соль-диез минор.

Кавех ворочается в постели и нервно покусывает подушечку большого пальца. По ощущениям Аль-Хайтама нет уже больше часа, и, судя по тишине в коридоре, возвращаться обратно он пока не собирается. С одной стороны, все в пределах нормы — его родителей не было дома несколько месяцев, наверняка накопилось множество тем для сиюминутного обсуждения, из-за чего приветствия, несмотря на поздний час, растянулись в длительный разговор. С другой стороны — Рима звучала достаточно обеспокоенно, да и отношения Аль-Хайтама с семьей не то чтобы теплые и располагающие к долгому дружелюбному контакту. Ожидание выматывает. Темнота комнаты сгущается с каждой секундной — мысли цепляются одна за другую, в воображении прокручивается сценарий за сценарием, в которых нет ничего хорошего. Кавех нагнетает неосознанно, в распоряжении слишком много фактов, не играющих ни ему, ни Аль-Хайтаму на руку. Более того, его присутствие здесь, в Версале, большая проблема. Кому понравится нежданный и совершенно незнакомый гость в доме, особенно после длительного турне? Вариться в котле тревожности невыносимо настолько, что Кавех грешным делом думает прокрасться к лестнице на первый этаж в надежде незаметно проследить за происходящим между Аль-Хайтамом и родителями. Со стопроцентной вероятностью они должны быть вместе, нет другой причины, почему вторая половина кровати пустует. — Давно проснулся? Удивленный, Кавех резво отпрыгивает назад от двери, когда та бесшумно распахивается прямо перед его носом и в комнату заходит Аль-Хайтам. В темноте ничего толком не разобрать, но звуки слышны лучше, чем днем. Громко щелкает замок. — Не то чтобы… — уклончиво отвечает Кавех, пятясь спиной к кровати. — Все в порядке? — Я спускался за водой. Что страшного могло произойти? — фыркает Аль-Хайтам. В том, как он произносит слова, чувствуется некоторая натянутость, как одна фальшивая нота посреди идеального исполнения. Кавеху режет слух, но он ничего не говорит. — Тебе, кстати, тоже принес стакан. Поставлю его на стол, — продолжает Аль-Хайтам. — Спасибо, — бормочет Кавех, забираясь обратно под одеяло. Возможно ли, что ему все приснилось? И Рима, и упоминание родителей, и долгое отсутствие Аль-Хайтама? Иногда ведь случается, что в пограничном состоянии, когда находишься между сном и бодрствованием,принимаешь происки мозга за реальность. Особенно, если видишь что-то близкое к возможным и пугающим событиям. Встреча с родителями Аль-Хайтама как раз относится к категории «Пожалуйста, не в этой жизни». Кавех почти убеждает себя, что все действительно в порядке. Устраивается в объятиях, обвивая Аль-Хайтам всеми конечностями, и умиротворенно вздыхает, готовясь снова отключиться. И резко распахивает глаза, почувствовав противный, как длинной тонкой иглой, укол прямо в мозг: к чему было закрывать дверь на замок? Единственный человек, помимо них, у кого есть доступ ко второму этажу — Рима. При этом она редко к ним заглядывает и обычно стучится, прежде чем зайти в комнату. От кого им запираться? Наверное, стоит потормошить Аль-Хайтама и допытаться, что произошло, чтобы успокоить расшалившиеся нервы. Кавех этого не делает — из банального уважения к чужому выбору. Если ему ничего не сказали, значит, на то должны быть весомые причины. Аль-Хайтам никогда не совершал опрометчивых поступков, наоборот, он всегда действовал рассудительно и расчетливо, так, чтобы избежать неприятных последствий — очевидно, и сейчас все идет по продуманному и логичному плану, которому нужно следовать, просто доверившись. Для Кавеха это не проблема. Он без колебаний готов отдаться на волю Аль-Хайтама, даже если тот скажет сделать что-то неправильное на первый взгляд. Не может быть сомнений — все делается исключительно ради него, из желания позаботиться и показать свою любовь. Кавех долго выдыхает и теснее прижимается к Аль-Хайтаму. Под ухом гулкими частыми ударами бьется сердце. Их вибрация отдается в собственном теле остаточными импульсами. Из недр сознания пробивается нехорошее предчувствие, но Кавех усердно заталкивает его обратно, так глубоко, чтобы больше не смело касаться мыслей. Странная борьба с самим собой мешает сомкнуть глаза. Оттого пробуждение кажется чем-то нереальным — тем самым сном, что не шел ночью. Кавех медленно моргает, разлепляя веки, и сладко потягивается на постели. За окном, как и вчера, унылая серая завеса дождя, будто у мира подкрутили насыщенность цветов. И Аль-Хайтама рядом нет. Найти его не составляет труда. Кавех подходит к нему, сидящему за столом на кухне, со спины и перекидывает руки через плечи, устраиваясь подбородком на макушке. — Доброе утро, — все еще хрипло ото сна говорит он. Аль-Хайтам напрягается, вытягивается по струнке и вместе со стулом отъезжает вперед, лишая Кавеха опоры и ориентации в пространстве. — Утро, — ровно откликается Аль-Хайтам. Не оборачивается, не обнимает, не целует, не предлагает приготовить завтрак — ничего, что он делал обычно по утрам. Словно они чужие друг