соль-диез минор.

— Ищешь Аль-Хайтама? Кавех кивает, сонно потирая глаза. Несмотря на бешеный темп жизни — необходимость меньше спать и больше делать, — ранние подъемы по-прежнему даются с трудом, если за окном пасмурно. Сказывается недостаток солнца, чей свет бодрит сильнее, чем энергетики и кофе на завтрак. И сегодня его сильно не хватает: за стеной ливня небо выглядит настолько темным, словно рассвет и не наступал. — Он уехал ненадолго в город, должен скоро вернуться, — говорит Рима и отодвигает стул от обеденного стола. — Присаживайся. Сейчас принесу завтрак. Это не любезное приглашение, а самый что ни на есть приказ, которого нельзя ослушаться. За две недели Кавех привык: как бы заторможено ни соображал мозг, он безошибочно посылает команды телу, чтобы то заняло нужное место и не нарвалось на внеочередную лекцию о питании и здоровье. Видимо, Рима для Аль-Хайтама действительно была кем-то большим, нежели обычной экономкой — многие поведенческие привычки он перенял от нее. И, наверное, если заранее не знать о распределении ролей, при первой встрече их можно было бы принять за родственников. — Твои любимые вафли, — любезно хлопочет Рима, расставляя по столу еду. — Это клубничный джем, а это черничный. Можешь их еще в йогурт добавить. И обязательно съешь хотя бы один круассан — их привезли сегодня, они даже еще теплые. Кавех благодарно угукает и осторожно тянется к чашке с кофе. Каждое утро в него запихивали тонну всего, но сегодня изобилие стола бьет ключом. Фантомная тяжесть давит на желудок, вызывая легкий спазм. Его ведь не отпустят, пока он не съест минимум половину предложенного. Сладкая пытка, иначе ситуацию и не опишешь. Поскорее бы Аль-Хайтам вошел в двери столовой и, как благородный рыцарь, спас его от монструозно пышной выпечки. — А зачем он вдруг поехал куда-то в такую погоду? — спрашивает Кавех, уныло ковыряя корочку вафли ногтем. Любимые или нет, как-то нет для них настроения. — Аль-Хайтам мне не говорил, — немного подумав, отвечает Рима. Недоброе предчувствие касается холодными пальцами у кромки волос на тыльной стороне шеи. Рима явно что-то недоговаривает. Кавех не знает, почему ему так кажется. Нет ни единой улики — ни бегающих глаз, ни нервных движений, ни чрезмерной эмоциональности. Рима даже не пытается перевести тему. Она просто садится за стол, негромко поскрипывая в унисон с деревянным стулом, а ее взгляд устремляется к окну, за которым по-прежнему непроглядная завеса дождя. Определенно, дело тут нечисто. На губы Римы ложится безмятежная улыбка, морщинки у внешних уголков глаз заостряются, что вопреки ожиданиям не прибавляет ей возраста, наоборот, смягчают ее, молодят. Будто она вспомнила приятный момент из прошлого, куда мысленно вернулась. — Я рада, что ты приехал погостить, — негромко произносит Рима. Их взгляды не пересекаются, словно она разговаривает сама с собой. Кавех не решается подать голос, чтобы не разрушить атмосферу — есть в ней что-то, заставляющее с трепетом ловить каждое последующее слово. — Смотрю на вас с Аль-Хайтамом и поверить не могу, что мой мальчик так вырос. Кажется, еще вчера он был угрюмым ребенком, который редко разговаривал, не подпускал к себе никого и уделял все внимание музыке. На это, естественно, в значительной мере повлияли его родители, они излишне давили своими ожиданиями и ограничивали его во всем. Но Аль-Хайтам как будто и без того всегда был не очень-то открытым. Иначе, вырвавшись из-под крыла родителей, он бы наверняка наконец обрел какой-никакой круг общения. Этого не случилось. А потом появился ты, и Аль-Хайтам сильно изменился. Кто бы мог подумать, что я буду видеть его улыбку чаще, чем один раз в год на Рождество. Спасибо тебе за это. Кавех не дышит и не моргает, пока слушает Риму. Ему не открывают Америку: несахарный характер Аль-Хайтама он прочувствовал на собственной шкуре, о натянутых отношениях с родителями и их методах воспитания было рассказано, а социальную замкнутость и дискомфорт не заметил бы только человек с алекситимией. И все равно Кавех ощущает себя сраженным наповал — той светлой грустью, перетекающей в более яркую радость, в тоне Римы. Чужие эмоции обезоруживают, лишают дара речи и прочих даров опорно-двигательной системы и