соль-диез минор.

— Э-э… Я точно не помешаю? Кавех скептично оглядывает гостиную и людей в ней. Чайльд приобнимает его за плечо и машет рукой на присутствующих, словно это предметы мебели, которые можно игнорировать. — Не сомневайся! — бодро заявляет он, оттаскивая Кавеха на свободное кресло, как тряпичную куклу, а не здорового парня весом восемьдесят килограмм. — Заодно наконец познакомлю вас друг с другом! А то собрать людей за тридцать — что-то из разряда фантастики. У кого работа, у кого собака вдруг сожрала пластиковый шарик и нуждается в срочной операции, у кого поясницу с утра защемило… В общем, то понос, то золотуха, как говорят в России. Чайльд болтает без умолку, эмоционально сетуя на сложности в коммуникации с «серьезными взрослыми людьми», но никто не слушает его тарахтение. Все сосредоточены на Кавехе, будто он невиданная ранее диковинка — чрезмерно сомнительный и вульгарный экспонат на выставке современного искусства или колоссальных размеров жук неопределенного происхождения, выползший из вентиляции в душе и угрожающий душевному равновесию. Кавех имеет и обратный интерес. Он знает Чжун Ли, но двух мужчин, сидящих рядом с ним на диване, нет. Их вид не внушает доверия, только шевелит волосы на загривке зарождающимися в голове недобрыми предположениями о причинах их встречи. Дома. Вечером. Четыре мужчины. Двое из них по предварительным данным состоят в отношениях. Двойное свидание? Или задел на оргию? Как-то Чайльд говорил, что стал счастливым участником акции «два по цене одного». Кто знает, может, теперь он может похвастаться, что выстрелом поразил сразу трех зайцев? Даже представлять… не то чтобы мерзко, скорее, пугающе, потому что непонятно и неприемлемо. — Короче, — гаркает Чайльд и привлекает к себе всеобщее внимание. Он поочередно указывает на мужчин. — С Чжун Ли ты уже знаком, поэтому представление не требуется. Это Ризли, — темноволосый мужчина с небрежной трехдневной щетиной помахивает пальцами в воздухе, — а рядом с ним Нёвийетт, — тот кивает в знак приветствия и аккуратно поправляет выбившиеся из-за уха от движения волосы. Чайльд присаживается на подлокотник дивана, вальяжно закидывая руку на спинку позади Чжун Ли. — Мы периодически тусуемся вместе. Ну, если удается состыковать графики. Кавех неопределенно хмыкает, надеясь, что по его лицу не заметно, как он внутренне орет и мечтает провалиться сквозь землю. Наверное, стоило бы написать Чайльду заранее, а не заваливаться к нему без приглашения, чтобы не оказаться в таком положении. Крайне дерьмовом, ведь с какой стороны ни посмотри — всем жутко неудобно. Кроме, пожалуй, Чайльда. Его беззаботности и легкости невозможно не завидовать. — Ну а это, собственно, мой лучший друг Кавех, — говорит он. — Учились вместе в консерватории, правда, на разных отделениях. Если у меня хорошо подкован рот, то у него — пальцы. Он скрипач. Очень и очень талантливый, если верить преподавателям. Только выпустился, а уже собирается давать концерт за границей. В Австрии, кажется? — Ага, — неуверенно откликается Кавех, смущенный манерой представления. Почему-то, говоря о других, Чайльд назвал только имена, а о нем вложил сумбурный краткий пересказ последних лет жизни, приправленный похабной шуточкой. Которую, к слову, явно никто не оценил. — Но ты немного преувеличиваешь мои заслуги. Это ведь не сольный концерт, а короткое выступление на музыкальном фестивале. — Ой, да какая разница! — восклицает Чайльд. — В консерватории даже пять минут на сцене называют концертом. В твоем случае размах побольше будет. Зря принижаешь себя. Кавех неуютно ведет плечом, несогласный с такой интерпретацией. Особенно давит факт присутствия человека, который действительно давал концерты и во Франции, и за рубежом — выделываться перед Чжун Ли бессмысленно. Да и наверняка Ризли с Нёвийеттом тоже из музыкальных кругов, где бы еще они все могли познакомиться. Хотя визуально приписать им какие-либо инструменты не то чтобы