соль-диез минор.

Тигнари на пороге комнаты — олицетворение всех мемов со словом «серьезно» одновременно. От него стойко фонит мощнейшим удивлением, но на губах лежит дьявольская усмешка великого знатока ситуации. Кавех неловко хихикает, потирая тыльную сторону шеи. Они стоят у двери в молчаливом диалоге, обмениваются не репликами, а жестами. И, кажется, мыслями. — Совсем с ума сошел? — низко, на грани утробного рыка, произносит Тигнари, проходя внутрь. Разворачивается на пятках посреди разбросанных по полу вещей и, дождавшись, когда закроется дверь, разражается тирадой: — Съезжаться с Аль-Хайтамом? Спустя сколько, пару месяцев отношений? Ладно, почти три, но сути это не меняет. И что еще? Жить в доме его родителей? Он, конечно, не похож на засранца, который пытается отрезать тебя от мира, увезя непонятно куда… — Вообще-то, Версаль меньше, чем в часе езды от Парижа, — успевает вставить комментарий Кавех. Тигнари это не останавливает: — А дальше? Как лето закончится, снова разъедетесь? Если мне не изменяет память, ты собирался свалить в Австрию. На неопределенный срок, смею заметить. Не слишком ли это жестоко? Включи мозги, Кавех. С какой стороны ни посмотри, сомнительная идея. Еще есть время дать заднюю, — с мольбой в голосе призывает Тигнари. — Не понимаю, ты беспокоишься за меня или за Аль-Хайтама, — сетует Кавех и потирает переносицу. Под пальцами образовываются катышки из отмершей кожи: большую часть времени он проводил в четырех стенах, посвящая всего себя репетициям и забывая о банальных физиологических потребностях вроде еды, сна и приема душа. Естественно, исключая те моменты, когда поблизости маячил Аль-Хайтам, насильно кормящий и укладывающий в кровать. Конечно, такой распорядок сказался на состоянии кожи. Еще и перепады температур — летом погоду в Париже кидает из крайности в крайность. — За обоих. — Тигнари садится на застеленную кровать, расчистив себе место среди распечаток докладов и нот. — Может, я не так близко знаком с Аль-Хайтамом, как ты, и другом назвать его не могу, но даже так мне очевидно: он от тебя без ума. Как и ты от него. Опыт совместной жизни ударит по вам обоим. Сильно-сильно ударит. — Думаешь, я этого не знаю? — стонет Кавех в потолок. — Да я каждый чертов день просыпаюсь и засыпаю с мыслями о том, как все закончится. Хотя обещал себе отпустить и просто плыть по течению. Не подливай масла в огонь. Если собираешься продолжать читать нотации, лучше уходи. Сам справлюсь со сбором вещей. Тигнари качает головой. Прикусывает язык, хотя толку ноль — на лице написано все невысказанное. Или просто Кавех приписывает ему свои тревоги, нависшие дамокловым мечом над темечком. Какая разница. — Хорошо, — буркает Тигнари. — Ответь только на один вопрос. Почему ты решил рассказать о переезде только сейчас? — Честно, собирался поставить всех в известность уже постфактум. Кроме Чайльда. Вообще, изначально он должен был помогать мне, но у него сегодня планы. И, кажется, он даже осознал, зачем я его звал. Он постоянно витал в облаках и не обращал внимания на меня. Не представляю, чем они с Чжун Ли занимаются, раз Чайльд был в таком состоянии. — Ясно, — тяжело вздыхает Тигнари. — Вот, значит, как ты относишься к нашей дружбе. Я запасной игрок. — Вовсе нет! — рьяно отрицает обвинение Кавех и ударяет кулаком в грудь. — Клянусь! Просто знал, что ты раскритикуешь мое решение. А я и так в себе не то чтобы уверен. Он обессиленно валится на стул у рабочего стола и сгибается в три погибели, укладываясь лбом на колени. Сердце бьется на подступах к горлу, не проходит дальше, потому что шею будто сдавливает невидимой ладонью. Прилив паники вскоре сменяется отливом. Дышать