соль-диез минор.

Раскачиваться на эмоциональных качелях входит в привычку. Кавех не жалуется, потому что это захватывающе. Он буквально живет от сообщения до сообщения, от встречи до встречи, с ветерком пролетая от одного пика восторга до другого. А между — разбирается с ворохом обязательств по учебе, работе и жизни. По крайней мере, пытается разбираться — сложно оценить, насколько хорошо получается. Проблем не прибавляется и не убавляется, наверное, это своего рода стабильность, о которой многие мечтают. Кавех захлопывает папку с нотами к ближайшему зачету. За окном во всю палит позднее майское солнце. Вроде еще вчера был февраль, но вот уже весна подходит к концу. Неделя с хвостиком — и начнется лето. Выпускные экзамены, репетиции к выступлению в Австрии, поиски нового жилья, празднование дня рождения. Черт! Они с Аль-Хайтамом встречаются почти два месяца, но выяснить, когда у того день рождения, ни разу не приходило в голову. Кавех бесцельно листает календарь на телефоне, прикидывая, когда он может быть. Зимой, весной, летом, осенью? И по знаку зодиака не определить — Кавех не знает, какой у Аль-Хайтама, да и не особо сечет в астрологии, чтобы сделать хоть сколь удачное предположение. Интуитивно кажется, что нужная дата все же где-то зимой. Ну, есть что-то общее между характером Аль-Хайтама и ощущениями от зимы. Но, конечно, некрасиво получится, если предположение верное и день рождения был в феврале. Стоит срочно узнать. Кавех так и пишет в сообщении. В лоб, без преамбул и прелюдий — их диалог давно превратился в бесконечный поток случайных вопросов, новостей, просьб и стикеров, лишь изредка могли проскочить пожелания доброго утра или спокойной ночи. От: Аль-Хайтам 11 февраля. М-да, результат удручающий. Не нужно смотреть в календарь, чтобы понять — к тому моменту они уже общались. Да, не находились в близких отношениях, но все же. Можно было бы мимолетом намекнуть, тем более что в этом году 11 февраля выпало на субботу, а в пятницу они репетировали. Очевидно, Кавех слишком тянет с ответом — следом прилетает новое сообщение. От: Аль-Хайтам Не переживай, я обычно не праздную. От: Кавех Шутишь. От: Аль-Хайтам Не вижу смысла.  От: Кавех Нет, так не пойдет. В эти выходные готовься к лучшему дню рождения в своей жизни. Плевать, что он был три месяца назад. От: Аль-Хайтам Не надо. От: Кавех Я сказал готовься. Возражения не принимаются. Если так проще, считай, что это очередное свидание. От: Аль-Хайтам Давай хотя бы без подарка. От: Кавех Я подумаю (нет). От: Аль-Хайтам По-хорошему же попросил. От: Кавех Ты не использовал волшебное слово. Даю подсказку: оно начинается на букву «п». От: Аль-Хайтам Не знаю таких. От: Кавех Вот и все. Без подарка не уйдешь. С чувством частично выполненного долга Кавех закрывает диалог, напоследок отправив стикер с недовольным котом, которого заключили в объятия — показалось, что как-то так они бы с Аль-Хайтамом и выглядели, если бы диалог шел не в онлайне. Теперь остается только разобраться с планом празднования. Как всегда запоздало приходит осознание, что на плечи падает непомерная ноша. Устраивать сюрпризы не так уж сложно, если знаешь человека, но есть нюанс — этот человек находится с тобой в одной весовой категории. Что может понравиться человеку, который вырос с серебряной ложкой в заднице? А главное, что из этого может позволить себе Кавех? Решение одно — брать неожиданностью. Не сказать, что Аль-Хайтам далек от, если грубо выражаться, жизни простолюдинов. Однако наверняка есть вещи, которые ему не знакомы. По-другому и быть не может, иначе создатели комедий девяностых с тропом «принц и нищий» должны гореть в аду за массовый обман. Плюс ко всему, Аль-Хайтам, судя по его словам, в принципе никогда не праздновал день рождения. По крайней мере, в осознанном возрасте точно. Хотя и в детстве, скорее всего, он был лишен подарков и прочего — рассказы о его родителях намекают, что такой расклад более чем возможен. Значит, пространство для маневра все еще есть, решает Кавех. Он решительно сжимает кулаки и внутренне подбадривает себя, открывая на ноутбуке одновременно «гугл» и чаты со своими главными советниками — Чайльдом и Тигнари. Вчетвером они ведь справятся, верно? Ха-ха. Пожалуй, подключить к обсуждению идей друзей было одним из тех идиотских решений, о которых сожалеешь в