он уже знает ответ. — Я слишком размяк, — склонив голову и прижавшись щекой к предплечью, бурчит Кавех. — Чувствую себя розой под стеклянным колпаком. Ничего не делаю, но все идет своим чередом. А ведь раньше я не мог представить, что по субботам смогу валяться в постели до полудня. — И чем же ты занимался? — через плечо бросает вопрос Аль-Хайтам, продолжая разбираться с завтраком. — Ну-у-у, — тянет Кавех. Осознание своей зацикленности бьет под дых, становится даже неловко. Он сконфуженно лепечет: — Учился, работал, еще работал, снова работал, а потом учился. И иногда виделся с друзьями. Если не считать встречи в консерватории, то где-то раз в месяц? Ладно, наверное, два.  — Понятно, — только и произносит Аль-Хайтам. Рефлексии моментально заполняют образовавшуюся после закончившегося диалога тишину. Неужели Кавех действительно бездарно сливал в унитаз лучшие годы? Пока все устраивали личную жизнь, развлекались, банально познавали себя, он только и делал, что закапывался в работу и учебу. Не было почти ничего, что с ними не связано — спонтанные гиперфиксации для очистки мозгов и понижения уровня стресса не в счет, потому что им отводилось ночное время. Да и как комиксы, научпоп и прочее в том же духе сложно причислить к чему-то, что обычно называют полноценной жизнью. Чайльд бы точно покрутил пальцем у виска. — Давай съездим куда-нибудь? — обрывает очередную цепочку самобичеваний Аль-Хайтам. — Например? — лениво откликается Кавех, барахтаясь в одеяле и липких мыслях обо всем и ни о чем одновременно. — Не знаю. Может, у тебя есть любимое место? Не в Париже, естественно. — Блуа, — тут же выдает Кавех. Предвосхищая все вопросы, смущенно поясняет: — В последний раз я был пятнадцать лет назад. Интересно, работает ли еще кофейня у вокзала. И обновили ли драконьи головы на фасаде Дома магии — тогда они больше напоминали странных червей. И открывают ли уличный рынок на главной улице. — Готов ехать после завтрака? — С ума сошел? Уже полдень! Аль-Хайтам подходит к кровати, принося с собой насыщенный, бьющий по ноздрям и активирующий приток слюны аромат поджаренного бекона и яиц — при готовке, несмотря на работающую вытяжку, одежда все равно пропитывалась запахами еды. Он присаживается на корточки, отчего мышцы пресса проступают отчетливее. Что бы ни было сказано дальше, Кавех согласится со всем без пререканий. — Сегодня суббота. Поезд едет около двух с половиной часов. В Блуа снимем гостиницу. Вернемся завтра вечером. Кавех титаническими усилиями поднимает глаза выше. Ладони слабо ноют из-за впившихся в них ногтей. Сохранять хладнокровие действительно тяжело, но необходимо — пора прекратить поток односторонних вложений и хотя бы чуть-чуть выровнять чаши весов. — Это уже перебор, — жестко отклоняет предложение Кавех. — Мне нравится идея куда-то съездить, но не прямо сейчас. Слишком внезапно. И неправильно. — Почему? — вопросительно наклоняет голову Аль-Хайтам. — Ты ведь не такой, — абстрактно объясняет Кавех, валясь набок. Так скосить взгляд в неправильную сторону почти невозможно, если только не вывернуть себе шею. — Спонтанность? Да у тебя обычно все расписано наперед на сто шагов. Не нужно идти против привычек из-за меня. — Я планировал провести выходные с тобой. Никаких противоречий и, — Аль-Хайтам изображает кавычки, не дословно цитируя, — хождений против привычек. Да и мне кажется, что будет интересно заняться чем-то нетипичным для нас обоих. — Ты это после трагического рассказа о моем времяпрепровождении придумал? — кривится Кавех и толкает Аль-Хайтама в лоб указательным и средним пальцами. Тот ловит его руку и мажет сухими губами по тыльной стороне ладони. Слова вместе с дыханием обдают кожу жаром: — Даже если так, что плохого? Переживаешь из-за денег? Глупости. — Я так-то все еще торчу тебе обед. Помнишь? — Жду, — посмеивается Аль-Хайтам, прижимаясь щекой к многострадальной ладони. Кавеху нестерпимо хочется отдернуть ее: проскальзывает подозрение, что еще десяток секунд — и не придется препираться или придумывать отговорки. Он просто утянет Аль-Хайтама на кровать и никуда не отпустит, даже если на плите что-то загорится. — Есть контрпредложение, — прикусывает нижнюю губу Кавех. — Я весь внимание, — произносит Аль-Хайтам, так и не отпуская ладонь, наоборот, медленно потираясь о нее. — Хочешь познакомиться с моими друзьями? — на одном дыхании выпаливает Кавех. — С Сайно вы вроде как дружите, но с Тигнари ты не общался. Есть еще Чайльд и девчонки — Нилу и Коллеи. Иногда с нами зависает — буквально — их знакомая Лайла. Они давно уговаривают меня привести тебя как-нибудь с собой. Непонятно в какой момент лицо Аль-Хайтама едва уловимо меняется, словно каменеет, отчего мимика становится менее подвижной. И от него веет слабым, почти забытым холодом, от которого моментально леденеют ступни, покрываясь липкой испариной. Кавех едва не произносит сконфуженное «ладно, давай забудем», как Аль-Хайтам выдавливает: — Можно, — и накалившаяся атмосфера разряжается. — Правда? — неверяще уточняет Кавех, пристально вглядываясь в чужое лицо. — Если честно, я сам не уверен, что это хорошая идея. — Правда, — заверяет Аль-Хайтам и коротко чмокает его в нос. — Тогда напишу в чат, узнаю, свободен ли кто-то вечером или завтра. — И, понизив голос до минимума, добавляет: — Хотя ради такого все отменят свои планы.