становится легче. Тигнари не торопит, терпеливо сидит на кровати, разглядывая одну из заполненных до задней обложки тетрадей. На самом деле, вещей не так много, наберется максимум коробки четыре — и в каждой будут преимущественно учебные материалы, чужие и собственные партитуры. Кавех справился бы со всем сам за пару часов — ему была нужна не лишняя пара рук, а компания, чтобы отвлечься от назойливых мыслей. О чем он и говорит Тигнари, на что тот понятливо улыбается, грустно дергая уголком губ, а после заводит фоновый разговор. — Последний экзамен ведь завтра? — Да, в полдень. — Кавех стекает на пол и принимается за сортировку вещей, слева на выброс, справа для переезда. — Наверное, глупо перед ним готовиться к переезду. Изматывает жутко. Но хочется расквитаться со всем одним махом и дальше только отдыхать. — Если бы ты это еще умел, — посмеивается Тигнари, пересаживаясь ближе. Он подхватывает с верха сложенной стопки черную толстовку с абстрактным изумрудно-золотым принтом. — Вау! Не видел у тебя такой раньше. Неужто зарабатываешь настолько много, что наконец позволяешь себе жить как нормальный человек и покупаешь одежду, не заносив до дыр предыдущую? Кавех выдергивает толстовку из его рук и накидывает на плечи. — Аль-Хайтам забыл ее в прошлый раз. Никак не могу вернуть. — Или не хочешь? — подтрунивает Тигнари, подмигивая. — Господи, вы такие милые и сладкие, аж сахар на зубах скрипит и пальмовое масло рот стягивает. Еще чуть-чуть — и впаду в углеводную кому. — Молчи, — кривится Кавех. Завязывается небольшая потасовка. Тигнари толкает Кавеха плечом, тот толкается в ответ — и вот они валяются на полу, смеясь и шурша разлетевшимися бумагами. Пожалуй, в одном Тигнари оказался прав: финансовое положение по-прежнему оставляет желать лучшего, но Кавех позволяет себе жить как нормальный человек. Он достает из-под поясницы смятую партитуру и крутит ее из стороны в сторону. Его не бесит, что ей прямая дорога на переработку. К некоторым вещам он действительно теперь относится проще. — Важный момент, — Тигнари поворачивается к Кавеху, возвращая серьезность в голос. — Ты не имеешь право пропускать тусовки нашего клуба. Отговорка, что ты теперь живешь не в общаге, не прокатит. Сам сказал, что Версаль близко. — И в мыслях не было, — говорит Кавех и протягивает мизинчик, совсем как в детстве, когда хочешь показать искренность намерений. — Обещаю всегда приезжать, даже при смерти. — Ну и славно, — Тигнари трясет их сцепленные за мизинцы кулаки. — В одиночку я не справился бы с Чайльдом. — Ха! — давится воздухом Кавех. — Тоже считаешь, что скоро он перестанет играть в Загадочника и вывалит свою личную жизнь до мельчайшем подробности? — Да-а-а, — тянет Тигнари, прикрыв глаза ладонью. — И я уверен: это будет ужасно. Уже чувствую, как мой мозг готовятся изнасиловать. Кавех пакостно лыбится. В долгосрочной перспективе прелесть быть частью компании друзей в том, что вас всегда есть, кого обсудить, чтобы переключить фокус внимания. И никто впоследствии не обидится, если узнает о перемывании костей. Потому что нормальные люди, особенно вместе прошедшие через многое, понимают, какими придурками бывают, и не против посмеяться с самих себя образца прошлого года, месяца или вовсе дня. — Мне почему-то кажется, что Чжун Ли — извращенец, — делится Кавех, подпирая щеку ладонью. — Аналогично. Веет от него чем-то… Не знаю, как описать. Просто он столько лет поддерживал образ строго преподавателя, не поддавался на заигрывания Чайльда, а потом нате! От тех историй про библиотеку Сорбонны и консерваторию я в шоке до сих пор. — Не тебе осуждать за непотребства в альма-матер. Я узнал о вас с Сайно