первые же минуты. Чайльд разыгрывает карту дурака и сыплет дурацкими предложениями в духе: «Зачем что-то дарить? Аль-Хайтам уже получил лучший подарок — тебя. Просто обнови упаковку и преподнеси себя заново». А Тигнари пускается в долгие пространные размышления, как он организовал праздник для своей второй половинки. Пользы в этом, разумеется, чуть больше — необходимо только переложить его логику на собственную ситуацию, заменив Сайно на Аль-Хайтама. Выходит со скрипом. Вскрывается, что за время отношений Кавех многое не узнал — не только дату дня рождения Аль-Хайтама. Ни его любимый цвет, ни любимое место, ни любимое блюдо — ничего того самого незначительно-важного, на что обычно опираются, готовя сюрпризы. Как после такого он вообще может называться парнем Аль-Хайтама. Разве что очень плохим и невнимательным парнем. Неиронично хочется нагуглить детскую анкету вроде тех, что дают ученикам в классах дошкольной подготовки для знакомства, и отправить Аль-Хайтаму, чтобы тот заполнил ее и подсказал направление мыслей. Но поступи Кавех так, тут же расписался в собственной непригодности. Он оглядывает комнату и выхватывает взглядом тетрадку с карандашом. Было что-то успокаивающее в том, чтобы составлять списки — любые — от руки, а не в цифре, даже если потом не нужно вычеркивать пункты. Кавех старательно выводит заголовок: «Что нравится Аль-Хайтаму». Ехидный голос Чайльда в голове подсказывает первый ответ: «Ты». Естественно, Кавех его не записывает. Вместо этого на бумаге появляется другое. Пендерецкий, фильмы с любопытным музыкальным сопровождением, домашняя еда, все виды кофе, вино, отсутствие людей — каждая мелочь, хоть раз всплывавшая в разговорах или замеченная в поведении. Пункты множатся на листе в геометрической прогрессии. Не успевает Кавех записать один, как придумывается пара-тройка новых. Не такой уж он и безалаберный в отношении Аль-Хайтама. Стоило немного напрячь мозги — и вот перед ним деконструированный образ, с очевидными и неочевидными предпочтениями. Кавех проверяет погоду на выходные — прошлый опыт научил — и довольно улыбается в монитор. В ночь с пятницы на субботу дождь, значит, с утра будет туманно, а днем обещают солнце. Идеальный антураж для его задумки.

***

  На небольшой площади перед базиликой Сакре-Кёр ни души — как и положено в серое раннее утро. Ремни на лошадках детской карусели тоскливо хлопают на ветру. Ближайшие кафе смотрят темными окнами на улицу. Кавех достает из рюкзака термос и протягивает Аль-Хайтаму. — Кофе. — Мы завтракали полчаса назад, — скептически косится Аль-Хайтам, глубже засовывая руки в карманы пальто. — И? Руки погреешь. Давай-давай, — подгоняет Кавех. Аль-Хайтам театрально вздыхает, но принимает термос. Его продрогшие на холоде ладони краснеют сильнее, когда обхватывают горячий металл. По возвращении домой нужно будет нанести крем, чтобы кожа не потрескалась. — Доволен? — Более чем, — говорит Кавех. — Что дальше? Зачем мы здесь? Кассы ведь еще не работают. — В этом и суть! — счастливо улыбается Кавех и стучит себе по виску пальцем. — Так нам никто не помешает. Аль-Хайтам подозрительно щурится. Он оглядывается назад, на здание базилики, и замирает в полоборота, излучая мощную ауру недовольства. — Только не говори… — Да, мы пройдем без билетов, — не давая закончить, отбивается Кавех. — Нет, ты не станешь героем заголовков «Сын богатеньких родителей вероломно проник на купол Сакре-Кёра, пожадничав шесть евро на билет». План надежный, как швейцарские часы. Я уже проворачивал подобное. Причем не один, а с родителями. Как видишь, никаких последствий не было. Не переживай. — Кави, — поразительно, как много можно сказать, использовав лишь одно имя. — Давай просто подождем открытия. Все равно мы будем первыми в очереди. Да и в такую погоду вряд ли весь Париж горит желанием подниматься на смотровую площадку. — Нет, — жестко рубит Кавех и настаивает на своем. — Мы пойдем сейчас. Просто доверься мне один раз? Пожалуйста? — Если нас поймают, то вся ответственность на тебе, — показательно кривится Аль-Хайтам.  