***

— Говорил же, что это плохо кончится, — рассерженно шепчет Кавех, дернув Тигнари за локоть в сторону от стола, словно так их точно никто не услышит. — Ты преувеличиваешь, — отмахивается тот и только им понятными знаками указывает Сайно следующую цель. Кавех негромко рычит в стакан с коктейлем и параллельно осторожно посматривает над его кромкой, как разведчик из тайного укрытия, в сторону Аль-Хайтама, оценивая критичность обстановки. Нет, все действительно ужасно, никто ничего не преувеличивает. Не знакомые близко с Аль-Хайтамом люди наверняка принимают его поведение за банальные отстраненность и нервозность. Действительно, какая еще реакция может быть у очевидного интроверта, когда его пинком под зад скидывают прямиком в скопление людей, с которыми еще нужно как-то взаимодействовать. Но дело в другом — Кавех достаточно поднаторел, чтобы замечать мелочи, вопящие об истинных эмоциях Аль-Хайтам. Раздражение. Злость. Отвращение. Они сквозят в натянутых улыбках, опускающихся вниз уголках губ, опущенных бровях, прищуренном взгляде. Особенно — в нежелании даже мимолетно касаться кого-либо. Вместо приветственных рукопожатий — сухие кивки головой. Вместо похлопываний по плечу, чтобы привлечь внимание к игре — тычки кием в спину. Кавех чувствует себя меж двух огней. С одной стороны он сгорает со стыда и винит себя, с другой — зол и обижен. Отвешивает себе воображаемых оплеух за то, что вытащил Аль-Хайтама сильно за пределы его зоны комфорта, а после бережно растирает места ментальных ударов и строго наказывает вспомнить, что такое отношение к его друзьям — это тоже некрасиво. — Я почти тебя сделал! — кричит Сайно, с грохотом роняя кий на стол. — Тебе просто повезло, что Нилу вовремя зашла в комнату и сквозняк затормозил шар. Он бы упал в лузу, если бы дверь открылась секунд на пять позже! — Конечно-конечно, — елейно тянет Аль-Хайтам, начищая кий к следующей партии. — Проигрывать нужно с достоинством. — Требую реванша! — Только после финала. От сердца отлегает. Хорошо, что Сайно пришел — хоть один человек, с которым Аль-Хайтам общается относительно свободно. Интересно, а сначала они тоже были в контрах? Кавех не успевает развернуть мысли на этот счет, отвлекаясь на Чайльда. Тот подкрадывается сзади, хватая за плечи, и наклоняется, шепча в самое ухо: — Прости, но сейчас я смачно надеру задницу твоему парню. И потом ты скажешь мне за это спасибо. Его руки опускаются Кавеху на талию и с силой стискивают бока. По какой-то причине Чайльд продолжает открывать рот, но ни единого слова из него не вылетает, только дыхание колышет пряди у лица. — Начнем? — раздражение звенит в воздухе третьей октавой. — Конечно! — радостно восклицает Чайльд, повернувшись к Аль-Хайтаму.  И все равно не спешит брать в руки кий. Чайльд поправляет Кавеху челку, без спроса цепляет коктейльную трубочку, делая пару глотков из чужого стакана, и благодарственно чмокает в щеку. Небольшую комнатку бильярдного бара заполняет раздражением уже двух человек. Эмоциональный поток усмиряется, когда наконец приходит понимание, к чему был этот странный спектакль одного актера. Чайльду точно повезло, что собраться они решили не в тире или еще каком-нибудь месте, где есть оружие. Впрочем, наверное, Аль-Хайтам мог убить его и кием, и шаром для русского бильярда. По крайней мере, сейчас он, склонившийся над столом, выглядит как человек, способный и не на такое. Так не должно быть, но Кавеха заводит эта внезапная разъяренность. Просто потому что ее причина — не ненависть, как казалось