от Чайльда, а он — от тех, кто видел вас целующимися в одном из концертных залов. — Не сравнивай невинные поцелуи между двумя студентами и то, что творят Чайльд с Чжун Ли. — Доподлинно неизвестно, что именно они творят. Никто свечку не держал, а Чайльд нем как могила. Так что я буду сравнивать. Но тоже осуждаю, хотя, как и ты, не имею права. — Такие мы лицемеры, — фыркает Тигнари. — Будто что-то плохое, — в тон ему говорит Кавех. К тому времени, как они возвращаются к сбору вещей, успевается обсудить все: последние музыкальные релизы, работу, планы на лето и отношения самого Тигнари. На последнее хватает буквально несколько минут — они с Сайно просто наслаждаются друг другом, без особых курьезов и гиперэмоциональных моментов. Кавех не очень-то верит, что все так гладко — не в плане наличия условных ссор, а реальности описываемых ощущений. Пусть Тигнари почти всегда напоминает удава, переваривающего солидный ужин в виде упитанного примата, неужели он и влюбленность переживает так же спокойно? Невозможно ведь! Влюбленность превращает тебя в нитроглицериновую бомбу: малейшая встряска или удар по оболочке — и незамедлительно следует мощный взрыв, крошащий разум и тело в пыль. — К экзамену-то готов? — спрашивает Тигнари, приглаживая край скотча на последней коробке. — За кого ты меня принимаешь? Конечно, да, — самодовольно хмыкает Кавех, забирая последнюю картонную часть арт-объекта «Переезд» и относя ее к двери. Завтра вечером он погрузит все это в машину Аль-Хайтама, и начнется новый этап их отношений. Волнительно. — Аккомпанирует тот, о ком я думаю? — И снова «конечно, да». — Расскажи ему. Кавех оборачивается на Тигнари. Под футболкой, между лопаток, образуется испарина, собирается в хилую струйку, пробивающую себе путь вниз по позвоночнику. — Не оттягивай до последнего. Аль-Хайтаму стоит знать, что ты уезжаешь в конце осени.  — Еще ничего не решено. Вдруг у меня не получится. Одного желания недостаточно, чтобы что-то получить. Кавех старается, чтобы голос не дрожал, и нервное напряжение находит выход в подергивании в коленях. Уверенность, с которой он говорит, не впечатляет Тигнари. Скорее, его разочаровывает услышанное. — И все же. — Я выставлю себя дураком, если расскажу о своих планах, а они в итоге не сбудутся. — Нет, Кавех, ты выставляешь себя дураком сейчас, — наставляет на него указательный палец Тигнари. — Прости, что все-таки порчу вечер, тем более перед финальным экзаменом. Обматери меня, если так будет легче. А потом попробуй услышать. Я не хочу, чтобы ты собственноручно разбивал себе сердце. Однако к этому все и идет. Ты не сможешь без Аль-Хайтама, если все уже настолько серьезно. — Я могу никуда не ехать. Останусь в Париже, займусь плотнее звукорежиссурой, может, выпущу несколько цифровых альбомов, — мямлит Кавех, потупившись. — Это не то, чего ты хочешь, — твердо заявляет Тигнари. — Большая сцена — вот что тебе нужно. — Так и есть. Я постоянно задаюсь вопросом: как мне поступить, если не предвидится вариантов, где я получаю все — и сцену, и Аль-Хайтама? У меня нет ответа, потому что не могу выбрать, что важнее. Я мечусь от одного к другому. А что если мы расстанемся к осени? Такое тоже возможно. Люди встречаются и расходятся. И какой смысл тогда раскачивать неопределенность в отношениях сейчас? — Может, не придется ничего выбирать. Ты, счастливый сукин сын, встречаешься с сыном музыкантов из «Параллакса Луны». Стоит только чихнуть — и откроется любая дорога! Если он для нас с Сайно и Нилу напрягся, то подумай, что он сделает для тебя. — Я не собираюсь пользоваться Аль-Хайтамом ради карьеры, — цедит Кавех. Нервная трясучка потихоньку перерастает в злобу. — Ты