Конечно, он не скинет с себя вину, Кавех в этом уверен. Припугивает для вида, надеясь отговорить от правонарушения. Подумаешь, от недостачи в двенадцать евро Сакре-Кёр не загнется. — О, так я и сделаю, — отчаянно кивает Кавех. — Скажу, что накачал тебя наркотиками, приволок в восемь утра на другой конец города, варварски протащил через турникеты и пронес на спине по всем лестницам. — Ла-адно, — сдается Аль-Хайтам. Кавех радостно хлопает себя по щекам и хватает его за руку, утягивая в сторону выхода со смотровой площадки сбоку базилики. Этот великий преступный метод проникновения в здание был действительно найден с родителями — абсолютно случайно и в такой же холодный пустынный день. Тогда они жили не в Париже, но периодически приезжали в столицу — гуляли по городу, как туристы, посещали главные достопримечательности и постоянно спешили, чтобы за один день охватить как можно больше мест, словно другой возможности увидеть условную «Джоконду» больше не представится. Кавех помнит тот день, как вчерашний. Ранний подъем, серое небо, проливающееся мерзкой мелкой моросью, брызги луж под ногами и пробирающийся под куртку и свитер по-зимнему колючий ветер. До открытия касс еще час, но нужно ведь быстрее-быстрее-быстрее. Лукавая улыбка папы, указывающего на турникеты на выходе — такие же, как в метро, с распахивающимся дверцами. Опасения мамы и ее же согласие на авантюру. Собственный задор — вау, мы совершаем что-то запретное, главное не попасться. Разница сейчас лишь в том, о чем упомянул Аль-Хайтам — больше нет взрослых, которые возьмут на себя ответственность. Оттого адреналина выплескивается больше, чем в детстве. — Ну и каково чувствовать себя бесстрашным засранцем? — Кавех останавливается на лестнице и поворачивается к Аль-Хайтаму, приобнимая его за шею. Из-за разницы в росте — спасибо ступеням — ощущается это по-новому приятно. — Нравится? — Нет, — признается он. — Думаю о том, что ты сошел с ума и что нам стоит сейчас же уйти, а не подниматься выше. — Просил же не переживать, — удрученно произносит Кавех. Коротко чмокает в щеку и снова перехватывает руку, будто в предупредительно попытке не дать сбежать. — И давай договоримся. Если ты не поменяешь свое мнение, когда мы поднимемся, то я сделаю все, что попросишь. — Так хочешь сдаться мне в добровольное рабство? — хмыкает Аль-Хайтам, подталкивая Кавеха двигаться дальше. — В этот раз я уверен, что не проиграю, — улыбается Кавех. — Не забывай, что я могу соврать, — хитро щерится Аль-Хайтам, подстраиваясь под чужой ритм и ловко преодолевая ступень за ступенью. — Только не мне. — Твоя правда. Подгоняемые страхом быть пойманными, они добираются до площадки в рекордное время. О том, насколько длинным был пройденный путь, говорит только тянущая боль в мышцах ног. Кавех растирает икры, тяжело кряхтя, и искренне завидует Аль-Хайтаму — его шаг такой же ровный и легкий, как и прежде. Видимо, спорт в жизни необходим. Несправедливо. — Держи. Аль-Хайтам отклоняется назад, придерживая за металлические перила, и хмурится. — Ты привел меня сюда послушать музыку? — Ага, — бесхитростно отвечает Кавех, вставляя свой наушник и открывая приложение стриминга с заранее заготовленным плейлистом. — Сейчас все поймешь. Унылый туманный пейзаж сонного Парижа наполняется звуками. Шорохи и дребезжания, похожие на работающие в пустынном здании лампы. Перезвоны бар чаймса, напоминающие звук колокольчиков над дверями магазинов и кафе, когда заходят посетители. Натужное верещание и размазанный вой скрипичных струн. Металлические удары, как если бить прутом по металлическим решеткам забора. Родной город становится декорациями напряженного триллера, сюжет которого каждый придумывает себе сам. Они стоят с Аль-Хайтамом, соприкасаясь плечами. И мыслями они тоже близко. Кавех не представляет, как разложена музыка на ноты, не пытается вычленить инструментальные партии. Он тонет в музыке, в которой за отсутствием истории кроется великое множество смыслов. Наверное, это Аль-Хайтаму и нравится в Пендерецком. Его произведения в основном не имеют личности. В них нет единой эмоции, которую строго отыгрывают. Они пустые, но в то же время полные. Когда трек заканчивается и Wymiary czasu i ciszy сменяет следующая часть альбома, Аль-Хайтам говорит: — Нравится. Поцелуй под De Natura Sonoris II — любовь посреди разрухи погрязшего в апокалипсисе мира. Надежда, которая потеряна для всех, но не для них. Кавеху хочется, чтобы Аль-Хайтам воспринимал его так же. Потому что сейчас как никогда остро чувствует: их отношения — это своеобразное спасение, которого никто не ждал. — Спускаемся?