других систем органов. — Ему спасибо за то, что он что-то во мне разглядел, — ляпает глупость Кавех. Рима смеется, приложив обе ладони ко рту, отчего звук становится не тише, а громче. Кавех готов самовоспламениться от стыда и рассыпаться кучкой пепла. Останавливает только мысль, что из-за этого испачкается обивка и убирать все придется Риме. Не хочется нагружать ее дополнительной работой — в доме периодически мелькают другие лица, но большая часть бытовых хлопот лежит именно на ней. — Ты себя недооцениваешь, милый, — мягко заверяет Рима, смотря прямо в глаза. — Когда Аль-Хайтам впервые о тебе рассказывал, то не называл имя. Наверное, смущался и думал, что я не пойму из-за возраста. Но сейчас не об этом. Он описал тебя одним словом — чудесный. После нашего знакомства я поняла, что Аль-Хайтам имел в виду. К черту заботу о сверхурочной нагрузке — Кавех горит от смущения. Причем непонятно, от чего его кости трещат сильнее — от того, что Аль-Хайтам с давних пор считает его чудесным, или от того, что Рима придерживается аналогичного мнения. Вероятно, от всего и сразу. — У тебя, кстати, улучшился цвет кожи, и выглядишь ты здоровее. Похвалю Аль-Хайтама, что он хорошо о тебе заботится. Кавех разрывается между желанием расплакаться и истерически прыснуть. Да его лицо сейчас наверняка не отличишь от спелого томата — такой себе показатель хорошего состояния. Не найдясь с правильной реакцией, Кавех запихивает в рот круассан почти целиком. Меньше шансов сморозить чушь. Да и перспектива умереть от асфиксии вследствии перекрытия дыхательных путей выпечкой звучит так себе, поэтому приходится старательно жевать, что отвлекает от неловкости происходящего. — Прости, что отвлекаю от еды! — спохватывается Рима. — И что позволяю себе немного бестактные комментарии. У пожилых дам не такой ясный рассудок, и мы иногда выходим за границы разумного. Да и я привыкла, что с Аль-Хайтамом можно не церемониться как с молодым месье. И вы с ним в моей голове как неделимое целое. — Ничего страшного, — сипит Кавех через вставший поперек горла кусок теста. — Мне очень льстит, что вы так ко мне относитесь. Я будто получил благословение от семьи Аль-Хайтама, и на законных правах могу на него претендовать. Рима расцветает. Подскакивает с места, оправляет несуществующие складки на юбке и широко улыбается. Видя такую реакцию, Кавех не особо-то парится над тем, что только что сказал, хотя в другое время сожрал бы себя с потрохами. — Надеюсь, тебе здесь комфортно, и вы с Аль-Хайтамом задержитесь подольше, — говорит Рима. — И, как обещала, больше не буду мешать. Наслаждайся завтраком и не грусти. Аль-Хайтам появится быстрее, чем со стола исчезнет последняя крошка. — О, в этом можно не сомневаться, — бормочет под нос Кавех. Мысли переключаются на другую волну. Комфортно ли ему в доме Аль-Хайтама? На удивление очень. Нужно поработать — к его услугам любая пустая комната и дорогущее оборудование из студии на третьем этаже. Захватила прокрастинация — можно устроиться в шезлонге на заднем дворе с книгой из огромной библиотеки, побродить по придомовому парку или помочить ноги в бассейне. Проголодался — Рима тут же спешит на помощь. Хочется подзарядить ментальную батарейку — Аль-Хайтам уже протягивает руки для объятий и ласково клюет в макушку. Если, конечно, тот не занят работой. Хотя не обходится без исключений — пару раз он выключал микрофон и камеру во время занятия с учеником, чтобы вручить Кавеху необходимую порцию поцелуев. И Кавех делает для него так же, изредка откладывая задачи на условные полчаса. Собственно, да. Помимо потребления радостно подсовываемых ему благ, Кавех старался вносить свою лепту. Ездил вместе с Аль-Хайтамом за продуктами (совсем как парочка). Помогал на кухне и заодно учился готовить новое. Стриг газоны (лучший способ прочистить мозги). По вечерам за чаем учил Риму, знающую только преферанс и барбу, играть в настолки — «Монополию», «Скрэббл» и «Дженгу» (и в итоге стал проигрывать во все). Однажды даже починил пылесос (в нем просто забился фильтр). В общем, влезал везде, где ему разрешали. Кавех нехотя признается, что ему слишком нравится жить вот так. И дело вовсе не в окружающей его роскоши, а в сложившемся домашнем уюте. Его ощущение