не так меня понял. Я не призываю использовать его как трамплин, но он может помочь. Хотя бы, опираясь на свой и родительский опыт, подсказать, куда попробовать приткнуться, — взвешивая каждое слово, медленно, будто так точно дойдет до закипающего Кавеха, произносит Тигнари. — Он и так вложил в меня слишком много, — отбривает тот. — Давай закончим на этом. Я хотел бы выспаться перед экзаменом. Спасибо за помощь. Удачно добраться до комнаты. И передавай привет Сайно. Кавех распахивает дверь и выпрасывает руку в сторону коридора. Тигнари останавливается в шаге от порога. Прикрыв глаза, глубоко вдыхает через нос и выдыхает через рот. Его последняя реплика мучает Кавеха всю ночь: «Если ты не беспокоишься о своем разбитом сердце, позаботься хотя бы о его — он заслуживает знать». Ее на разные лады повторяет внутренний голос и не к месту сыплют знакомые и незнакомые люди во сне. Она же служит утром вместо будильника. По пути к консерватории за перекусом на ходу Кавех решает: Тигнари прав. Ему необходимо рассказать Аль-Хайтаму. Он сделает это после экзамена, чтобы возможная в теории ссора не повлияла на выступление. Или сделает после того, как они придут в общежитие за вещами. Или после того, как приедут в Версаль и, усталые, завалятся в кровать. Или после того, как на следующий день Кавех устроится в своей комнате. Или… Кавех отметает все «после». Аль-Хайтам мягко и успокаивающе целует его в туалете этажом выше, чем зал, в котором проводят экзамен — там, где их никто не увидит. Он уверяет, что произведение потрясающее и комиссия поставит высшую оценку. Сцеловывает с кистей зачатки тремора и улыбается, напоминая, что вечером они отпразднуют выпуск Кавеха лучшим вином из семейной коллекции, сидя на лужайке позади дома в Версале. Бережно утирает непролившиеся слезы — влагу, скопившуюся во внутренних уголках глаз. И снова целует, неглубоко, но до одури развязно. Нет, Кавех не хочет лишаться все этого, поэтому он будет молчать.

***

На плечи опускается мягкий плед. Кавех запрокидывает голову и встречается с безмятежной, расслабленной улыбкой. Она не сходит с лица Аль-Хайтама с того момента, как его машина отъехала от ворот общежития. Кавех вытягивает руку и повторяет пальцем ее контур, про себя отмечая, как по-разному люди реагируют на одни и те же события. Его распирает от счастья, по кромке сознания все еще искрит восторженный мандраж, но вместе с тем волнение сковывает мышцы, не выдавишь и подобие улыбки. — Если совсем замерзнешь, пойдем в дом, — говорит Аль-Хайтам и наклоняется ниже, сухо и терпко целуя в уголок губ. На столике стоит полупустая бутылка пино нуар и два обновленных бокала. Кавех делает глоток и морщится. Кисло и вяжуще. Поцелуи приятнее. Аль-Хайтам занимает свое кресло, поворачивает голову и неотрывно смотрит. Пристальное внимание вкупе с зубодробящей нежностью взгляда смущает до горящих пятен на щеках. Кавех растирает их углом пледа — прикрывается, — чем наверняка делает только хуже. Надежда на сумерки, что наступающая темень приглушит пунцовость кожи. Так странно. Новый шаг в отношениях отбрасывает на десять назад. Поцелуи, признания, долгие переглядки — все в диковинку, будто раньше такого не было. Загадка мироздания, как древние развитые цивилизации, чьи знания исчезли на многие сотни лет, материализовались в другой точке мира и повторно зашли в родные земли. — Хочешь что-то сказать? — сконфуженно уточняет Кавех, прихватывая передними зубами край бокала. — Просто любуюсь, — лениво откликается Аль-Хайтам. — Еще не свыкся с мыслью, что так теперь будет каждый день. — Не сопьемся ли? — смешливо фыркает Кавех. — Я не об этом, — закатывает глаза