получается. Ризли так точно — его большие ладони и с крупными пальцами и сухой кожей на сочленениях фаланг больше подходят человеку, занимающемуся тяжелой работой. Да и телосложение у него далеко не хилое. Впрочем, это далеко не показатель: Аль-Хайтаму игра на фортепиано не мешала держать себя в форме, очень и очень приличной. Кавех осекается и резко приунывает, вспоминая о причинах своего появления у Чайльда дома. Тот буквально считывает его состояние, проявляя классическую для друзей магию, граничащую между чуткой интуицией и глубокими познаниями в психологии и физиогномике: — Ты, кстати, чего вдруг приехал? Озвучивать реальную причину не хочется. Неловко ныть об отношениях в незнакомой компании, большая половина которой еще и состоит из мужчин за тридцать, если не за сорок — таким в тягость разбираться с детским лепетом. Да и не хочется расписываться в собственной глупости — сейчас, по прошествии нескольких часов, Кавех сам понимает, что сорвался на пустом месте, в очередной раз выставив себя нестабильным подростком, который поддался сиюминутному порыву вместо того, чтобы трезво подойти к накопившимся переживаниям. Поэтому ответ выходит полуправдой — максимально расплывчатым и неопределенным. — Нам с Аль-Хайтамом нужно немного отдохнуть друг от друга. — А-а-а! — понимающе тянет Чайльд. — Голубки поссорились. Что ж, бывает. Жить вместе с кем-то тяжеловато, даже если вы без ума друг от друга. В чем именно проблема? Разбросанные по квартире носки? Навязчивость? Разный уровень жизни?  Чжун Ли хлопает Чайльда по колену, пресекая поток вопросов. — Мне кажется, Кавеху некомфортно обсуждать свою личную жизнь в нашем присутствии, — проявляет не меньшие чудеса чуткости он. — Да и если судить по его внезапному визиту, ему нужно время, чтобы в голове немного улеглось произошедшее. Не приставай к человеку. Чайльд как-то чересчур послушно сбавляет обороты: — Резонно. Расскажешь, когда и если будешь готов. — Думаю, не ошибусь, сказав, что мы все выслушаем твою историю и поддержим. Если это понадобится, разумеется, — вступает в разговор Ризли. — Отношения в таком возрасте та еще херня. Не совсем понимаешь, что книжная романтика не бьется с реальной жизнью, но стойко продолжаешь бороться за идеальный расклад, который невозможен. Знаем, плавали. — А пока, может, воды? Чай? Кофе? — услужливо предлагает Нёвийетт. — Сделаю тебе бамбл, в жару — лучшая штука, — решая все за Кавеха, подрывается с места Чайльд. Он бросает через плечо, обращаясь к остальным: — А вам еще чай? — Я помогу, — поднимается следом Ризли. — В прошлый раз Чжун Ли принес какой-то новый сорт, до которого мы так и не дошли. Вот теперь неловкая атмосфера начинает разряжаться. Квартира наполняется бытовыми легкими разговорами, дребезжанием кофемашины, хлопками дверец шкафчиков и холодильника, стуком чашек и стаканов о столешницу. И все мимолетом пытаются приобщить Кавеха к этой непринужденности, помогают быстрее адаптироваться к привычной остальным атмосфере. Но разрыв в возрасте не стирается, его ощущение лишь меняет окрас. Кавех будто находится в гостях у родителей друга: его пичкают заботой, походя расспрашивая об отвлеченных мелочах. Чжун Ли поздравляет с поездкой на фестиваль Листа и вспоминает, как сам учился в консерватории и впервые оказался на большой сцене. Ризли с флером дознавательского интереса выпытывает подробности взаимоотношений с Чайльдом — оказывается, тот не то чтобы много рассказывал о своей жизни за пределами их общения. Нёвийетт то и дело подсовывает напитки или что-нибудь из еды — на третий раз Кавех отказывается, чтобы не чувствовать на языке горечь от еще свежих впечатлений, подаренных встречей с реальными родителями. Они засиживаются допоздна как-то незаметно, будто так и должно быть. И за все время Кавех не отвлекается на мысли о своей неуместности и нарушении чужих планов. Ему вопреки всему комфортно, почти так же, как на собраниях клуба настолок, хотя алкоголем, играми