другу больше, чем когда-либо, ведь даже в первое посещение Версаля Кавехом Аль-Хайтам вел себя дружелюбнее и радушнее. Странно. — Я распоряжусь, чтобы Рима подала тебе завтрак. — Да не нужно? — полувопросительно-полуутвердительно блеет Кавех, сверля непонимающим взглядом спину Аль-Хайтама. — Сам что-нибудь приготовлю. Вроде у нас еще оставался хлеб для тостов. Да и я знаю, где лежат капсулы для кофемашины. Ножки стула с диким скрежетом, как ногтями по меловой доске, проезжают по мраморной напольной плитке. Аль-Хайтам смотрит с немым укором, одним видом предостерегает: «Будь добр, не перечь мне, если не хочешь неприятностей». Кавех предупредительно вскидывает руки вверх, сдаваясь. — О`кей, понял. Дождусь Риму. Только объясни мне, что, черт возьми, происходит. Аль-Хайтам коротко оборачивается на настенные часы, закусив губу. — Просто подыграй мне немного, — просит он. Кавех хочет уточнить, в чем именно нужно подыграть, как из холла доносится радостный женский возглас: — Мы вернулись! Аль-Хайтам виновато — насколько он вообще способен в выражение этой эмоции — тупит взгляд и поднимается на ноги, стремительно уносясь на звук чужого голоса. Кавеху только и остается, что пребывать в прострации, глупо хлопая ресницами — благо, что рот не распахнулся и слюна не закапала на пол. Видимо, сцены вчерашней ночи — не плод воображения, а кошмар наяву. Кавех судорожно оглядывает и ощупывает себя. Футболка с растянутым воротом, домашние мягкие штаны, носки из разных комплектов — не в таком виде знакомятся с родителями своего парня. Тем более с такими, как эти. Но ситуацию уже никак не исправить: вся одежда, как и ближайшая ванная, на втором этаже, лестница на который соединена коридором с главными дверями, у которых, судя по всему, Афшин и Наджия находятся до сих пор. Пробраться мимо незамеченным — не вариант. Наскоро и абсолютно бессмысленно оправив одежду и собрав волосы в высокий хвост резинкой, Кавех занимает стойку оловянного солдатика, готового к битве с серьезным противником. Уверенность в своих силах оказывается обманчивой, стоит матери Аль-Хайтама вплыть в кухню. Идеально выглаженная шелковая блузка кремового цвета, темно-зеленые брюки-бананы, тугой пучок иссиня-черных волос, выверенные по линейке стрелки — невероятно лощеный вид лишь меньшее из зол. Лицо Наджии выражает крайнюю степень брезгливости, когда она замечает Кавеха. Словно он раздражающее пятнышко на ее белых кроссовках или малюсенький жучок на листе плохо промытого салата в тарелке. — Это Кавех, — представляет его Аль-Хайтам, выскользнув из-за спины Наджии. — Я предупреждал вас, что он приедет сегодня. — Ах, точно! — приложив руку к четко очерченному красным карандашом рту, восклицает Наджия. Дружелюбие в интонации не обманывает, потому что выражение лица у нее не меняется. — Милый, не напомнишь, почему вы решили встретиться у нас? — Для репетиции. Кавех скрипач, с которым мы едем осенью на фестиваль Листа в Австрию, — без промедления выстреливает ответом Аль-Хайтам. — Решили не тратить время зря? — спрашивает Наджия, чем открывает Кавеху глаза. Вот откуда Аль-Хайтам понахватался этих дурацких фраз. От своей матери. Она одаривает Кавеха коротким вниманием, взглядом, рассекающим пополам. — Что ж, похвально. Тогда мы с отцом не будем вам мешать. Хотя я надеюсь, что вы позволите вас немного послушать. Интересно, как сейчас готовят студентов в консерватории. Особенно скрипачей. Наджия делает акцент на последнем слове, и Кавех тяжело сглатывает. Каково же было жить Аль-Хайтаму с этой женщиной, если ему максимально некомфортно и тревожно лишь спустя пару минут в ее присутствии? — Почту за честь сыграть для вас, — по-идиотски расшаркивается Кавех. — И очень приятно познакомиться, мадам. — Да-да, — отмахивается Наджия и, похлопав Аль-Хайтама по плечу, бросает напоследок: — Мне действительно очень интересно, как вы играете. Что-то в ее словах напрягает, будто она имеет в виду далеко не музыку. Побелевшее лицо Аль-Хайтама тому доказательство — он точно считал нужный подтекст. Кавех снова ничего не выспрашивает. После встречи с Наджией держать в узде свое любопытство становится проще — ее аура настолько гнетущая, что чувствуешь себя провинившимся ребенком и хочешь раствориться в воздухе. Но поскольку второе никак не воплотить в жизнь, просто плывешь по течению, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. — Эм-м, — мнется Кавех, заламывая кисти рук. — Начнем репетировать прямо сейчас? Аль-Хайтам рвано кивает, избегая зрительного контакта. Кажется, что ему сейчас некомфортнее всего. И это можно понять: приезд его родителей — не обнажение старой травмы, а ее умножение, ведь теперь в зоне поражения с ним кто-то еще, причем очень близкий. Кавех снова борется — теперь с нестерпимым желанием пересечь разделяющее их расстояние, стиснуть Аль-Хайтама в объятиях и пообещать, что они справятся и мир не развалится. Но вместо поддержки звучит вопрос: — Где репетируем? Кавех в общих чертах знаком с подходом