чем-то напоминает Кавеху паутину — он оплел его в одночасье и словно не собирался отпускать, приклеив к себе. В общем-то, грех жаловаться — все действительно потрясающе. Из холла доносится глухой хлопок входной двери, следом что-то грузно бухает о пол. Кавех стремглав несется на звук. В первую очередь взгляд цепляется за Аль-Хайтама. Тот стоит в ярком клеенчатом дождевике, под ногами медленно собираются мелкие лужицы. Кавех жмется к нему, несмотря на пропитывающуюся влагой и липнущую к телу футболку. Козырек бейсболки, надетой под капюшон, мешается, и Кавех задирает его выше, чтобы с радостным вздохом наконец-то поцеловать своего спасителя, которого не остановил ни дождь, ни порывистый ветер, ни несуществующий огнедышащий дракон. — Привет, — шепчет Аль-Хайтам ему в губы, игнорируя не только наличие мокрого дождевика, но и температуру рук. Поясницу Кавеха холодит до мурашек и экстремального сокращения мышцы. — И что это за внезапные исчезновения? — спрашивает Кавех, потираясь щекой о щеку. — Скучал? — хмыкает Аль-Хайтам. Предупреждая уже рвущийся наружу чужой гундеж, не опаздывает и вставляет ответ до того, как Кавех успевает открыть рот: — Решил обновить кровать в своей спальне. В гостевой не очень комфортно, и постоянно приходится ходить из комнаты в комнату, если понадобилась какая-то вещь. Так что вот. Он указывает в сторону, и только сейчас Кавех замечает внушительную картонную коробку с логотипом «Икеа», прислоненную к стене. — В машине еще несколько, — объясняет Аль-Хайтам и раздает указания. — Если не сложно, отнеси наверх, а я заберу оставшиеся в багажнике. — Прежде чем ты уйдешь, — вкрадчиво начинает Кавех, — ты же знаешь, что говорят о сборке мебели из «Икеа»? — Что это просто? — вопросительно изгибает бровь Аль-Хайтам. — Нет, — разочарованно вздыхает Кавех. — Что это разрушило тысячи пар. — Не путаешь с игрой It Takes Two? — Аль-Хайтам игриво прикусывает его щеку. — Не-а, — качает тот головой. — Инструкции становятся концом даже десятилетним отношениям! Аль-Хайтам аккуратно отстраняется. Футболка на груди полностью промокла, без чужого тепла неприятно холодно. Кавех зябко обнимает себя руками и растирает ладонями плечи. Аль-Хайтам несильно щелкает его по носу. — Даже не надейся.

***

— Кровать собрана, а мы не расстались, — замечает Аль-Хайтам, падая спиной на новый матрас, уложенный на каркас и пока не застеленный. — Еще не вечер, — хмыкает Кавех, забираясь следом. Он укладывается щекой на широкое плечо и нерешительно теребит шнурок чужой толстовки. — Ты правда купил ее для нас? — Глупый вопрос. Видишь еще кого-то в комнате? — Мало ли тебе понадобилась новая поверхность, которую можно завалить всяким хламом. — Для этого существуют столы, полки и шкафы. — Забыл о подоконниках. Аль-Хайтам негромко прыскает в потолок, не успев прикрыть рот ладонью. Завораживающее зрелище — как он все чаще и чаще проявляет эмоции. Даже те, за которые хочется отвесить ему ласковый подзатыльник. Потому что все равно это выглядит восьмым чудом света, редчайшей диковинкой, неповторимой и уникальной. И нашел ее — разрыл, раскопал из ледяных недр, айсберговой глыбы — именно Кавех. Его прелесть. — Ладно, надо теперь разобрать старую кровать, чтобы ее вывезли вечером, — говорит Аль-Хайтам и, приподнявшись на предплечьях, садится. Кавех цепляет его за локоть, не давая встать на ноги, но и не роняя обратно на спину. Смотреть снизу вверх — обманный маневр, почти беспроигрышная тактика, когда хочешь предложить что-то, мягко скажем, сомнительное. По глазам Аль-Хайтама уже понятно, что он согласится на любое преступление. У Кавеха запросы не такие криминальные и энергозатратные — всего-то мелкая шалость. — Давай оставим ее ненадолго. Уберем твои инструменты и сдвинем в противоположный угол, — озвучивает просьбу он. — Оставляешь себе пути стратегического отступления на случай ссор? Как диван в гостиной, который попеременно занимает то провинившийся муж, то уставшая от пьяного храпа жена? — фыркает Аль-Хайтам. — Не-ет, — озорно тянет Кавех, пока указательным пальцем выводит незамысловатые завитушки на его бедре. — Она нужна для кое-чего другого. Ей ведь… лет пятнадцать? Ну, плюс-минус. — Что-то около, — кивает Аль-Хайтам. На его