Аль-Хайтам. Конечно, Кавех знает — сам не осознал до конца, на что подписался, приняв предложение переехать. Представляет лишь в общих чертах: ленивые утра в одной постели, совместные завтраки, обеды и ужины, вечерние просмотры кино, периодические репетиции и долгие ночные разговоры — без ограничений, наброшенных днями недели, и томительного будничного ожидания. И так два с лишним месяца. — Есть что-то, чем ты хочешь заняться? Вопрос сбивает с толку. Кавех напрягает извилины, судорожно вычленяя из недр опустевшей вмиг головы ответ. Имеется в виду сегодня, завтра или сферическо-вакуумное «вообще» и «вместе»? Аль-Хайтам не дает подсказок. Кавех причмокивает, и пропитанные вином губы склеиваются, спасая от поспешных слов, давая лишние секунды на размышления. — Пока я хочу просто отдохнуть и не думать ни о чем, — честно признается он, потираясь затылком о замшевую обивку кресла. За слабыми всполохами треска наэлектризовавшихся волос следует легкая волна тепла, от шеи и до груди. Оно усиливается из-за стекающего по пищеводу вина. Хорошо и уютно, но не так, как в объятиях. — Последние две недели вымотали меня до предела. До того состояния, когда хочется запереться в комнате и выходить только по острой нужде. — Это я могу организовать, — произносит Аль-Хайтам. Он тянется через столик между их креслами, и Кавех рассчитывает на поцелуй, подается навстречу, но ожидания рушатся со звоном бокалов. — Еще раз поздравляю с завершением учебы. Ты был великолепен сегодня. — Спасибо, — бормочет Кавех, заваливаясь обратно на спинку кресла. Его подкидывает вопрос: — А чем бы хотел заняться ты? Аль-Хайтам задумчиво водит своим бокалом по кругу, омывая стенки остатками вина. Происходящее похоже на кадр авторского нишевого кино: последние лучи заходящего солнца, еле разбавляющие потускневшие предночные тона, погрязший во внутреннем монологе до одури красивый главный герой, расстилающаяся перед ним блестящая после полива необъятная лужайка. А в музыкальном сопровождении — шелест листвы, стрекот кузнечиков в траве и почти незаметное жужжание невидимых мошек. Кавех жалеет, что такое не запечатлеть на камеру, даже будучи маститым оператором — есть моменты, не поддающиеся самой навороченной технике и самым виртуозным рукам. Они просто существуют, запечатлеваясь на единственную пленку — память. — Хм, — бархатисто протягивает Аль-Хайтам, не разрушая атмосферу, а плавно в нее въезжая. — Если я отвечу честно, то наконец точно получу сомнительное прозвище. Кавех зависает, уставившись вдаль и медленно моргая. Прохладным ветром надувает воспоминания первого дня отношений. Прежде чем раствориться, глупая шутка секундно повисает в дымчатом плотном воздухе. — Хочешь запереть меня и никогда не выпускать? — Так себе идея, да? — цыкает Аль-Хайтам. — Если это подразумевает трехразовую кормежку, полное финансовое содержание и постоянное присутствие рядом, то почему нет? — пожимает плечами Кавех, подливая еще вина сначала себе, а потом Аль-Хайтаму. — Звучит крайне заманчиво. Но только при таких условиях. — Серьезно? — Да? Пустую бутылку на столике сменяет новая — гевюрцтраминер. Мешать белое и красное — дурной тон и прямая дорога к мигрени, но после сухой кислятины просится что-то легче и слаще. — В одержимости есть свой шарм, — говорит Кавех, подбирая под себя колени и плотнее кутаясь в плед, — когда обе стороны все устраивает, а не совершается преступление. — Я не собираюсь тебя запирать, — Аль-Хайтам использует интонацию «ты дурак, я же просто шутил». — Жаль, — патетично вздыхает Кавех и украдкой радуется, что впервые победил в негласной игре, кто кого больше огорошит. Своевременно и зря. — Зачем, если ты и так не