***

— Как относишься к морепродуктам? Аль-Хайтам крутит ладонью. — Пятьдесят на пятьдесят. Устрицы точно нет, сырая рыба тоже. И никаких супов. — О них помню, — произносит Кавех и указывает в направлении Мулен Руж. — Тогда нам туда. Выйдем на бульвар, и в одном из переулков есть небольшой рыбный рынок. — А потом? — с плохо скрываемым любопытством, спрашивает Аль-Хайтам. — Пойдем дальше, — пожимает плечами Кавех. — Секрет? — Секрет. Как и обещали в прогнозе, с приближением к полудню погода улучшалась. Через редкие прорези в плотных серых облаках пробиваются солнечные лучи, отбрасывая на улицу пятнистые отблески. Кавех останавливается у лужи — бензиновое жирное пятно играет на свету яркими цветами, контрастирующими с невзрачным асфальтом. Красиво. Даже на камере телефона. На ум приходит дополнение к имеющемуся плану. Кавех экстренно гуглит, нет ли поблизости фотобудки. Удача на его стороне — неподалеку от знаменитого секс-шопа на бульваре как раз есть одна. — Нужно будет еще кое-куда зайти по дороге. Аль-Хайтам угукает, не выспрашивая подробности. Безоговорочно отдается в чужие руки, позволяя делать с ним, что душе угодно. Есть в этом что-то очаровательное. Оно пробирает до мелких мурашек и желания поцеловать Аль-Хайтама сию же секунду. Но Кавех откладывает его на потом, чтобы будущая коллекция фотографий пополнилась новыми кадрами с ретроспективой их целовательной карьеры. И они делают их несколько десятков, намеренно сбрасывая результат и запуская пересъем перед печатью карточек. Кавех смеется в поцелуи, а между ними отплевывается от волос, которые настойчиво лезут в рот. Если бы рядом были другие желающие воспользоваться фотобудкой, наверняка бы подумали, что внутри происходит что-то странное. Да и пусть. Кавех настолько счастлив, словно сегодня его день рождения. — Будешь хранить в бумажнике? — отдает прямоугольник с фотографиями Кавех. — Да. И под чехлом телефона. И на холодильнике. Разрежу на части, — объясняет Аль-Хайтам, бережно убирая фото в блокнот, который достал из сумки. — Ты такой романтик! — игриво тянет Кавех. — Только сейчас это понял? — вскидывает бровь Аль-Хайтам. — До сих пор не могу привыкнуть. Не верится, что мне привалило такое сокровище. Красивый, — Кавех загибает палец. — Умный. Талантливый. Интересный. Романтичный. Внимательный. Заботливый. Любвеобильный. Со связями. Богатый. Смотри, еле хватает пальцев рук, чтобы перечислить все твои достоинства! — Ха, мне хватит одного, чтобы перечислить все твои достоинства. — Так, у нас отмена! — возмущается Кавех, топая ногой. — Как можно было… — Восхитительный, — произносит Аль-Хайтам, закусив губу. Кавех обмирает, тушуясь. Смущенно толкает плечом, бормоча: — Фу на тебя.