лице занимается смутное осознание, к чему все идет. И не сказать, что ему не нравится, нет и тени негативных эмоций. Все как по нотам — Аль-Хайтам действительно впишется в готовящуюся авантюру. — Отлично, — лукаво улыбается Кавех, прикусив нижнюю губу. Соблазнительный жест — излишняя добавочная мера сейчас, но получается как-то на автомате. Возможно, из-за эффекта, который она оказывает вкупе с последней брошенной фразой: — Есть ведь что-то в том, чтобы переспать в кровати, в которой твой парень впервые подрочил, согласен? Аль-Хайтам пребывает в ступорe считанные секунды, а после переводит взгляд на центр комнаты — туда, где стоит предмет их разговора. Его уши краснеют тем самым милейшим образом — тонкой полоской по краю ушной раковины, — и Кавех, резво подавшись вперед, не может отказать себе в удовольствии укусить алеющую мочку. — Можем, — нарочито ровным, отдающим фальшивым спокойствием тоном говорит Аль-Хайтам, совсем не деликатно отпихивая Кавеха от себя, — обсудить это завтра. — А почему не сегодня? — интересуется тот, мстительно облизывая ладонь, упирающуюся ему в лицо. — Потому что сегодня у нас другие планы. — Ничего не знаю. Мой список дел состоит из нескольких рабочих задач, которые я собирался успеть закрыть до ужина. — В календарь давно заглядывал? — Возможно? — полуутвердительно бормочет Кавех, прекращая свою наступательную операцию. — Тогда сделай это сейчас. Может, поймешь что-нибудь, — намекает Аль-Хайтам и все же поднимается на ноги, отходя на безопасное расстояние. Кавех нехотя шарит в кармане пижамных штанов — зачем наряжаться, когда десяток километров вокруг только два человека, — и достает телефон. О`кей, ему даже не приходится заходить в приложение календаря. Первое, на что он обращает внимание, — мелкая строчка с сегодняшней датой на блокировочном экране. Она настолько непримечательная по сравнению с виджетом часов, что в обычное время толком на нее и не смотришь. Да и, если быть честным, Кавех старался не делать это — лишнее напоминание, что дни стремительно утекают сквозь пальцы. — Ну и? — нетерпеливо подгоняет Аль-Хайтам. — Мой день рождения, — негромко откликается Кавех. — Сегодня. — Именно. Поэтому у нас есть планы. — Но я ведь не говорил, когда он. — У меня свои источники информации. Это не единственное, о чем ты ни разу не упоминал. Хотя я многое знаю. — Прозвучало жутко. Стоит бояться? Аль-Хайтам склоняет голову набок с неясной по смыслу улыбкой — то ли подтверждает худшие опасения, то ли предупреждает не шутить с ним, то ли попросту издевается и веселится. Кавех не знает, какой из вариантов хуже. И не может определиться с выбором, потому что мысли прорезает внезапное откровение. Теперь-то картинка начинает складываться. Любимые вафли, проникновенный разговор с Римой, внезапная покупка общей кровати — неочевидные поздравления с днем рождения. Этакая подготовка к кульминации, которая ждет вечером. Или даже прямо сейчас — о наличии планов Аль-Хайтам заявил, но ни временных, ни геолокационных рамок не обозначил. Кавех глупо хлопает ресницами, смаргивая пелену задумчивости. Ничего не получается — на смену одной сметенной в угол мысли тут же приходит другая. Не так давно они праздновали день рождения Аль-Хайтама (не в тот день, но не суть), и сложилось впечатление, что ему нет дела до праздников — не только собственных, но и любых других. Происходящее неправильно напоминает своеобразное возвращение долга: ты — мне, а я — тебе. — Не представляю, что ты задумал, — осторожно начинает Кавех, — но может не надо? Проведем вечер, как и все предыдущие. Поужинаем с Римой, разопьем бутылку вина на двоих в парке, полежим вместе в ванне, а потом уснем под какой-нибудь фильм. Сегодня, кстати, моя очередь выбирать. — Нет, — отказывает Аль-Хайтам. В противовес жесткости в его голосе — мягкость в касаниях. Он подходит вплотную и обеими ладонями обхватывает лицо Кавеха, поглаживает кончиками скулы и чувствительные местечки за ушами. Мимолетная нежность плавит сильнее, чем палящее летнее солнце, которого сегодня нет. Получается, Аль-Хайтам компенсирует погодные упущения, восстанавливает природный баланс. — Тебе должно понравиться, — уверяет он. — Если нет, то вернемся обратно домой. — Мы куда-то едем?