ранее, а ревность. Самая что ни на есть чистая ревность, которую мастерски подстегнули, окончательно вытащив на поверхность. Откуда она — ноль мыслей. Почему она направлена на Чайльда — аналогично. И Кавех не хочет сейчас разбираться, он утопает в эгоистичном, нездоровом восторге. Его настолько любят, что ревнуют к другу. Невероятно. — Неплохой удар, — хмыкает Чайльд, когда один из шаров с первого удара отправляется в лузу. Его глаза загораются азартом. — Так стараешься. Еще интереснее тебя уделать. — Мы еще посмотрим, кто кого, — в тон ему бросает Аль-Хайтам. Кавех замирает под его тяжелым взглядом. Жар пульсирующей волной спускается вниз по телу. Черт, ненормально, что эта сомнительная схватка вызывает внутри настоящий пожар. Кавех подцепляет пару кубиков льда из коктейля и закидывает себе в рот — от них только немеет челюсть, по-прежнему горящая. — Кажется, — заискивающе говорит Тигнари, ничуть не стараясь быть тише, — ты в хороших руках. — Лучше и не скажешь, — соглашается обнимающий его Сайно. — Определенно, — поддакивает так же неожиданно подошедшая Нилу. — Ага, — вторит им Кавех, раскалывая на зубах подтаявший лед. Над столом не раздается и звука. Аль-Хайтам и Чайльд сосредоточенно то примеряются к удару, то следят за чужими движениями. Перебранку им заменяет стук шаров, отскакивающих от бортов и падающих в лузу. Очень похоже на музыкальную партию для двух противоборствующих инструментов. Мелодия близится к кульминации. Равный счет, последний шар на столе. Чайльд молчаливо подначивает — игриво толкает Кавеха бедром и мурлычет о промахе, который обязательно совершит Аль-Хайтам. Грязно играет и добивается своего — мимо. Его удар тоже не приносит победы. Шар катается по столу из угла в угол, снова и снова. Кавех от напряжения сгрызает в труху трубочку, не обращая внимания на хихиканья сбоку. Правая нога отбивает нервную чечетку, дополняя композицию тревожными нотами. Возможность заполучить выигрышное очко опять переходит к Аль-Хайтаму. Кавех подскакивает к нему и неуклюже касается руки. — Ты справишься, — произносит он одними губами, которыми после прижимается к щеке. Аль-Хайтам ловит его за шею и самоуверенно заявляет в поцелуй: — Разумеется. Кто-то — скорее всего, Сайно — громко присвистывает. Следом слышится умилительное сдавленное визжание Нилу. Вот она — дружеская поддержка. Их одобрение ощущается мощными поленьями, подкинутыми в неутихающий костер, плавящий внутренности. — Вперед, — подгоняет Кавех, стыдливо потирая рот ладонью. Мир не включает режим замедленной съемки — такое бывает только в фильмах. Решающий момент длится секунды. Кий проскальзывает по ложбинке между большим и указательным и влетает в биток. Тот бьет по шару — отскок по правильной траектории. Секунда — и комната взрывается победным галдежом. Громче всех улюлюкает Кавех. — Отличная игра, — чинно заключает Чайльд, сцепив пальцы в замок и вытянув руки перед собой. — Я бы повторил как-нибудь. Аль-Хайтам холодно угукает в ответ и окликивает Сайно: — Эй, стол свободен. — Пять минут. Надо проветриться. Вместе с Сайно уходит и Тигнари с Нилу. Повисает неловкое молчание. Кавех панически мечется взглядом между Аль-Хайтамом и Чайльдом. Первый стоически делает вид, что находится в комнате один. Второй, судя по гаденькой ухмылке, замышляет ужасное. — Хочу дать тебе один совет. Кавех с выпученными глазами отчаянно мотает головой. Чайльда не волнуют эти сигналы в космос. — Ты слишком очевидный, когда дело касается Кавеха. Подумай, не станет ли ему с тобой скучно.