родителей Аль-Хайтама. Очевидно, что спальня — их общее только обустроенное комфортное пространство — не то место, где должны заниматься «настоящие музыканты». — Зал на третьем этаже. Там есть все необходимое и нам никто не помешает. — Хорошо. По пути они ни с кем не сталкиваются, хотя Кавех переживает, что из-за угла за ними точно следят. Наверное, сказывается состояние Аль-Хайтама, который не говорит и лишнего слова, будто их постоянно прослушивают. Все ощущается странно неправильным. Дом, ранее казавшийся огромным, чудится небольшой стеклянной коробкой, где ты у всех на виду. Тишина звенит панихидными колоколами, а не невысказанным, но понятными мыслями друг о друге. — На сегодня все, — оповещает Аль-Хайтам, аккуратно опуская крышку фортепиано, предварительно собрав ноты с подставки. То ли повлияло появление родителей, то ли длительные репетиции уже вошли в привычку — Кавех не замечает, как за музыкой проходит целый день. Он на автомате убирает скрипку и смычок в чехол, когда слышит: — Переночуешь сегодня в гостевой спальне. — Понял. Кавеха ловят у двери в коридор, хватая за запястье и не давая повернуть ручку. Он хмурится, но не вырывается, одновременно ожидая абстрактного чего-то и желая вполне конкретных вещей. Аль-Хайтам утыкается лбом ему в плечо. — Прости. — Тебе не за что извиняться, — искренне отзывается Кавех. — Я так не думаю, — отрицательно мотает головой Аль-Хайтам. — Откуда ты мог знать, что все так сложится? Да и ничего страшного не произошло. — Так только кажется. Кавех обхватывает лицо Аль-Хайтама ладонями и с грустью отмечает, как же тот потух за сегодня. Невероятно печальное зрелище, с которым, к сожалению, невозможно справиться по щелчку пальцев. — Подумаешь, несколько дней притворяться, что мы исправно готовимся к выступлению. Согласись, это, вообще-то, даже полезно, — бравирует Кавех. — Не в такой обстановке, — кривится Аль-Хайтам. — Давай уедем обратно в Париж. Сегодня ночью, чтобы не тянуть. — Тебе настолько плохо из-за них? — Что-то вроде. — Может, дождемся завтрашнего утра? Не спеша соберем вещи, нормально попрощаемся с твоими родителями. Сделаем все правильно. — Сомневаюсь, что стоит с этим тянуть.

***

Кавех осознает свою ошибку, когда спускается к ужину — не на кухню, где обычно они собирались с Аль-Хайтамом и Римой, а в просторную столовую с окнами в сад и выходом на террасу. Благо, ему своевременно пришла в голову мысль одеться приличнее, чем утром, и сейчас вместо разношенной домашней одежды на нем красуются еще хрустящие после стирки джинсы и выглаженная до последней складочки белая летящая рубашка. Так он хоть немного вписывается в обстановку, которая из домашней снова стала помпезно роскошной. Если бы его голова не была занята переживаниями о правильности малейшего действия, он наверняка бы поразмышлял о том, как переменчива атмосфера из-за людей — еще вчера дом, несмотря на размеры и местами вычурный дизайн, ощущался в сотни тысяч раз уютнее, а теперь его стены чудятся давящими и гнетущими. Предчувствие опасности, щекочущее каждый нерв в теле, не притупляет даже косой поддерживающий взгляд, брошеный Аль-Хайтамом украдкой. Кавех, присаживаясь рядом, ловит его, но тут же забывает, словно ничего и не было. — Наконец можно начинать! — хлопает в ладоши Наджия, и, словно она уже долго ждала команды, из дверей, ведущих в кухню, появляется Рима с подносом в руках. Кавех ерзает на стуле — сидение будто утыкано иголками, на которые не сесть удобно и которые впиваются глубоко в кожу от давления не только собственного веса, но и внимания родителей Аль-Хайтама. Афшин указывает в его сторону ножом и щурится: — Значит, вы и есть Кавех? — Д-да, — запинаясь, отвечает он и старается смотреть прямо в лицо говорящему вопреки охватывающему его с ног до головы страху. Знакомство с родителями партнера — всегда крайне волнительная и неловкая история, но сейчас пульс зашкаливает так, будто Кавех летит с обрыва в пропасть и это уже не остановить. — Не имел чести познакомиться с вами раньше из-за репетиции. Очень приятно. Никогда не думал, что буду ужинать за одним столом с такими выдающимися людьми, как вы и ваша супруга Наджия.   Лесть никогда не была его сильной стороной — не подворачивалось подходящего случая для оттачивания мастерства. Какие слова выбрать, какую использовать интонацию — Кавех говорит лишь бы говорить, опираясь на вероятно далекие от реальной жизни реплики из кино о прошлой эпохе. Почему-то родители Аль-Хайтама, выглядящие вполне современно, стойко ассоциируются с аристократами из прошлого, людьми, которые воспринимают только высокопарную и раболепную речь. — О, не стоит воспринимать нас как каких-то небожителей, — фальшиво посмеивается Афшин. Очевидно, что ему по вкусу такое отношение. Более того, к другому он, наверное, и не привык, хотя просит именно его. — Мы совершенно обычные люди, да и находимся в неформальной обстановке, у себя дома. Если вы здесь, значит, находитесь в близких отношениях с нашим