***

Кавеха слабо покачивает на поверхности. Он лениво поводит руками, загребая пальцами воду, чтобы не пойти ко дну. Глубина бассейна незначительная — сантиметров на тридцать меньше его роста. Утонуть получится, только если кто-то поможет. Но наглотаться хлорированной воды, случайно потеряв координацию движений, — плевое дело. И неприятное. — Что думаешь? — Красиво, — выдыхает Кавех в стеклянный потолок, сквозь который видна бриллиантовая россыпь звезд на темном небе. — Говорил же, что понравится, — ненавязчиво самоутверждается Аль-Хайтам. — Я бы точно пожалел, если бы отказался днем от этого, — дополнительно тешит его Кавех. Он выворачивает шею, чтобы посмотреть на Аль-Хайтама. Тот, опираясь локтями на бортик, смотрит прямо на него из-под полуопущенных ресниц. Тихо любуется, не мешая наслаждаться атмосферой — плеском воды, музыкой Мусоргского, солоноватым ароматом в воздухе и ночным небосклоном. Они действительно будто меняются местами: Кавех устроил Аль-Хайтаму знакомство с тем, что близко ему, а сейчас все наоборот. Город и природа. Несанкционированное проникновение в одну из главных достопримечательностей столицы и абсолютно легитимное пребывание в частном бассейне посреди лесопарка. Еда с небольшого рыбного рынка и роскошный ужин с вином двадцатилетней выдержки. Обмен все еще выглядит неравноценным. — Ты определенно задрал планку на следующий год, — делится мыслями Кавех. — Не представляю, как мне нужно изгильнуться, чтобы хотя бы добраться до твоего уровня подготовки. Про переплюнуть речи не идет. — Это ты еще не получил свой подарок, — улыбается Аль-Хайтам. — Скрипка Страдивари за пару-тройку миллионов? — Близко, но нет. — Слава богам!  Кавех осторожно встает на шершавое дно ногами и прилизывает пятерней мокрые волосы, чтобы они не лезли в глаза. Опущенные в воду концы колышатся, щекоча шею и плечи. Знакомое ощущение почему-то вызывает неописуемый восторг и улыбку на лице. Наверное, именно так и проявляется искреннее счастье в моменте. — Иди сюда, — подзывает Аль-Хайтам. Преодолевая сопротивление воды, Кавех медленно шагает к нему. Сердце совершает опасный кульбит, когда Аль-Хайтам подхватывает его на руки, как пушинку — чертовы законы физики! Кавех хватается за него руками и ногами, словно отпусти — сорвется в пропасть, а не коснется снова безопасного дна ступнями. — Родившиеся девятого июля — это ведь раки? — уточняет Аль-Хайтам. — Д-да, — мямлит Кавех, постепенно отходя от шока. — Тогда все сходится. — Что именно? — Цепляешься за меня так же крепко, как раки клешнями. — Дурак. Кавех отталкивается от Аль-Хайтама, покидая его хватку, и отплывает спиной на пару метров. Резкий взмах ногой, и того окатывает водой от всплеска. Он отплевывается и растирает лицо ладонями, что выглядит странно комично: еще минуту назад перед Кавехом был парень с обложки журнала для богатых, а теперь… Нет, ладно, с зачесанными влажными волосами и стекающими по жилистой шее каплями воды Аль-Хайтам выглядит, пожалуй, даже горячее прежнего. Вселенская несправедливость — Кавех в такой ситуации походил бы на мокрого цыпленка. Аль-Хайтам делает шаг вперед, освобождая пространство для маневра. Он отводит локоть назад, а затем напряженная ладонь, наполовину опущенная в воду, с ускорением движется в сторону Кавеха. Поднимается настоящая волна, которая накрывает его с головой. О-о! Это очевидное и четкое объявление войны. Кавех не собирается проигрывать, несмотря на явное отсутствие опыта — в «большой» воде в последний раз он бывал в детстве, с родителями в аквапарке и на пляже Борели в Марселе. Но главное ведь воля к победе, верно? Отточенное мастерство нередко бьет упорство, а его у Кавеха хоть отбавляй. То, что начиналось безобидной детской потасовкой, превращается в реальное сражение. Брызги летят