***

Глухой звук удара по затылку разносится по помещению. Его слышно, несмотря на фоновую музыку, которую зачем-то включали в туалетах. Ладно в женских, но в мужских? Кавех цепляется за пустые отвлеченные размышления, чтобы унять зудящую на подкорке необходимость проораться. Чем только думал Чайльд, когда говорил Аль-Хайтаму такое? Этот вопрос Кавех ему и задает, после стиснув челюсти настолько сильно, что почудилось, будто от нескольких зубов откололись кусочки. Чайльд потирает место ушиба и разводит руками. — Я обеспечил тебе невероятный секс сегодня ночью, и это твоя благодарность? Нижнее левое веко мелко дергается. Единственное, что обеспечил Чайльд на сегодняшнюю ночь, — это неловко-злобное молчание, избавиться от которого, скорее всего, будет не так просто. Вид помрачневшего Аль-Хайтама, оставшегося в бильярдной комнате, до сих пор стоит перед глазами.  — Поблагодарил бы, остановись ты на тех дурацких заигрываниях, — шипит Кавех, недоброжелательно смотря исподлобья. Чертова разница в росте. — Хотя и за них не лишним будет накостылять. — Почему же? — невинно хлопает ресницами Чайльд. Обычно в такие моменты он напоминает щенка, которому можно простить что угодно, наверное, даже убийство. Но не сейчас. В приглушенном красноватом освещении его лицо — лукавая гримаса. — Понравилось же, как Аль-Хайтам смотрел на тебя? Даю руку на отсечение: штаны трещали по швам. Поверь, я знаю, каково это — ощущать, что тебя настолько хотят. Секундная вспышка боли в боку, как при долгом беге, к которому не был готов. Признания — в ненависти, любви, похоти, бессилии — себе даются проще, чем кому-то. То, с чем мысленно смирился, вдруг становится постыдным покаянием с непредвиденными последствиями. Кавех только-только начал стабилизироваться, как его снова заносит в турбулентную зону. Чайльд треплет его за щеку. Мысли перетряхивает, как лотерейные бочонки в барабане. Случайным перебором вытаскивается: — Такое нравится только извращенцам. — Да-да. И ты один из них. — Никто в здравом уме не попытается вызвать ревность у человека, которого он любит, — гнет свое Кавех. — Разумеется, — пропевает Чайльд. — Но ты ничего и не делал. Все я. — Потому что ты больной на голову. — Эх, прав был Тигнари. Ты такой зашоренный. Кавех недовольно цыкает и закатывает глаза. — Тебя он так же назвал. — С тех пор многое изменилось, — пожимает плечами Чайльд и облокачивается на раковину. — Например, я стал шире смотреть на отношения. Они бывают разными. Не только такими, как мы воображаем. И это нормально. Иногда даже слишком хорошо, чтобы быть правдой. Хотя поначалу может казаться стремным. В его словах словно есть второе дно. Не покидает ощущение, что цель Чайльда — не столько донести какую-то важную идею, сколько подтолкнуть к определенной теме, чтобы деликатно перевести стрелки на себя. Кавех неоднократно делал так с Тигнари, когда хотел, не вызывая раздражения, пожаловаться на жизнь или похвастаться чем-то, поэтому он уверен: все — от флирта перед игрой до этого разговора — построено на желании привлечь к себе внимание. — Выкладывай уже, — устало вздыхает Кавех. Чайльд корчит непонимающую мину. Бесит. — Дело ведь в Чжун Ли, так? — К чему ты клонишь? Он тут ни при чем. — Чайльд лохматит и без того вихрастые волосы пятерней. — И не пытайся сменить тему. Напоминаю: ты хотел устроить мне взбучку, а я подловил тебя на любопытных пристрастиях. Если нечем крыть, просто сознайся и отправляйся получать удовольствие дальше — за пять минут нашего отсутствия Аль-Хайтам уже сварился до нужной кондиции. — До готовности перегрызть тебе глотку и закопать на заднем дворе своего дома? — сардонически посмеивается Кавех. Он особенно выделяет первое слово: — Поверь, он был готов сделать это еще полчаса назад. — Ну и отлично! — хлопает в ладоши Чайльд. — Значит, самое время передать тебя ему в руки на любовное растерзание. — Оно меня сожрет, — бурчит Кавех, прикрыв рот руками. — Главное, чтобы кусал в правильных местах, а с остальными делал что-нибудь другое, — подмигивает Чайльд и по-отечески хлопает по плечу, будто благословляя на самые крамольные непотребства. — Если отбросить шутки, то вот тебе совет. Кавех сводит брови к переносице, напрягаясь. — Отпусти и забудь. — Ты только что процитировал песню из детского мультика? — опешив, произносит Кавех. — Ага, — кивает Чайльд. — То, что я сказал Аль-Хайтаму, касается и тебя. Дай угадаю: считаешь, что смертельно виноват перед ним из-за случившегося? — Не дожидаясь ответа, он продолжает: — Перестань трястись за все. Во-первых, ты не сделал ничего плохого. Во-вторых, Аль-Хайтам тебя любит, это видно невооруженным глазом. Никто не нанес непоправимый ущерб его чувствам, даже наоборот — их немного подстегнули. Так что отпусти и забудь. Ха, было бы это так просто. Кавех поддерживает напряженное молчание Аль-Хайтама по пути домой. Пассажирское сиденье ощущается горячими углями под задницей. Как ни повернись, некомфортно. Благо терпеть не так уж долго — на машине дорога занимает около десяти минут. Правда, относительность времени не на стороне Кавеха. Понуро опустив голову, он дожидается, пока Аль-Хайтам проверит дверцы и пройдет вперед, чтобы уныло побрести следом. План летит к чертям, едва закрывается дверь подъезда. Отбросив осторожность, которая то есть, то нет, Аль-Хайтам разворачивается на каблуках и сжимает Кавеха в объятиях. — Что происходит?.. Аль-Хайтам молчит, упершись лбом в чужое плечо. Зато его дыхание, прерывистое и тяжелое, говорит о многом. Поэтому Кавех задает вопрос, который возник еще тогда, в баре. — Почему тебя так напрягает Чайльд? — Не коси под дурака, Кавех. — Я серьезно. Объятия становятся крепче, будто разожми их — и Кавех рассыплется песком, который больше не собрать. Никто и никогда не цеплялся так за него, а вот он — частенько. Одновременно и больно, и приятно. Кавех обхватывает лицо Аль-Хайтама ладонями и отодвигает от себя, чтобы посмотреть в него. Да, вот оно — беззащитно-детское выражение, которое неоднократно мелькало в отражении зеркала общажной душевой. — Прекрасно ведь знаешь, — Аль-Хайтам отворачивается, — что я приревновал. — Но мы же с Чайльдом просто друзья. И у него есть Чжун Ли, тот самый, с кем ты его собственноручно свел, — напоминает Кавех. — Все так. Просто на днях вспомнил кое-что. Впрочем, не важно. Глупо вышло. — Погоди. Что вспомнил? — Пошли домой. — И там ты мне расскажешь? — Давай быстрее. Аль-Хайтам перехватывает запястье и тянет Кавеха за собой вверх по лестнице, не встречая и толики сопротивления. Он сбегает от ответа, словно не понимая — разговор не закончен. Кавех не слезет с него до тех пор, пока не докопается до истинных причин. Как минимум, ему любопытно, что могло произойти — сегодня они впервые оказались втроем в одном помещении, но не заладилось все с первой же секунды. — Завтра, — обрубает Аль-Хайтам, едва переступив порог. — Я устал. Социальные взаимодействия выматывают. Кавех глотает слова вперемешку с обидой — на удивление не только на себя, но и на Аль-Хайтама. А как же проговаривание проблем и их решение? Одна уже не просто маячит на горизонте, она готова разорваться бомбой посреди квартиры, если ее не нейтрализовать сейчас. Но, кажется, волнует это только Кавеха, который сдерживает порыв разбросаться колкостями и мелочно, хлопнув дверью, убраться восвояси. — Как скажешь, — тихо произносит он, зависая у вешалки для верхней одежды. Тело чудится неподъемным, а куртка — еще тяжелее. Кавех смотрит в пол, с сожалением отмечая, что в довесок нужно разобраться с обувью. Жаль, нельзя устроиться прямо здесь, на коврике у порога, так не пришлось бы раздеваться. — Я собираюсь спать. Выключишь свет? — В душ не пойдешь? — Поменяем завтра постельное белье. — Как скажешь. Нет, жалок не твердый, неудобный пол, на котором не поспишь, а сам Кавех. Действительно, спасибо Чайльду за невероятный секс — мозги выебаны полностью. И это не конец — впереди долгая бессонная ночь. Аль-Хайтам сбоку, повернувшись спиной, словно умер: во сне его дыхание замедляется, становится тише — почувствуешь только по движению грудной клетки и живота, если обнимешь. Кавех прижимается к нему всем телом, вжавшись носом между лопатками — на большее не решается. Горечь обиды меркнет на фоне кислого привкуса вины непонятно за что. — Не забивай голову глупостями, — подает голос Аль-Хайтам, перекидывая через себя руку Кавеха и переплетая с ним пальцы. — У нас все в порядке. — Не думаю, — тихо шепчет Кавех. — Иди сюда. Аль-Хайтам укладывается на спину и подтягивает Кавеха, помогая устроиться у себя на плече. Их руки неразрывно держат друг друга. Под ухом раздаются приглушенные отголоски сердечного ритма. Не привыкшие к темноте глаза обретают ненужную четкость зрения. Кавех жмурится, обращаясь в слух, льнет к Аль-Хайтаму, для верности зарываясь лицом в ложбинку между плечом и подушкой. — Сразу скажу: я тебе доверяю. Но, — как и положено в таких случаях, говорит Аль-Хайтам, — есть причины сомневаться в Чайльде. Кавех не уточняет, дает возможность