и дружескими подколами тут и не пахнет. Наверное, дело в свободе — никто не сдерживается в высказываниях и действиях, играя какую-то роль. Чжун Ли без стеснения принимает быстрые поцелуи Чайльда. Ризли под недовольным взглядом Нёвийетта укладывает его ноги себе на колени и вполне безобидно поглаживает лодыжки, продолжая делиться байкой с работы — предположение о профессии, построенной на ручном труде, оказывается не совсем ошибочным, полицейские часто отправляются на выезды, где приходится применять силу. Такое поведение заодно подсказывает, что ничего страшного в стенах квартиры, в общем-то, не планировалось. Перед Кавехом сидят крепкие парочки, которые дружат между собой. На их месте легко представить, например, себя с Аль-Хайтамом и Тигнари с Сайно. По крайней мере, Кавех думал, что так и будут проходить их встречи этим летом, но все полетело по наклонной — спасибо случайным обстоятельствам и собственной дурости. Кавех достает телефон. Ни одного уведомления, даже приложения решают соблюдать тишину, будто беспокоясь, что неосторожный пуш вызовет гнев и вынудит удалить их с устройства. Кавех неиронично благодарен космическому провидению — меньше поводов заглядывать в мессенджеры, грызть себя и набирать-стирать опрометчивые сообщения одному конкретному адресату. Им действительно стоит побыть немного на расстоянии — хотя бы сутки, но лучше больше. В пылу чувств часто пренебрегаешь чем-то не менее важным. Наверное, поэтому многие долго и не съезжаются, чтобы четко понимать, не является ли все обыкновенной любовной горячкой, бурными химическими реакциями, которые рано или поздно закончатся, оставив ворох сожалений о потерянном времени и разрушенных связях, существовавших до них. Оглядываясь назад, Кавех не может не гордиться — пусть его и накрыло с головой, произошедшее нельзя назвать ссорой. Получился спокойный — но не совсем искренний — разговор тех самых взрослых людей. Без неосознанно манипулятивных криков, что им надо расстаться, без глупых просьб взять тайм-аут на неопределенное время, без давления. Более того, именно Аль-Хайтам высказал предложение дистанцироваться, словно еще до взрыва чужой головы предчувствовал такое развитие событий. А может, ему самому требовалось замкнутое пространство для проживания стресса. Как бы то ни было, они все сделали правильно. И Кавех неистово пытается поддерживать эту правильность, хотя его уже тянет обратно. Смешно, конечно, — сначала отталкивать, а после тут же хвататься обратно. Иррациональный конфликт, от которого не удается избавиться и который то и дело всплывает на поверхность. Потому что Ризли, как ни прискорбно, прав: реальность не стыкуется с желаемым. Камни преткновения на каждом шагу, и не все из них поддаются пинку ноги — какие-то отправляются в дальний полет, а какие-то не двигаются с места при столкновении и порождают невероятной силы боль. От непонимания, что именно перед тобой — легкое или тяжелое, — не хочется даже делать замах, чтобы не испытать мучения после. — Значит, перекантоваться на пару дней, да? — вдруг уточняет Чайльд. На согласный кивок пожимает плечами и легко роняет: — Отлично. Даже спать на диване не придется — выделим тебе отдельную комнату с нормальной кроватью. Для таких случаев и брал большую квартиру. Как знал, что гостевая спальня рано или поздно пригодится. — Только спрошу еще раз: я точно не помешаю? — для проформы повторяет Кавех и красноречиво косится на Чжун Ли, Ризли и Нёвийетта. Как он понимает, в квартире всего две спальни, вдруг она потребуется кому-то еще. Если и нет, то это не мешает Чжун Ли остаться на ночь, а такое бессменно заканчивается одинаково. Во-первых, не хочется стеснять новоявленную парочку своим присутствием за стенкой, во-вторых, не хочется становиться свидетелем непотребств между лучшим другом и его немолодой пассией (при всем уважении к последнему после сегодняшнего вечера). — Нет? — корчит слегка сомневающуюся гримасу Чайльд, всплескивая