сыном. Друзья Аль-Хайтама — наши друзья. — Поддерживаю, — кивает Наджия и отпивает белое вино из бокала. Ее видимая расслабленность не способна обмануть. — Хотелось бы тоже узнать вас ближе. Сколько вам лет? — Двадцать пять. Исполнилось… — Кавех запоздало прикусывает язык, понимая, что только что ступил на скользкую дорожку. — Буквально вчера. — Такая значимая дата, но уже на следующий день вы приезжаете репетировать для выступления, которое состоится через два с лишним месяца? Крайне похвально, — дает вполне искреннюю, насколько можно судить со стороны, оценку Наджия. — Должно быть, вы очень усердный человек. — Первое место рейтинга среди студентов его отделения, — как бы между делом вставляет Аль-Хайтам, подсвечивая факт, который Кавех точно не стал бы говорить. К чему кичиться учебной оценкой, это ведь не такое значительное достижение в сравнении с теми, что за плечами Афшина и Наджии. — А играете вы на скрипке? — подхватывает Афшин. Он откладывает вилку с ножом и стучит указательным пальцем по губам, смотря куда-то вверх. — Навевает воспоминания о молодости. Много лет назад мы с женой тоже познакомились в консерватории. Наджия была лучшей скрипачкой, а я среднестатистическим пианистом с мечтой писать музыку. Пришлось побегать за ней, чтобы доказать, что я стою ее внимания. Получилось только ближе к выпуску — она согласилась исполнить партию, которую я написал к одному из экзаменов. Кавех теряется, как отреагировать на этот ностальгический рассказ. Будь он уверен, что родители Аль-Хайтама настроены благосклонно, обязательно бы в голос поразился, как похожи их истории — за исключением незначительных деталей. Например, что у них посредственным был скрипач, а не пианист, хотя бегал за кем-то именно второй. И что выступление для выпускных экзаменов они готовили, по сути, вместе. Но все же Афшин и Наджия явно не из тех, кто, услышав о подобных параллелях, умилятся и пустят скупую слезу. Им в принципе вряд ли понравится, что человек перед ними — не простой однокашник, а партнер их сына. Если у них настолько жесткие требования к Аль-Хайтаму, то к его будущей пассии они должны быть не меньше. А Кавех все же значительно ниже в социальной иерархии, не на последнем месте, но и до середины этой пищевой цепи не дотягивает. Поэтому он обходится размытой, как вода по древу, фразой: — Студенческая любовь — это так романтично. — Есть такое, — соглашается Афшин и сжимает ладонь Наджии в своей, открыто улыбаясь ей одной. — Чем раньше встречаешь свою судьбу, тем больше времени вы проводите вместе. — А у вас кто-нибудь есть, Кавех? — спрашивает Наджия, цепко следя за изменениями в лице. Кавех сконфуженно потирает затылок. Он старается не смотреть на Аль-Хайтама, но взгляд рефлекторно норовит соскользнуть вбок. Его несильно толкают коленом под столом — то ли показывают, что все хорошо и не нужно так сильно переживать, то ли поторапливают с ответом. — Нет. На первом месте у меня карьера, отношения подождут. Хочется состояться как личность и музыкант, чтобы иметь возможность дать другому человеку все, что он пожелает. Собственно, я очень благодарен Аль-Хайтаму за то, что он принял мое предложение участвовать в конкурсе к фестивалю Листа и что вместе мы заняли первое место. Это открывает большие возможности в будущем, — скороговоркой тараторит первую пришедшую на ум отмазку Кавех. — С одной стороны, подход разумный, но с другой — вы многое упускаете, — замечает Наджия и деликатно целует мужа в щеку, прежде чем высвободить руку и вернуться к трапезе. — И очень соболезную девушкам в консерватории. У вас ведь наверняка много поклонниц? Я бы точно была одной из них, учись я сейчас. — Зная нравы нынешней молодежи, боюсь, там толпы не только поклонниц, но и поклонников, — говорит Афшин, как-то чересчур жестоко разделываясь ножом со стейком на тарелке. — Мы же правы? — невинно хлопая ресницами, уточняет Наджия. Кавех давится воздухом. Хвала чему бы то ни было, что он не успел сделать глоток из своего бокала, иначе вино фонтаном оросило стол и всех присутствующих. Складывалось впечатление, что Афшин и Наджия говорили абсолютно все с одним намерением — вывести его и Аль-Хайтама на чистую воду. Последний вопрос — прямое тому доказательство. Не спрашивают что-то подобное у человека, которого видят впервые. Если, конечно, нет скрытых мотивов. Но Кавех вряд ли похож на выгодную партию для Аль-Хайтама, чтобы тут же узнавать, свободен ли он. — Мне кажется, что не очень тактично задавать такие вопросы, мама, — акцентируя обращение, произносит Аль-Хайтам. — Прошу прощения, — картинно смутившись и приложив ладонь ко рту, извиняется Наджия. — Возможно, я действительно сболтнула лишнего. Личная жизнь на то и личная. Может, поговорим тогда о ваших планах на будущее? Или о семье? Ужин превращается в настоящий допрос. Афшин и Наджия попеременно сыплют вопросами: где родился, чем занимались родители, что случилось с отцом, куда делась мать, почему именно музыка, кто наставник в консерватории, есть