***

Кавех сверяется с навигатором. Мигающая синяя точка на карте скачет из угла в угол из-за нестабильного gps-сигнала. Совершенно непонятно, в какой переулок надо свернуть — в тот, напротив которого они стоят, в следующий или вообще через один. Стоило все-таки ехать на метро, а не идти пешком: в подземке ориентироваться проще, чем в городе — ее планировка менее хаотичная, и на каждом шагу висят указатели. — Ты ведешь нас в Булонский лес? — раздается задумчивое из-за спины. Догадливый черт! Кавех недовольно морщится и засовывает телефон в карман куртки. Он уже ни к чему: если Аль-Хайтам понял, куда они идут, значит, точно знает дорогу. — Пять очков Рейвенкло. — Обидишься, если скажу, что предсказуемо? — Нет, если извинишься заранее, — ребячливо показывает язык Кавех. — Вообще, я хотел пойти в другое место, но из-за некоторых ограничений пришлось отказаться от этой идеи. — М-м, и куда же? — Аль-Хайтам подхватывает его под руку и уверенно тянет вниз по улице. Нужный поворот оказывается дальше. Удручающе предсказуемо. — Сначала извинения, потом вопросы, — выражая вселенскую боль от низкой оценки неудавшегося сюрприза, надувает щеки Кавех и еле волочит ноги. — Разве в негласных правилах празднования дней рождений не указано, что необходимо беспрекословно потакать всем прихотям именинника, чтобы он был счастлив? — Твой день рождения был три месяца назад. — Неужели? Аль-Хайтам резко увлекает их в узкий проход между домами, будто они два спецагента, которые таким неказистым способом пытаются избавиться от слежки. Кавех запинается мыском кроссовка о мешок мусора и чуть не роняет пакет с купленными на рынке морепродуктами. Не шмякается на землю только благодаря удержавшей его за локоть руке. — Не ты ли говорил, что устроишь мне праздник? Каждое слово Аль-Хайтама отдается вибрацией в собственной грудной клетке и оседает прохладными выдохами на лице. Кавех не может и шагу ступить, чтобы отдалиться. Проход действительно узкий, сзади его подпирает стена дома, а спереди — чужая наглость. — Не ты ли отказывался от этого? — сконфуженно произносит Кавех. — Передумал, — беззаботно хмыкает Аль-Хайтам. Он ловит Кавеха за подбородок, вынуждает смотреть в глаза. — Угадаешь, какой подарок я хочу получить? Чайльд в воображении победно вскидывает кулак в воздух — его не слушали, но он был прав. Взгляд безвольно стекает ниже. Во рту пересыхает — не как после алкоголя, а словно в преддверии болезни. Когда корень языка норовит прилипнуть к задней стенке горла и при глотании ощущаешь дискомфорт, потому что со слизистой черт-те что творится. Кавех перекатывается с пяток на мыски, собираясь поддаться моменту, но ему остается только обтекать. Аль-Хайтам быстро чмокает его в нос и называет правильный ответ:  — Перестань отвечать вопросом на вопрос. — И ради этого откровения ты затащил нас сюда? — Кавех красноречиво указывает вглубь прохода, заканчивающегося тупиком, заваленным еще бóльшим количеством мусора. — Ожидал чего-то другого? — в открытую подначивает Аль-Хайтам, притискивая его ближе, хотя между ними и так ни единого свободного сантиметра. — Сам как думаешь? — ершится Кавех. Аль-Хайтам раздосадованно цыкает, возводя глаза к небу, точнее, его скудному кусочку, виднеющемуся в щелку между кромками крыш домов, почти упирающимися друг в друга. — Совсем меня не слушаешь. — Потому что часто говоришь глупости. — Один-один. — В смысле? — Задел меня до глубины души. Теперь ты должен извиниться. Возмущению Кавеха нет предела. Именно такие глупости он и имел в виду — уловки, которые переворачивают все с ног на голову и оставляют безоружным. Против них не найдется достойного приема. Только инфантильные тычки в плечо или под ребра. Правда, Кавех остается и без них — места для маневра не хватает. Словно Аль-Хайтам заранее все просчитал. — Я все еще жду свои извинения. — А их не будет. И ты можешь не извиняться. Сказал же: мы квиты. Один-один. Кавех обессиленно обмякает в руках Аль-Хайтама, уронив голову ему на плечо. Действительно, пальцев рук недостаточно, чтобы перечислить все его достоинства. Одиннадцатое — быть невыносимым