уйдешь? Наверное, так ощущается прострел легких. Они сдуваются, оставляя без необходимого кислорода, а затем медленно расправляются, наливаясь кровью через дырку от ранения. Наступает стремительное удушье. Кавех хватает ртом воздух, поскребывая горло ногтями. Полноценный вдох дается титаническими усилиями через мучительные минуты агонии, которые на деле — секунды. Аль-Хайтам прав. Он не уйдет по собственной воле, даже если скажут провалить, будет хвататься до последнего — уже это делает, сохраняя в секрете планы на будущее и допуская возможность отказа от них. — Кажется, ты настолько замерз, что туго соображаешь. Пойдем в дом, — зовет Аль-Хайтам, поднимаясь на ноги. — Мы же не допили, — потеряно лепечет Кавех, оглядываясь на него. — Ну да, — посмеивается Аль-Хайтам. — Мы же не можем сделать это внутри. Всегда-то надо испортить момент. Можно было бы и почувствовать, что внутри у него разверзлась пучина личных откровений. Очень важных и требующих внимания, таких, которые лучше не откладывать на потом, чтобы не забыть. Кавех останавливается у стеклянных дверей и оборачивается на еще хранящие тепло тел кресла. Стрекот кузнечиков часто ассоциируют с пустотой: отсутствие оваций и смеха после неудачной шутки, сцены расставаний и принятие одиночества, заброшенные и нелюдимые места в пригородах. Сейчас этот звук такой густой и живой, что поглощает все остальное, хоронит под собой. В нем остается высказанное и невысказанное — до лучших времен.

***

Еще по приезде Аль-Хайтам распорядился, что спать они будут в прежней комнате Кавеха — в его спальне кровать не слишком удобная для двух человек, а здесь — в самый раз. Немного обидно. В принципе, если вместе, то без разницы, где коротать ночи, но утверждение своих прав в святая святых, личной спальне, в которой Аль-Хайтам провел всю жизнь, — что-то из разряда необходимых достижений. Плюс неудобство кровати с лихвой окупается тем, кто с тобой находится — так близко, что кожа липнет к коже. Кавех угрюмо потягивает вино прямо из бутылки, не коря себя за варварское надругательство над очевидно дорогим — сколько почек ему пришлось бы продать? — напитком из семейного погреба Аль-Хайтама. Ему сказали чувствовать себя как дома, ведь теперь это буквально его дом, вот он и слушается — беспрекословно. — Не голоден? — спрашивает Аль-Хайтам, заканчивая с выбором фильма. Кавех не успевает прочесть название — буквы расслаиваются и размываются перед глазами от выпитого, а стартовая заставка не содержит опознавательных признаков, кроме названия кинокомпании, которая выпустила тысячи, если не миллионы картин. — Не-а, — качает головой и, сбивая одеяло в складки, сползает вниз по постели в томительном предвкушении. Недовольство растворяется без следа, словно оно и не касалось мыслей. Кавех в принципе не помнит — не знает, — что чувствовал мгновение назад. Побочное действие алкоголя — отсутствие концентрации на чем-либо. Точнее, неспособность ее удерживать. Вот ты смакуешь вкус вина, а потом внезапно переключаешься на случайное физическое ощущение — и так до бесконечности. Аль-Хайтам кладет пульт от телевизора на прикроватную тумбу и устраивается, подперев голову рукой, полубоком рядом. Кавех смотрит на него снизу вверх, придерживая бутылку, стоящую на груди. Стеклянное донышко холодит, контраст температур простреливает в кисти рук. Хочется горячих прикосновений, но Аль-Хайтам почему-то медлит. Кавех подталкивает, безболезненно прикусывая его напрягшийся бицепс. Незаконно — и его физическая форма, и недостаток внимания. — Быстро же тебя развозит, — глумится Аль-Хайтам, скашивая взгляд вниз. — В свое оправдание скажу, — язык будто распухает и становится