ли работа. Кавех сосредоточенно собирает крупицы информации в памяти и несколько раз просеивает сквозь мелкое сито, пропуская только относительно нейтральные факты, которые не выставят его в плохом свете и в которых невозможно разглядеть неправильную связь с Аль-Хайтамом. Дополнительная сложность — необходимость обтекаемо говорить о планах. Рядом по-прежнему сидит Аль-Хайтам, который не в курсе рокового значения поездки в Австрию. Даже если потом сказать ему, что все произнесенное сейчас — увиливания и уловки, он все-таки не глупый, раскроет ложь в два счета. И тогда скандала не избежать — уже между ними, а не с его родителями. Когда Рима подает чай и десерт, Кавех чувствует себя пожухшим воздушным шариком, который валяется на полу растянутой резиновой кучкой в углу комнаты. Внутри не остается ничего, разве что вода неприятно плещется в распухшем от стресса желудке — ничего другого за вечер отведать не удалось. Возможно, это к лучшему — меньше проблем с опорожнением желудка. Кавех неиронично грезит о том, чтобы все поскорее закончилось и можно было обняться с туалетом, исторгнув из себя накопившуюся желчь, свою и чужую. — Я правильно понимаю, что вы остаетесь на ночь? — интересуется Наджия. — Да, — Аль-Хайтам реагирует оперативнее, словно предупреждая возможный прокол в их стройной легенде о визите ради репетиции. — Рима уже подготовила комнату. А завтра утром я отвезу Кавеха обратно в Париж. У меня как раз есть дела там. — Хорошо. Мы с отцом собираемся на вечернюю прогулку, как закончим ужин. Если есть желание, можете составить нам компанию. — Думаю, мы лучше пойдем наверх, чтобы встать завтра пораньше и успеть до того, как на дорогах начнутся пробки, — аккуратно отклоняет предложение Аль-Хайтам. — Как скажешь. Тогда позаботься о нашем госте как следует, — распоряжается Наджия. — И заранее доброй ночи, Кавех. Было приятно познакомиться хоть с кем-то из друзей Аль-Хайтама. И, забегая наперед, хорошей вам дороги — вряд ли мы увидимся завтра. — Спасибо, — из последних сил улыбается Кавех, готовый сию секунду подорваться с места следом за Аль-Хайтамом. — Еще раз повторюсь: мне тоже было очень приятно познакомиться. — Ох, да хватит уже! За этот вечер стали почти как родные! — хихикает Наджия. — Идите уже по своим делам. Кавех на всякий случай расшаркивается еще несколько минут в благодарностях и восторгах, прежде чем подняться в спальню. Гостевую, к сожалению. Они с Аль-Хайтамом долго мнутся у дверях, соблюдая молчание — нет сил и уверенности, что поблизости действительно никого.  Процесс адаптации к жизни под колпаком и чутким контролем происходит до странного быстро. Чрезмерная предусмотрительность и бдительность уже не кажутся Кавеху чем-то непонятным и ненужным. Хотя он все еще не до конца осознает, что за люди Афшин и Наджия и что творится у них в голове. Аль-Хайтам не спешит вдаваться в подробности, но у Кавеха в избытке эмпирических данных, чтобы сделать какие-никакие выводы. Они не полные, но вполне достаточные, чтобы принять осторожность в поведении за главное. Кавех воровато оглядывается по сторонам и затем легонько касается пальцами запястья Аль-Хайтама, не решаясь полноценно взять его за руку. Этого мимолетного контакта хватает, чтобы немного зарядиться после изматывающего знакомства, больше напоминавшего сбор его личного досье. — Спокойной ночи? — шепчет Кавех. Аль-Хайтам колеблется, тянет с ответом, словно что-то обдумывает. Может, хочет поцеловаться в просматриваемом коридоре и просчитывает риски, взвешивая все «за» и «против». Или хочет сказать что-то важное, но слова не складываются в нужное предложение — как ни крути, Аль-Хайтам все еще плох в выражении чувств, которым раньше не давал выхода. — Быстрее, — абстрактно командует он и заталкивает Кавеха в гостевую спальню, едва не снося дверь его спиной. В комнате темно, свет парковых фонарей из окна дотягивается чуть дальше подоконника. Никто даже не пытается найти на ощупь выключатель. Аль-Хайтам вжимает Кавеха в многострадальную дверь своим телом. Чудо, что петли, буквально выворачиваемые наизнанку, не скрипят под таким напором. Звуки в принципе меркнут, словно из помещения выкачивают весь воздух, создавая вакуум, в котором существует только время. — Просто обними меня, — просит Аль-Хайтам на грани слышимости в самое ухо. Кавех обхватывает его шею руками — ему не нужно повторять дважды, потому что именно этого самому не хватало весь вечер. Размеренного дыхания в шею и успокаивающего тепла — мелочей, которые способны совладать с тревожностью и паникой быстрее, чем самые проникновенные утешения. — На какое время ставить будильник? — спрашивает Кавех, поглаживая Аль-Хайтама по затылку. — Если скажу ставить на пять утра, ты проснешься? — бормочет Аль-Хайтам, зарываясь носом в плечо и без намека на продолжения просовывая ладони под рубашку на спине. — В таком случае можно и не ложиться спать. Только не понятно, чем тогда заняться. Вещи вроде как собраны. Точнее, не разобраны с