придурком. Двенадцатое — уметь выбивать желание сопротивляться. Тринадцатое — влюблять в себя каждым словом и поступком. — Расскажешь, куда хотел на самом деле? — Лувр. Устроить пикник на лужайке. Совсем как множество других парочек. Обниматься и кормить друг друга с рук. Наверняка думаешь, что это глупо и слащаво. Но мне бы хотелось чего-то такого. Тривиального, как у всех. — Есть предложение. — Знакомая песня, — вздыхает Кавех, крутясь в объятиях, чтобы перебросить пакет с едой с одной руки в другую. — Чувствую себя героем «Дня сурка». Только вместо маленького забавного грызуна у меня почти двухметровый хищный… птиц. Аль-Хайтам смеется. Тем самым искренним счастливым смехом, от которого земля уходит из-под ног. Ради него Кавех готов нести любую околесицу. — Когда попробуем съехать на машине со скалы? — спрашивает Аль-Хайтам сквозь смех. — Лет через семьдесят, когда будем стариками в деменции. Умрем красиво, почти безболезненно и вместе, — продолжает шутку Кавех. — Вау, это что, признание в любви до гроба? — присвистывает Аль-Хайтам. — Оно самое, — справившись с волной смущения, соглашается Кавех. Как хорошо, что его лицо сейчас вне поля зрения Аль-Хайтама. Хотя нестерпимо любопытно посмотреть на реакцию — проявился ли румянец на светлой коже и где именно. Досадно, но Кавех не помнит, когда в последний раз видел его. — Мы устроим пикник твоей мечты позже, обещаю. А пока пошли, куда шли.

***

— Кажется, у нас появилась первая традиция. Кавех зло смотрит из-под опущенных бровей, безуспешно стряхивая воду с задницы. Дураку понятно, что выбираться на природу после дождя — не самая удачная идея. Кавех не дурак. Поэтому буквально сел в лужу — случайно, не заметив под примятой травой на газоне небольшую лунку, наполненную до середины водой. — Пройдемся до общественного туалета, чтобы высушить тебя? — старательно напускает на себя серьезность Аль-Хайтам. Выходит из рук вон плохо. — Само высохнет, — сквозь зубы цедит Кавех. Ему не улыбается перспектива прощеголять едва ли не весь парк с мокрой задницей. Людей вокруг не наблюдается, но чем ближе к главным прогулочным тропам и спотам, тем выше вероятность кого-то встретить. Как ни крути, сегодня суббота, и наконец-то распогодилось — идеальное время, чтобы выбраться из дома. Кавех злобно косится на место «аварии». Плед, который он расстелил на газоне, тоже частично промок, и сидеть им не на чем. Подстава. И лавочек на горизонте не обнаруживается. Конечно, чего еще ждать от самого глухого места в парке. Двукратная подстава. — К черту! — в сердцах восклицает Кавех и дергает молнию на куртке. Это производит на Аль-Хайтама неизгладимое впечатление. Его брови стремительно ползут вверх. Когда куртка падает на землю изнанкой кверху, он изумленно распахивает глаза и торопливо принимается за пуговицы своего пальто. — Замерзнешь ведь! — Нет, если сядешь рядом и согреешь меня, — говорит Кавех, плюхаясь поверх импровизированного пледа и подтягивая брошенные рядом рюкзак с пакетом. Деловито хлопает по месту сбоку и одновременно с тем выгружает на колени заготовки для пикника. — Ну же, я жду. На плечи опускается плащ — Аль-Хайтам не был бы Аль-Хайтамом, если бы не сделал это. Кавех одаривает его тоскливо-влюбленным взглядом — закономерное следствие щемящей нежности, стискивающей ребра до хруста. Аль-Хайтам приваливается к его боку, щекой мостится к плечу. — Здесь тихо. — Ага. Плотность посадок достаточно высокая, чтобы не пропускать шум оживленных улиц столицы. Если не знать, то вполне можно подумать, что это лес далеко за городом, где нет ни автомобильных дорог, ни дребезжания поездов, ни звона колоколов — ничего. Природный вакуум. Лишь небрежно оформленные газоны намекают на редкий человеческий надзор за территориями. — Мне понадобился почти целый день, чтобы изучить весь парк и найти это место. — Устал, наверное? — Не-а. Успел обо многом подумать, пока гулял. — О чем, например? — Твое желание. Кавех копошится в упаковке крабовых клешней с рынка. Почему именно они, а не какие-нибудь универсальные креветки в кляре — очередное напоминание о прошлом и