руками. — Как ты уже наверняка понял, у нас здесь что-то вроде всепонимающей и всепринимающей пацанской коммуны. Да и мы не собирались зависать на несколько дней. Сам понимаешь, ни у кого нет времени на кутеж, — с ноткой укора произносит он. — Кроме того, грех бросать друга в беде. Чувствуй себя как дома и не парься. И идем, покажу тебе комнату и выдам все необходимое, раз ты приехал налегке. У самого коридора Кавеха настигает короткий оклик. Ризли смотрит на него с широкой ухмылкой, откинувшись затылком на спинку дивана и указывая на ухо. — Просто чтобы ты знал: здесь хорошая звукоизоляция. Кавех замирает, припечатанный обрушенной на него информацией. О`кей, все же в квартире происходило всякое, причем не только с участием ее владельца и Чжун Ли, но и, как минимум, Ризли. Впрочем, это еще не подтверждает худшие опасения. Может, имелось в виду, что звукоизоляция позволяет заниматься непотребствами в разных комнатах и не слышать друг друга в процессе. Ну, или что-то в этом роде. Боже, о чем только приходится думать… — Итак, здесь ванная, — останавливаясь у первой же двери в коридоре, инструктирует Чайльд, чем выбивает из головы потенциально опасные для психики мысли. — Самой ванны нет, только душ. Выключателя три: правый — общее освещение, левый — подсветка вокруг зеркала над раковиной, центральный — вентиляция. Пользоваться можно любыми гелями и шампунями, но не рекомендую брать тот, что в черном флаконе на железной полке в углу. Запашок у него мощный и мужицкий, не в твоем стиле. Дальше по стене моя спальня, а по другую сторону сначала кладовая, где хранится бесполезная фигня, а затем гостевая, где ты будешь жить. Чайльд заходит в комнату первым и, прокрутившись на сто восемьдесят градусов в прыжке, падает спиной на кровать каких-то невероятных размеров — кажется, что она занимает все пространство. Если оценивать габариты на глаз, тут явно больше, чем два на два метра. Вероятно, мебель делалась на заказ, потому что в магазинах кинг-сайз — предел базовых моделей по размеру. Зачем Чайльду настолько огромное ложе в гостевой комнате — вопрос, который лучше оставить невысказанным и без ответа. — В шкафу, — он продолжает свой обзор и указывает на встроенное купе с тремя дверцами, — лежат чистые полотенца. Туда же можешь убрать вещи, которые привез с собой. Ближайшая розетка — сбоку от прикроватной тумбочки. Если утром будет мешаться солнце, шторы опускаются автоматически — пульт управления в верхнем ящике той же тумбочки. Им же можно управлять освещением. Ну, знаешь, иногда лень вставать с постели, чтобы щелкнуть по выключателю у входа. В целом, там ничего сложного, у каждой кнопки есть значок, по которому интуитивно понятно, для чего она. Кавех угукает на каждую деталь, показывая, что внимательно слушает и запоминает. На самом деле, ему не очень-то все и пригодится. В планах — окопаться в комнате в обнимку с ноутбуком и работать до посинения, чтобы мозг был загружен на максимум и не имел возможности обрабатывать другие задачи. При таком раскладе единственное, что нужно знать, — это расположение туалета и кухни. Сопутствующие удобства опциональны. — Вроде основное рассказал? — полуутвердительно произносит Чайльд, приподнимаясь на предплечьях. Резко вскидывает палец и пучит глаза, ловя прозрение. — Точно. По поводу еды. Кухня полностью в твоем распоряжении. Можешь брать что угодно из холодильника и шкафчиков. И настоятельно рекомендую завтра с утра выпить кофе на балконе. Там есть стол со стульями и маркиза от солнца. — Да, я видел у тебя на фотографиях, — отзывается Кавех. Он по-прежнему стоит в дверях и не двигается с места, ожидая, когда Чайльд закончит с хозяйской прелюдией и можно будет завалиться в постель. И, кажется, они наконец ловят общее настроение. Уходя, Чайльд предлагает забросить рюкзак, оставленный в гостиной, и принести еще чай. Кавех благодарно улыбается, принимая эту финальную заботу, и растекается бесхребетной массой по