высказаться. Хотя трудно не перебивать, когда кто-то несет полнейший вздор. — Однажды я видел, как вы целовались. Зрелище не из приятных, теперь так особенно отвратительное. Понимаю, это глупо, — повторяется Аль-Хайтам. — Почти у всех есть бывшие, нет смысла ревновать. И я не ревную тебя ни к кому, кроме Чайльда. Наверное, потому что он был твоим кем-то и все еще находится рядом с тобой. Не могу не воспринимать его как угрозу. В каких бы отношениях он ни был с Чжун Ли сейчас… Это ничего не гарантирует. Люди сходятся и расходятся, строят новое или возвращаются к старому. Когда он касался тебя, только и думал о том, что еще вы делали раньше. Хотелось забрать тебя и запретить с ним видеться. А потом он сказал про очевидность, и стало… Беспокойно? Вдруг ты решишь, что я гиперконтролирующий тип. Кавеха крупно трясет, грудная клетка буквально ходит ходуном. От рвущегося наружу смеха. — Дурак, — сипит Кавех, закусив губу. — Уверен, что видел нас? Может, приснилось? Мы с Чайльдом никогда не были кем-то бóльшим, чем друзья. Нет, как-то раз мы притворялись парочкой, чтобы отшить некоторых персонажей, но даже тогда не заходили дальше безобидной фигни вроде объятий. Ты точно что-то путаешь. — Нет, — наотрез отказывается принимать действительность Аль-Хайтам. Его хватка на ладони усиливается, отчего можно прочувствовать все сухожилия и хрящи. — К сожалению. — Еще чуть-чуть — и сломаешь, — предупреждает Кавех. Руку отпускают в ту же секунду, позволяя провернуть обезоруживающий прием. Аль-Хайтам резко выдыхает под тяжестью забравшегося на него тела. Кавех распластывается на груди и разводит колени в стороны, упираясь ими в матрас для равновесия. Он обнимает Аль-Хайтама за шею и прижимается лбом ко лбу. Из-за близкого расстояния ничего не рассмотреть, но это и не нужно. В планах Кавеха совершенно другое. — Покажи, что мы с ним делали, — просит он. — Издеваешься? — фыркает Аль-Хайтам. — Ни в коем случае. Просто не помню, чтобы целовался с лучшим другом. И раз обычная память не работает, стоит попробовать подключить мышечную. Поэтому целуй. — Ты даже не спросил, когда и где я вас видел, — Аль-Хайтам звучит чуть мягче, с намеком на смех. Постепенно расслабляется. — Подсказки лучше не придумать. — Тш, — шикает Кавех. — Не спорь и целуй. Рот приоткрывается в сдавленном ойканье от напора, с которым Аль-Хайтам ринулся навстречу губам. Непривычно, словно и правда поцелуй с другим человеком — абсолютно незнакомым. Как и ожидалось, озарения не происходит. Как будто могло быть иначе. Кавех готов поклясться на сборнике сочинений Шнитке, что никогда в жизни не занимался ничем предосудительным с Чайльдом. — Ну как? — с легкой издевкой хмыкает Аль-Хайтам. — Ничего, — ровно отвечает Кавех. — Хочешь повторить? — Да. Только веди себя как обычно. Обычно — все плавно, нежно. Даже в моменты, когда они оба сгорали от желания и торопились, поцелуи казались медленными. Словно каждый раз они заново изучали друг друга. Как сейчас. Кавех смаковал вкус общей обиды на губах, слизывал кончиком языка с нёба вязкий страх одиночества и брошенности и надеялся, что опыт не повторится. — Вердикт? — Кажется, что-то припоминаю. Кавех чувствует, как Аль-Хайтам под ним напрягается. — Огромное количество поцелуев, — он еле шевелит губами, растягивает слова в предложении для пущего эффекта, — с тобой. И больше никем.

***

К утру подозрения в сомнительных поступках Кавеха развеиваются окончательно — будто и не было гнетущего молчания, взаимных обид и странных разговоров об искусственных воспоминаниях. Аль-Хайтам за обеденным столом с прилежным усердием сверяет ноты двух партий, периодически чиркая карандашом в фортепианной. Кавех с любопытством поглядывает ему через плечо каждый раз, когда круг по квартире приводит его к кухонной зоне. Старается не мешать, как и обещал, и вроде у него даже получается, если судить по отсутствию тяжелых вздохов и просьб прекратить подсматривать. — Готово, — через какое-то время оповещает Аль-Хайтам, постукивая листами по столешнице и равняя стопку, после чего протягивает ее Кавеху. Тот с досрочным восторгом хватает партии и несется к брошенному на кровати ноутбуку, чтобы забить правки в файл с симфонией и проверить звучание. Он спешно настукивает по тачпаду и клавиатуре, заменяя ноты, и подключает наушники — качество лучше, чем у встроенных динамиков. Идеальная цифровая версия — не гарант такого же идеального живого исполнения. Однако Кавех уверен: вместе они сделали что-то прекрасное, точнее, сделают — остается еще незначительно скорректировать скрипку и, возможно, повторно пройтись по обоим инструментам после первой репетиции. — Хочешь послушать? — предлагает Кавех, на что Аль-Хайтам сводит большой и указательный пальцы вместе, видимо, вышло слишком громко — внешнее шумоподавление у одолженных наушников потрясающее. Он снимает их, чтобы продолжить: — Прости. Еще не привык.  — Бывает, — отмахивается Аль-Хайтам. Залезает на кровать и забирает наушники, устраиваясь удобнее перед прослушиванием. Хотя сложно назвать удобной скрюченную позу, которую он принимает, умостившись под боком и уложив подбородок на чужое плечо. — Включай. Кавех отматывает бегунок в начало дорожки и жмет кнопку воспроизведения. Таймер резво отсчитывает миллисекунды, те превращаются в секунды, а затем и в минуты. Классическая длина симфонии — около десяти-пятнадцати. На сцене — это один миг между выходом и возвращением за кулисы. Сейчас — целая вечность в ожидании похвалы. Она же должна быть?.. По лицу Аль-Хайтама и не скажешь, нравится ему или нет. — Достойно, — сухо заключает он, стягивая наушники и отбрасывая их на одеяло. — И только? — разочарованно вопрошает Кавех, невидящим взглядом буравя экран. — Достойно того, чтобы это услышала не только комиссия в консерватории, — ехидно произносит Аль-Хайтам. Кавех глупо прыскает в кулак — месть за прошлую ночь не заставила себя ждать. — Скучал по тебе-засранцу, — с нежностью говорит он. — Версия «влюбленный школьник» тоже хороша, но не сравнится с этой. Наверное, я немного мазохист. — Отличные новости. — Аль-Хайтам осторожно отставляет ноутбук с коленей на кровать и занимает его место, укладываясь затылком на ноги. Безмятежная улыбка ложится на губы: — Можно больше не притворяться, что я весь из себя хороший. Это утомительно. — Значит, больше никаких свиданий? — подыгрывает Кавех, изображая вселенскую трагедию. — И завтраков в постель? — О, точно без последнего. Ненавижу рано вставать. Настоящее мучение вытаскивать себя из теплой постели, когда нет и девяти часов. Особенно, когда рядом лежишь ты. Потом еще надо думать, что приготовить. Выбрать произведение для концерта проще, чем рецепт. И музыку, в отличие от еды, нельзя спалить на плите. В общем, все, больше никаких завтраков, так и знай.  — Бьешь, не жалея, — мучительно стонет Кавех, еле сдерживая настоящие эмоции. — Я не выдержу такого обращения. Срочно расстаемся. — Здесь я должен сказать что-то вроде: «Да кому ты такой нужен, кроме меня», верно? — уточняет Аль-Хайтам, поворачиваясь набок и просовывая руку под чужое бедро, чтобы обнять. — Или как обычно говорят деспоты и тираны? — Именно так, — Кавех сдается и заливисто смеется. Аль-Хайтам ластится, притираясь щекой и крепче обхватывая ногу. Температура между бедрами разогревается до предельных значений, когда ребро ладони мимолетом проскальзывает по паховой складке. Мозг вспыхивает перевозбуждением. Кавех мягко оглаживает челюсть Аль-Хайтама кончиками пальцев и давит указательным на нижнюю губу.  Запускается цепная реакция. Две фаланги втягивают в рот: горячо, влажно и гладко — только язык чуть бархатистый, едва заметно шершавый. Слюна нитью тянется от губ, когда Кавех, спохватившись, отдергивает руку. Заинтересованность, отпечатанная на голубовато-зеленых радужках, подсказывает не торопиться. — Ходил утром в душ? Вопрос с двойным дном, найти которое не составляет труда. Каждый в комнате знает, к чему все идет. Кавех пожевывает липкий от слюны палец и неопределенно кивает — «да» на основной вопрос и «нет» на оставшийся между строк. Настроение на продолжение улетучивается. С Аль-Хайтамом хорошо, но моральной подготовки к повторению фееричного провала, которому едва стукнула неделя, не хватает. — Хочу попробовать кое-что. Резинка натянутого нижнего белья врезается в кожу. Кавех издает звук, достойный шифрованных партий Пендерецкого — не фальцет, не визг, не верещание. Та мифическая реакция, которую подразумевают, используя в сообщениях табун восклицательных знаков. — Приподнимись, — спокойно командует Аль-Хайтам, дергая неподдающуюся ткань ниже. Кавех по указке подкидывает бедра над постелью, помогая себя раздеть, хотя голос разума тревожной сиреной диктует сохранять спокойствие и не двигаться. Хочется ли, чтобы Аль-Хайтам оказался между его ног и взял в рот? Безусловно. Готов ли Кавех к этому? Однозначно нет. Это как смотреть фетишистское порно и фантазировать о схожем опыте. Заводит, помогает быстрее дойти до разрядки, подталкивает реализовать