времени с родителями. Пикник у Лувра, в общем-то, частично тоже связан с личным. Хотя и в ответе Аль-Хайтаму была правда: именно тогда Кавех впервые увидел пару красивых мужчин и задался вопросом, кто же нравится ему, нормально ли испытывать симпатию не только к девочкам. И как будто есть что-то особенно в том, чтобы дать запоздалый ответ маленькому себе, придя в то же место с человеком, которого он любит. — Давай попробуем, — выносит вердикт Кавех, продолжая возиться с едой. По пакету разметываются мелкие кусочки панциря, хотя мясо уже легко извлечь из фаланги клешни. — Всегда можно разъехаться. Ну, знаешь, если что-то пойдет не так. Его ладони накрывают чужие, останавливая издевательство над конечностями почившего краба. Их марает душистый сок — салфетки не спасут, запах въестся в кожу до первого полноценного мытья. Непредусмотрительно. Кавех сетует себе под нос, что нужно быть аккуратнее и отодвигает руки Аль-Хайтама, но тот не дает, крепче цепляется за пальцы. — Рад слышать, — тихо говорит он. Кавех нервно пожевывает нижнюю губу, вгрызаясь в нее зубами. Возможно, впоследствии он сильно пожалеет о принятом решении — найдется тысяча поводов, и мелких, и крупных. Однако лучше попробовать и пожалеть, чем пожалеть, что не попробовал. Кто знает, вдруг их отношения — как бы больно это ни звучало — не доживут до намеченного теоретического коллапса из-за отъезда? Например, кому-то из них на голову упадет кирпич, а дальше кома, смерть, похороны? Ничего нельзя списывать со счетов. Не стоит бояться того, что еще не произошло. — Смущает только один момент. — Какой? Аль-Хайтам подносит запястье Кавеха ко рту и бережно слизывает собравшиеся в струйки капли крабового сока. То ли серьезность разговора, то ли пресловутые нервы — Кавех больше негодует, чем привычно смущается. Грязно ведь. Запросто можно подхватить несварение желудка. Но руку он почему-то не отнимает. — Твои родители. — А что с ними? — Аль-Хайтам чуть шепелявит, не отрываясь от своего занятия и говоря с высунутым языком. Тотальное бескультурье. Так и не догадаешься, что перед тобой месье из высшего общества.  — Им нормально, что ты собрался притащить домой человека с улицы? В свете рассказов о ваших отношениях, очень в этом сомневаюсь. Аль-Хайтам заканчивает со странноватой гастрономической прелюдией, целует в центр раскрытой ладони и коротким движением языка облизывает и без того влажные губы. Кавех не купится на очевидный обманный маневр, призванный притупить бдительность. — Они не собираются возвращаться до конца года. Сменили планы. Ничего нового. Да и кроме того, их не колышет моя жизнь. — И тем не менее ты блюдешь свою репутацию. Настолько, что мы сидим в глуши, чтобы никуда не просочилась информация о твоих отношениях. Не видишь тут противоречий?  — Все не так, как ты думаешь, — Аль-Хайтам откидывается спиной на куртку, заложив руки за голову. Запахи с волос смываются еще сложнее. Кавех нависает сверху, буравя взглядом. Мнимое превосходство развеивается в одночасье. Аль-Хайтам, прикрыв глаза, объясняется: — Это не имеет ничего общего с родителями. Ну, отчасти. Просто так я избавляю себя от головной боли. Мне не привыкать к семейным разборкам, но я не люблю громкие звуки. Плюс — и это самое важное, — сохраняя внешнюю дистанцию, я ограждаю тебя от лишнего внимания. Не все к такому готовы. Кавех ложится рядом. Пакет шуршит в ногах, на джинсах наверняка появится парочка жирных пятен, а в еду забьется немного травы. Ну и пусть. — Так печешься обо мне, — Кавех привлекает внимание легким касанием пальцев к щеке, — что я завидую самому себе. Аль-Хайтам улыбается. — Не завидуй. Я делаю недостаточно. — Ошибаешься, — качает головой Кавех. — Нет, ты, — фыркает Аль-Хайтам. — Но я компенсирую все, когда мы будем жить вместе. Никто не помешает нам делать все, что захотим. — Кстати, об этом. — Кавех ловит заинтересованный взгляд. — Раз уж я по собственной воле решил переехать, то будет честно, если мы не будем списывать твое желание. Губы Аль-Хайтама растягиваются в хитрой улыбке. — Ты точно хочешь сдаться в добровольное рабство. — Определенно.