во все стороны, заливая пол рядом с бортиками бассейна и, кажется, столик с вином и закусками. В ход идут самые грязные техники — подножки и подсечки, подныривания и внезапные атаки, натягивание и стягивание плавок. Хотя последнее все-таки больше похоже на случайность — попытку не дать сбежать и предупредительно притопить. Кавех вскидывает руки и машет ими — сигнализирует о прекращении огня и капитуляции. Легкие жжет от недостатка кислорода, а тело ломит от чрезмерной физической активности. — Попался! — восклицает Аль-Хайтам, снова подхватывая его под бедра и прижимая к себе. Кавех не против, обнимает за шею и обессиленно прижимается лбом ко лбу. Не мешкая переводит дыхание, потому что знает — его легкие ждет новое испытание, участие в котором не обсуждается. Аль-Хайтам целует медленно и поверхностно, изредка отстраняется, давая возможность и сам перехватывая воздух. — С днем рождения, — шепчет Аль-Хайтам, запечатывая поздравления коротким целомудренным чмоком в губы. — Ага, — смущенно улыбается Кавех, крепче стискивая лодыжки на его пояснице. Вечер течет размеренным и бесконечным мгновением. Разговоры лаконично ставятся на стоп ради ироничных тостов и звонов бокалов, возобновляются после минут тишины, разгораются с больше силой от шуток и подколов. Кавех не помнит, чтобы когда-то был настолько счастлив — в мыслях не фонит ничем плохим. Хочется, чтобы вот так всегда — легко и без забот. Но время неумолимо, а повседневные обязанности никто не отменит. Аль-Хайтам подает Кавеху руку, помогая выбраться из воды, и накидывает хрустящее чистотой полотенце на плечи. Пока они снова целуются, по стеклам потолочного окна мерно шелестит вновь начавшийся дождь. — Здесь нет зонтов, — говорит Аль-Хайтам, удрученно глядя вверх. — Значит, пробежимся до дома, — бодро отзывается Кавех и тянет его за руку к выходу из здания. Дождь бьет по темечку, одежда липнет к телу, ноги увязают в грязи размытой дорожки между деревьев. Крепко сцепленные ладони, быстрые переглядки и остановки для поцелуев под не пропускающими капли кронами. Рима встречает их горячим чаем, сухими вещами и наставлениями срочно принять горячий душ, чтобы не простудиться. Шлепая сырыми ступнями по мраморным полам и ступеням, они спешно поднимаются к себе на этаж исполнять наказ. Правда, выбирают все же ванну. — Спасибо за день, — благодарит Кавех уже в постели и кутается в одеяло. — Было бы за что, — пожимает плечами Аль-Хайтам, подкатываясь к нему под бок. В его спальне, в отличие от гостевой, нет телевизора, поэтому сбоку от кровати на компьютерном кресле стоит ноутбук. На экране включен «Хороший, плохой, злой» — исключительно из-за музыки Эннио Морриконе. Кавех поворачивается на бок, ожидая, когда ему вручат почетный титул маленькой ложки на ближайшую ночь. — Вручу тебе подарок завтра, ладно? — от голоса Аль-Хайтама по спине ползут мурашки. — Конечно. Я же никуда не денусь, — произносит Кавех, притираясь к его груди в объятиях. — Да, не денешься, — подозрительно довольно выдыхает Аль-Хайтам. Избыток впечатлений за день наваливается неожиданно. Кавеха убаюкивает неспешное повествование фильма и тепло рук Аль-Хайтама. Он не замечает, как проваливается в сон, который прерывает стук в дверь. Глаза слезятся от яркого света экрана и напряженных попыток разглядеть, что происходит в темноте. Аль-Хайтам успокаивающе укладывает его обратно и гасит ноутбук, обещая со всем разобраться и вернуться. Без него постель чудится неестественно огромной и неуютной. Кавех приподнимается на предплечьях и вслушивается в шепот Аль-Хайтама и Римы. Он напрягает слух на максимум, но разобрать получается только отдельные слова. Вдруг поразительно четко раздается одна фраза: — Спустись поздороваться с родителями сейчас, чтобы завтра было меньше вопросов.