фантазии, а потом — топит в жгучем стыде. Точно ли нормально хотеть такого? Не покажешься ли полным придурком в процессе? Не смеются ли над тобой в мыслях? Не то чтобы минет был чем-то позорным и нетривиальным, просто… Это Аль-Хайтам. Между его ног. Держит его член. Собирается отсосать. Сен-Санс сохрани! — Тебе удобно? Кавех прижимает обе ладони ко рту — глупость сморозил. Губы Аль-Хайтама так близко, что выдох от смешка щекочет тонкую кожу. Пальцы на ногах поджимаются от предвкушения. Очередной конфликт разумного и неразумного: тело рвется к ласке, а сознание противится. — Более чем, не переживай, — произносит Аль-Хайтам. Он на пробу проводит сомкнутой в кольцо ладонью по члену, неотрывно следя за движением. — Я не очень в этом хорош, как можно понять. Направляй меня, ладно? Веки словно склеиваются, не давая закрыть глаза, а в голове не остается ничего — только блаженная пустота. Единственное, что доступно Кавеху, — спутанный комок чувств, который не поддается разделению. Восторг, счастье, любовь, возбуждение — бесконечно ощущение чего-то нетелесного. Все физическое отсекается: плотно сжатые губы под головкой, скольжение кончика языка вокруг щелки уретры, стекающая по стволу и оголенным бедрам слюна — мозг фиксирует все, но не придает значения. Удовольствие проистекает из факта, кто сейчас с ним. Аль-Хайтам с нажимом лижет вверх-вниз по уздечке — беспроигрышный вид стимуляции, когда хочешь довести себя или партнера до оргазма. Но, очевидно, не сегодня. Иногда случается — забываешь, как дышать. Автопилот недоступен, вентиляция легких переходит на ручное управление. Приходится натужно вспоминать, как себя ведут мышцы при вдохе и выдохе, напрягать их, контролировать количество воздуха и молиться, чтобы все поскорее вернулось на круги своя. Кавех переживает то же самое — с той лишь поправкой, что дело не в дыхании, а в достижении оргазма. И, наверное, ему не так уж и важно вспомнить, как это должно ощущаться. Не сейчас, когда Аль-Хайтам приноравливается и лениво двигает головой, вбирая член до середины ствола. Кавех растворяется в моменте, отпустив стыд, смущение и прочие ментальные зажимы. — Зря начал, да? — Аль-Хайтам приподнимается на локте, продолжая плавно надрачивать влажный член. Уголки его рта покраснели от долгого натяжения. Кавех осторожно касается их, прежде чем утереть сырой подбородок и кое-как выдавить из себя необходимое «нет». Еще ни разу в отрицание он не вкладывал столько смыслов. — Иди сюда, — зовет он, почти затаскивая Аль-Хайтама сверху. Поцелуй на вкус терпкий, по ощущению — вязкий. Колени потеют в сбитых до середины бедра штанах, поэтому от одежды — не без определенных усилий и абсолютно всей — они избавляются. Разберут ворох потом, если, конечно, до завтрашнего дня им что-то понадобится. Вероятность — крайне мала. — Совсем как в наш первый раз, да? — сбивчиво лепечет Кавех, обхватывая ладонью оба члена. Аль-Хайтам ухмыляется: — Тогда было иначе. Имеет ли он в виду, что инициатором секса был Кавех или что у него самого прибавилось опыта — без разницы. Это бесполезные детали, разбирать которые сейчас неуместно. Они хаотично вбиваются в один кулак, каждый в своем темпе, без оглядки на другого. Слюна высыхает, предъэякулята не хватает, и трение приносит удовольствие пополам с саднящей болью. Да, Кавех определенно самую капельку мазохист, потому что даже так ему слишком хорошо, чтобы останавливаться. — Можно кончить на тебя? — скорее просит, чем спрашивает Аль-Хайтам. — Да. Да-да-да, пожалуйста, — заполошно разрешает Кавех, наконец, чувствуя приближение оргазма. Низ его живота усеивают беспорядочные капли спермы. Аль-Хайтам со странным благоговением размазывает их, втирает в кожу, словно проводит одному ему известный ритуал. Ощущается неловко. — Это был примирительный секс? — нервно хихикает Кавех, разбавляя молчание. — Называй, как хочешь, — хмурится Аль-Хайтам, оглаживая уже подсохшую белесую корочку, как бы финально закрепляя результат своего обряда. — Необычный опыт, — зачем-то делится Кавех и распластывается звездой на кровати, когда Аль-Хайтам освобождает его от своего веса. — Знаешь, все чаще кажется, что у меня на самом деле никогда не было отношений. Как будто с тобой все происходит впервые.  — Это хорошо или плохо? — заинтересованно смотрит Аль-Хайтам. — Лучше не бывает. — Мне тоже нравится. Кавех счастливо бодает его лбом в плечо. — Я тебе немного соврал. Будет еще лучше, если ты принесешь мне влажные салфетки или мокрое полотенце. Все чешется теперь.