приезда, — размышляет вслух Кавех. — Сейчас только половина десятого. Времени на сон полно, — замечает Аль-Хайтам. — Боюсь, моя нервная система не позволит мне уснуть до поздней ночи, — фыркает Кавех, прогибаясь в пояснице, повторяя движения рук Аль-Хайтама по коже. Идеально было бы завалить его на кровать и провести оставшиеся часы до отъезда вместе, восполняя эмоциональную стабильность, пошатнувшуюся этим вечером. — Впрочем, неважно. Если нужно встать в пять, значит, встану в пять. Сделаю все, что скажешь. — Ха, — хмыкает Аль-Хайтам и невесомо касается шеи губами, отчего сердечный ритм дает осечку. — Знал бы, что после знакомства с моими родителями ты станешь таким покладистым, привел бы тебя к ним раньше. Это упростило бы многое. — Я же им не понравился, да? — зачем-то спрашивает Кавех. — Разве это должно волновать? — не видно, но чувствуется, что Аль-Хайтам хмурится. — Им никто не нравится. Но это только их проблема. Не бери в голову. Кавех ненадолго забывается в ощущениях — том, как влажные подушечки пальцев обводят позвонки вереницей восьмерок, как поджимаются пальцы на ногах, как щекоткой под кожей расползается чем-то похожее на влюбленность безымянное чувство. Он хаотично касается Аль-Хайтама в ответ, пока они, наконец, не целуются — долго и глубоко, правильно. — Сложно не переживать, когда тебя настолько коробит от их отношения, — признается Кавех после. — Скорее всего, я неправильно выразился, но смысл ты понял. Так что нет смысла убеждать меня в том, что тебе плевать. Я же вижу, как ты подстраиваешься под них. Не только из-за меня, а вообще. — И в мыслях не было спорить, — говорит Аль-Хайтам. Его дыхание оседает на губах теплом, распаляющим желание снова поцеловаться. — Ты прав. Но это семейное. Тебе правда не стоит заморачиваться на их счет. В конце концов ты встречаешься со мной, а не с ними. И вы больше никогда не увидитесь. Обещаю. — Ну вот, — заунывно тянет Кавех. — Значит, я сюда уже не приеду и та кровать так и останется нетронутой? Очень досадное упущение. А еще я точно буду скучать по Риме. Надеюсь, она простит меня за то, что я поставил ее на второе место в рейтинге печальных потерь. — Боже, Кавех! Такого, как ты, больше не существует, — усмехается Аль-Хайтам. — Поверь, Рима будет счастлива, что на первом месте я и все, что со мной связано. Кавех прячет свое смущение в новом поцелуе. Аль-Хайтам разрывает его нехотя. — Нужно расходиться. — Угу. — Разбужу тебя, если не проснешься по будильнику, так что не закрывай дверь на ключ, ладно? — Хорошо. — И я попрошу Риму принести воды, чтобы ночью никуда не ходить. У родителей с возрастом появилась привычка долго не ложиться спать. Не хочу, чтобы вы столкнулись где-то. — Кажется, ты переживаешь сильнее меня, — безобидно поддевает Кавех. — Все будет в порядке. Ни шагу без тебя не сделаю. Аль-Хайтам тяжело вздыхает, отлипая от него. По шорохам понятно, что он поправляет одежду, прежде чем выйти из комнаты. Кавех наугад подается вперед и удачно сталкивается губами с его щекой. — Спокойной ночи. — До завтра. Кавех стоит напротив закрывшейся двери в смешанных чувствах. Достаточно ли он сделал, чтобы подбодрить Аль-Хайтама? Или это все была очередная акция заботы, направленная лишь на него одного? Мысли снова наводняет океан вопросов, голова чудится тяжелой, как после нескольких суток бодрствования. Моральное истощение достигает пика, и Кавех валится на кровать — знакомую и чужую одновременно. Не хватает самого главного. Глаза постепенно привыкают к темноте и выхватывают отдельные силуэты. За те несколько недель пребывания в Версале, Кавех действительно толком не разбирал вещи — не было нужды. Базовая одежда для дома и поездок в город, ноутбук, ворох зарядных устройств — оказывается, не так много необходимо для повседневного существования, когда живешь вместе с кем-то. Футболка отправилась в стирку? Можно позаимствовать из чужого шкафа — в комплекте идет уютный аромат порошка и чего-то особенного и любимого. Нет идей, чем занять себя в свободное время? В распоряжении огромная библиотека книг — и читать можно под аккомпанемент винилового проигрывателя, пластинки для которого хранят в одном из закрытых шкафов. Бесшумно двигаясь по комнате, Кавех собирает единичные вещи и складывает их в коробки и рюкзак. Занимает руки и гудящую голову, отвлекаясь на механические действия и элементарные задачи. Он не преувеличивал, когда говорил, что не уснет до глубокой ночи — вот так вот устроена его психика. Даже самая сильнейшая усталость не побеждает волнение, она не способна уложить на лопатки и вырубить на несколько часов. Такое под силу только максимальному комфорту, критическому напряжению мозга или внушительной дозе алкоголя.  