клейким, еле отрываясь от нёба, — что это все стресс. И, — Кавех вскидывает указательный палец, чуть не опрокидывая бутылку на себя, — вино вкусное. Сложно остановиться. А знаешь, что еще сложно? — Ну? С чужой радужки срываются искры смеха — или это только кажется — и оседают не менее задорной улыбкой. Кавех касается ее подушечками, и низ живота тянет от неясного предчувствия. Или же это проблеск мышечной памяти? Черт, еще один глоток — и хватит на сегодня. Кавех утирает рот тыльной стороной ладони, пока Аль-Хайтам убирает ненужную бутылку. — Так вот, — воодушевленно возвращается к теме Кавех. — Сложно жить, когда видишь любимые губы, а они тебя не целуют. — Выпил всего на бокал больше меня и уже вусмерть пьян, — бесстыдно смеется Аль-Хайтам. — Забавный. Веселье не передается Кавеху, наоборот, оно бесит. Настолько, что хочется одолеть этого засранца и принудить его к искренней мольбе о пощаде. Кавех неуклюже перекатывается в пространстве и седлает бедра Аль-Хайтама. Тело ведет, качает из стороны в сторону, словно кто-то невидимый толкает то в бок, то в плечо. Аль-Хайтам предусмотрительно сгибает ноги, и Кавех откидывается на них, сползая задницей с бедер на живот в двусмысленной позе. Осознание своего положения врывается в пьяную голову только тогда, когда Аль-Хайтам принимается массировать его колени. — И что это за поведение? Насмешка режет слух. Кавех загнанно дышит и силится спрыгнуть обратно на постель, но его крепко держат. Если Аль-Хайтам выпрямит ноги, то он, заваленный на спину и придавленный девятью десятками килограммов мышц, и вовсе окажется в западне. Разве тут есть что-то плохое? Мысли совершают новый скачок. — Привлекаю внимание, — соблазнительно — в своем представлении — мурчит Кавех. Аль-Хайтам почему-то прыскает. Правда, поступает так, как от него и требовалось. Кавех сладко потягивается. Чудом ничего себе не сломав и не растянув, выпрастывает ноги и скрещивает щиколотки на пояснице Аль-Хайтама. Толчок бедрами вверх срывает с его губ приглушенный присвист сквозь зубы. Воздух между телами разогревается, и это почти достаточно. Кавех сцепляет руки в замок за его шеей и слепо — не из-за закрытых глаз — тычется с поцелуем. Попадает губами мимо, в подбородок. — Кави, — голос глубокий, гортанный, с толикой осуждения, с флером тщетной попытки пристыдить. Под алкоголем не существует такого понятия как стыд. Или страх. Кавех оттирается задницей о кровать, отчего домашние штаны с бельем сползают чуть ниже, цепляясь за тазовые косточки. Под ними все зудит и колет. Нестерпимо. Если Аль-Хайтам не избавится от одежды и не прикоснется к нему правильно, Кавех умрет от перевозбуждения. Ситуация патовая, малейшее промедление — фатально. — Успокойся. Кавех жмурится, когда его затылок вдавливают в постель, пригвоздив за лоб двумя пальцами. — Неужели сегодня ничего не будет? — пищит он. Повышенное либидо, когда хочется везде и вся, — не его история. Можно списать похотливость на побочки того же алкоголя, но получится полуправда: азартное желание развести Аль-Хайтама на секс здесь и сейчас — из-за недостатка онного. Они были так заняты, что дело доходило до постели не так часто. Наверное, по пальцам одной руки можно пересчитать. Никакой прелести начала отношений. Кроме того, после первого раза — того самого, конвенционального, с проникновением — Аль-Хайтам словно боялся повторно заступать на эту территорию, обходясь малым. Не Кавеху жаловаться — было потрясающе, как бы все ни происходило. И никаких переживаний за сохранность задницы, разумеется. Но хочется ведь. Сейчас как раз все звезды сложились. Без спешки, в огромной кровати, расслабленные после вина — отказ при таких вводных сродни оскорблению. И Кавех его получает.   — Нет, не будет. — Почему? — плаксиво канючит Кавех, поджимая губы. — Если нет презервативов, то пофиг. Я твой первый и единственный партнер, вряд ли заразишь чем-то. В обратную сторону тоже работает. Моя медкарта чиста, как и мой член. — Провел бы тебе, придурку, урок полового воспитания, только ты наутро ничего не вспомнишь, — недовольно цедит Аль-Хайтам. — Презервативы есть. Просто не собираюсь спать с тобой, пока ты пьян. — В прошлый раз тебе это не помешало! — возмущается Кавех и брыкается, готовя прорыв защиты в обороне Аль-Хайтама. — Тогда ты был в адеквате, сейчас — нет, — блокирует выпад Аль-Хайтам и придавливает Кавеха всем телом. — Я вполне осознаю происходящее и свое желание заняться с тобой сексом. — Тогда ответь на вопрос: есть презервативы или нет? Кавех морщится, в памяти отматывая их разговор назад. — Нет? Или да? Господи, да без разницы, я же сказал. — О чем и речь, — заключает Аль-Хайтам. — В одно ухо влетает, в другое вылетает. Вообще не отдаешь себе отчета. Когда протрезвеешь, тогда получишь, что хочешь. А пока лежи смирно. Аль-Хайтам упаковывает его в одеяло, как новорожденного несмышленыша, и утаскивает к изголовью кровати, заключив в тесные объятия — рукой не пошевелить, только головой. — Так ты теперь у нас моралист, да? — уныло бурчит Кавех. Ему душно, пот уже течет по позвоночнику. — За концепцию активного согласия и вот это все? — Всегда таким был, если не заметил, — говорит Аль-Хайтам, уставившись в экран и намеренно игнорируя. Кавех затихает. Действительно. Аль-Хайтам — если опустить некоторые факты — сама обходительность. В постели так точно. Не спрашивает разрешения, но идет на попятную, если понимает, что делает неприятно. Руководствуется не своими потребностями, а следит за чужим удовольствием. Запоминает, как больше нравится, и повторяет из раза в раз. Даже сейчас сдерживается, несмотря на стояк, который ничуть не прикрывает одежда — очевидно, из лучших побуждений. Кавеху они до конца неясны, но он тоже умеет быть обходительным. Настаивать больше не будет, хотя не видит ничего плохого в том, чтобы просто подрочить друг другу. В другом-то минусы все-таки угадываются — алкоголь притупляет боль, можно случайно что-то повредить. — Ладно, сдаюсь, — признает Кавех поражение. Позорное, потому что алкоголь постепенно выветривается из организма, и заглушенные чувства мало-помалу проявляются. — Отпустишь теперь? Мне жарко. Аль-Хайтам разжимает руки и снова сцепляет их обратно, когда Кавех ногами скидывает одеяло в изножье кровати. — Может, хоть поцелуешь? — нерешительно просит Кавех, не поднимая головы. — Только без фокусов, — наказывает Аль-Хайтам, прежде чем прижаться к его губам. О`кей, так тоже хорошо. Кавех ютится в объятиях и плавится под безобидными ласками — Аль-Хайтам поглаживает за ушами, едва касается большим пальцем под челюстью и выступающего кадыка, царапает загривок. Череда поцелуев не прерывается, поцелуй словно один — щемящий своей неторопливостью, нежный и полусладкий, как вино. — Так бы сразу, — говорит Кавех и потирает кончиком языка нижнюю губу. По центру чуть саднит, кажется, появилась небольшая трещинка. — Может, я бы и не приставал. — Вряд ли, — хмыкает Аль-Хайтам. Чмокает в лоб и притягивает ближе, устраиваясь подбородком на макушке. — Скорее, ты бы точно с меня не слез. — Проверим в следующий раз, — игриво заявляет Кавех. И это очередной проигрыш. В следующий раз, и в послеследующий, и в послепослеследующий раз. Кавех дивится стойкости Аль-Хайтама и на четвертую попытку просто предлагает больше не пить — что значит всего один вечер, чтобы добиться желаемого. Победа.