Ничего из этого под рукой у Кавеха нет. Поэтому он мается, не находя себе места. Ненадолго залипает на пролистывание соцсетей. Чайльд на лето переехал из общежития в свою квартиру, и теперь заваливает подписчиков фотографиями. На одной он сидит в халате с чашкой кофе на балконе напротив Эйфелевой башни, на другой — в одних пижамных штанах готовит завтрак у плиты, на третьей — валяется на смятой постели, по пояс укрытый белоснежным огромным одеялом и утопающий в ворохе подушек. Позер, думает Кавех, прежде чем задаться вопросом: кто это все снимает? Есть два варианта: его величество штатив с таймером на камере и Чжун Ли. Кавех больше склоняется ко второму. Вроде как там наконец все в порядке, иначе Чайльд завалил бы его рядовыми стенаниями о недоступном мужчине, от одного вида которого яйца грозятся лопнуть. А в их диалоге мертвецкая тишина. Раньше такое представить было сложно — отношения все-таки страшная сила. В них теряешь связь с реальным миром, окукливаясь в тесный кокон из новых чувств и потребностей. Кавех сам, в общем-то, не лучше — ни с кем не выходит первым на связь, если не брать в расчет коллег по работе, только отвечает на редкие сообщения от Тигнари и Кэйи. У тех, судя по всему, тоже активно развивается любовная эйфория, крепко держащая в своих лапах. Чудесно, на самом деле. Все одномоментно счастливы — и этот период пришелся на лучшее время года, когда не нужно разгребать учебные завалы, носиться по концертам и решать миллион сопутствующих проблем. Из коридора вдруг раздается глухой стук. Плотно прикрытая толстая дверь глушит звуки, но чуткий слух их улавливает, несмотря на низкую громкость. Кавех блокирует экран телефон и крадучись подбирается ближе к источнику. Он не выглядывает из комнаты, опускается на четвереньки у двери и опускает голову, пытаясь рассмотреть в узкую щель над полом, что происходит снаружи. Свет в коридоре горит круглые сутки, но это не упрощает задачу — угол обзора слишком маленький. Поэтому Кавех прислушивается. Прижимается одним ухом к щели, а второе затыкает, чтобы сторонние звуки не мешали  восприятию. К Аль-Хайтаму кто-то пришел — Кавех разбирает двухголосье, но не может определить, кому принадлежит второй. Рима? Наджия? Афшин? Когда люди шепчут, сложно вычленить характерные особенности голоса. Кавех напряженно супится и сильнее прижимает палец к уху, едва ли не прорывая барабанную перепонку и не вдавливая его в мозг. — …серьезно… об этом?.. Ждать утра? — …Дерзить? Речь долетает обрывками, часть из которых интуитивно достраивается мозгом. Предмет разговора ускользает от понимания, но в одном можно быть точно уверенным — по ту сторону двери разгорается ссора. Значит, второй человек — не Рима, а кто-то из родителей Аль-Хайтама. — …не слепые!.. В дом… мужчину? Совершенно не волнует… пресса! — Отец… друзья… после выступления… прекратим. — …за идиотов… бестолочь! Кавех сдавленно ойкает от внезапной боли — слишком сильно прикусил губу. Тут же запечатывает рот ладонью, надеясь, что он не выдал свое незримое присутствие. Голоса не утихают, наоборот, набирают обороты громкости — даже если его услышали, не придали особое значение. Это играет Кавеху на руку: получается разобрать больше слов. — И думать забудь об этих мерзких… Избавься от парня и не порочь семью… Будто мы с матерью многое просим… — … уже несколько месяцев. Кастастрофы, которой… не случилось. — Месяцев? Еще скажи, что он бывал здесь раньше, в наше отсутствие! — Да? Не один раз. Никто… не умер. Может, вам с мамой успокоиться и не лезть? — Ты!.. Кавех резко вскидывается, усаживаясь на пятки. Щека горит так, словно хлесткий, свистящий удар ладони пришелся пришелся по ней. Сердце застревает комом в горле, а глаза слезятся, как если бы он задыхался. Тело ватное и неповоротливое, но Кавеху удается подняться на ноги, ухватившись за дверную ручку. Он почти поворачивает ее, чтобы выскочить наружу и вступиться, защитить, но осаживает себя. Вмешательство повлечет за собой последствия похуже. — Утром… в гости к… Чтобы духу… к возвращению. И я прослежу… Голоса сменяет удаляющееся шарканье, а после все вновь погружается в тишину. Кавех так и держит дверную ручку, колеблется между желанием наплевать на все и ввалиться к Аль-Хайтаму в спальню и возвращением обратно в свою постель. Ожесточенная борьба между эмоциональным и рациональным затягивается, обе стороны имеют весомые аргументы, и они не иссякают. Ладонь от напряжения сводит судорогой. Кавех нерешительно делает шаг назад, отпуская ситуацию. Вряд ли Аль-Хайтам хотел бы, чтобы кто-то знал о произошедшем, да и наверняка он бы отбрехался уже произнесенным сегодня: «Это семейное. Не бери в голову». Появление в его спальне Кавеха скорее породило бы неловкость, нежели что-то еще. Лучше придержать свои сострадание и поддержку до утра. Кавех забирается обратно в постель и скрючивается на одеяле в позу эмбрион, покусывая костяшки пальцев. Почти опустевшая после думскроллинга голова в очередной раз наполняется раздражающим жужжанием мыслей. Кавех силится сконцентрироваться на чем-то приятном, чтобы перекрыть их гомон. Представляет, как завтра они с Аль-Хайтамом будут нестись на машине с открытыми окнами по пустой дороге, а потом окажутся дома, где все станет как прежде — с ленивыми поцелуями и спонтанными касаниями, без страха за проявления своих чувств. Обычно продумывание каких-то сюжетов помогало Кавеху незаметно провалиться в сон — он вставал на созданные для него рельсы и катился дальше, перенимая роль сценариста. Но сейчас канва не хочет складываться, то и дело в выстроенную сцену вмешивается деталь, которая все рушит. На мечтах о беззаботном завтра ставится крест, их придавливает недвижимым вопросом: «Может, без меня Аль-Хайтаму будет лучше?» Кавех снедает себя изнутри, прокручивая моменты, подтверждающие тот факт, что он — главный корень зла, отравляющего жизнь Аль-Хайтама. Их набирается слишком много, чтобы заставить себя поверить в обратное. Помощь с выступлением для Тигнари, работой и деньгами, домом на лето — Аль-Хайтам постоянно прилагает усилия, которые от него не потребовались, не будь Кавеха. И теперь он еще вынужден терпеть нападки от и без того не любящих родителей. К утру в Кавехе едва теплится надежда, что все не так плохо. Он цепляется за любые доказательства, будь то мимолетный жест вроде касания к лицу, чтобы убрать прядь, или протяжный облегченный вздох, когда машина выкатывается с подъездной дорожки за ворота. — Заглянем по пути в супермаркет? В холодильнике дома пусто, а выходить куда-то на ужин нет желания, — говорит Аль-Хайтам, пока они стоят на светофоре. — Хочешь чего-нибудь особенного? Могу приготовить лазанью, — предлагает Кавех, копаясь в библиотеке музыки на дисплее рядом с приборной панелью. Нужно же чем-то разбавлять тишину, чтобы хоть как-то противиться навязчивым мыслям. — С тобой — без разницы что, — откликается Аль-Хайтам, выкручивая руль и поворачивая на съезд к трассе до Парижа. — Так не пойдет! — мотает головой Кавех и нажимает кнопку воспроизведения. Из колонок начинает играть ненавязчивое вступление, следом за которым раздается голос Мортена Харкета. — Хочу сделать что-то особенное. А твоих предпочтений я толком не знаю. Ну, кроме музыкальных, — уточняет Кавех, постукивая по дисплею с большой надписью «A-ha» в графе исполнителя. Аль-Хайтам посмеивается и опирается локтем на дверцу, держа руль одной рукой. Он смотрит на дорогу, но боковым зрением точно следит за Кавехом. — Говорил же. Я не особо привередливый в еде, если мне не подсовывают суп. — Тогда что насчет маринованных яиц? Или саннакчи? — Последнее — это?.. — Только отрезанные, еще живые щупальца осьминога под кунжутным маслом. — Мерзость, — кривится Аль-Хайтам, передергивая плечами. — Откуда ты вообще о них знаешь? — Чайльд из-за Чжун Ли в какой-то момент решил начать разбираться в азиатской кухне. Не в сотнях блюд из риса и лапши, которые делают по всему миру, а вот прям в аутентичной еде. И он таскал меня на свои дегустации. Ужасное было время, если честно, — рассказывает Кавех. — Помню, мы пробовали морской ананас. Вот даже говорю о нем, и во рту этот отвратительный привкус сырой рыбы и медикаментов. И небольшая порция стоила, как мой бюджет на неделю. — Описание звучит невкусно, — фыркает Аль-Хайтам. — На деле еще хуже! — поддерживает Кавех. За пустыми разговорами о еде поездка и прогулка между рядов супермаркета проносятся незаметно. Внутреннее напряжение ослабляется почти до нуля из-за смещенного фокуса внимания. Кавех наслаждается, словно вчерашнего дня и сегодняшней ночи не существует в природе — пустота, провал в памяти. О них ничего не напоминает до того момента, пока они не паркуются у дома и не заносят покупки в квартиру. — Черт, забыл, — спохватывается Аль-Хайтам и достает из кармана телефон. Кавех вопросительно вскидывает бровь. Аль-Хайтам прикрывает глаза и потирает веки большим и указательным пальцами, откидываясь спиной на дверь и прикладывая телефон к уху. — Это же съемная квартира. У нас с хозяйкой была договоренность, что она придерживает ее для меня до осени, если я буду платить половину аренды, хотя живу в другом месте. Поэтому нужно ее предупредить о смене планов. А то как-то некрасиво пренебрегать ее доверием, — успевает объяснить Аль-Хайтам, прежде чем принимают его звонок. — Да, здравствуйте. Это… Он проходит вглубь квартиры, нервно ероша волосы пятерней. Кавех смотрит ему в спину. Внутри щелкает переключатель, и задвинутые в темный угол мысли подсвечивает ярким, почти слепящим светом. Вроде нет ничего непосильного в том, чтобы передоговориться с арендодательницей, подумаешь, один звонок — и все улажено. Но почему-то это бьет под дых сильнее, чем осознание, что Аль-Хайтам физически пострадал из-за того, что он, Кавех, находится рядом с ним. История повторяется в черт его знает какой раз. Аль-Хайтам опять в затруднительном положении, и причина прежняя. — Чего стоишь в дверях? Кавех трясет головой, приходя в себя. Он отводит взгляд в сторону и комкает в пальцах подол рубашки, которую так и не переодел с утра. — Мне кажется, я все порчу, — бормочет он себе под нос. — О чем ты вообще? — лицо Аль-Хайтама изумленно вытягивается. — Из-за меня тебе приходится терпеть кучу дерьма. И я… Ты уверен, что я стою того?