постели. Кавех неистово благодарен своей привычке складывать в рюкзак вещи первой необходимости — технику, сменную одежду и щетку. Из-за нее не пришлось долго копаться в коробках, испытывая свои и чужие нервы, и теперь можно подключить наушники к ноуту, не переживая, что на всю квартиру будет орать обзор подкастов с лучшей звукорежиссурой за последний год. Делать сейчас что-то руками не вариант, но спасибо, что существует пассивная работа — вроде и отдыхаешь, а вроде и занят чем-то. Кавех обнимает подушку и закрывает глаза, готовясь к увлекательному путешествию в мир трукрайм-подкастов (обычно в них звук интереснее всего), но реальная жизнь отказывается отпускать. Телефон вибрацией напоминает о своем существовании. Дрожащими руками Кавех берет его с тумбочки, куда отложил, когда устраивался в кровати, и сверлит напряженным взглядом иконку мессенджера с увеличившимся счетчиком сообщений. В лучшем случае — это Чайльд решил дистанционно что-то уточнить, а в худшем — это успевший за несколько часов все обдумать Аль-Хайтам.  Промежуточные варианты Кавех не рассматривает, что очень зря — верх списка чатов занимает диалог с Тигнари. От сердца почти отлегает. Ровно до того момента, пока Кавех не вчитывается в написанное. От: Тигнари Дежурное напоминание, что ты инфантильный придурок. И даже не смей обижаться, потому что это неоспоримый факт. У кого ни спроси, все подтвердят. Сайно вот согласен на сто процентов. Чайльд, уверен, тоже согласится. Ты где сейчас вообще находишься? Надеюсь, не слоняешься по улицам, не зная, куда приткнуться. Если так, то приезжай в общагу. Так и быть, приючу в своей комнате. Но спать будешь на полу — в качестве наказания за очередной идиотский поступок. Кавех закрывает чат и блокирует телефон. К горлу подкатывает новый сгусток тревожности. Тигнари, очевидно, в курсе последних событий. Как и почему — не так уж и важно, это не вызывает и крупицы интереса. Все эмоции, кроме одной, самоустраняются — и Кавех тонет в ней, даже не пытаясь удерживаться на поверхности.  Он поддается течению и, что удивительно, странным образом успокаивается, принимая свою «инфантильную придурковатость», как выразился Тигнари, за неизменную данность. Ну да, совершил ошибку — будто что-то из ряда вон выходящее. Да он только и делает, что поступает глупо. Вот такой он, ничего тут не попишешь. Телефон беспрестанно вибрирует. В жужжании, усиливающемся за счет деревянной поверхности тумбочки, слышится явная агрессия. Она пробивается даже через плотно прилегающие к голове наушники, чудится осязаемой и щекочущей нервные окончания. Кавех думает перевести телефон в авиарежим, чтобы потом косить под дурачка, но с неудовольствием осознает, что первая волна сообщений прочитана и Тигнари это знает — будь неладны статусы отправки. И когда уже кто-то додумается ввести полный режим инкогнито в мессенджерах? От: Тигнари Ничему тебя жизнь не учит. Игнорщик. Я переживаю как бы. У тебя все в порядке? Не читаешь, значит? Тогда буду писать все, что думаю. Не только ты ребенок, но и Аль-Хайтам. Ему, правда, более простительно такое поведение, в отличие от тебя. Какая нахер пауза? Вы сто лет встречаетесь, что ли, чтобы устать друг от друга? Что ты натворил в этот раз, раз тебя даже не попытались удержать? Хочется отвесить тебе подзатыльник и за шкирку притащить к Аль-Хайтаму извиняться, даже если не ответишь, в чем проблема. Так что быстро скидывай геолокацию, и я выезжаю. Считаю до трех. Не скинешь — из-под земли достану. Итак, один… Два… Три… От: Кавех Я у Чайльда. И не нужно сюда приезжать. От: Тигнари И вот почему на тебя действуют только угрозы. От: Кавех Не знаю. От: Тигнари Это ведь не вопрос был. Разве что риторический. На остальное ответишь? Это уже вопрос. Не риторический. От: Кавех Да, я придурок. Да, со мной все в порядке. Нет, я ничего не натворил. Нет, Аль-Хайтам тоже ничего не натворил. Да, у нас пауза, потому что кое-что случилось. Нет, никто из нас в этом не виноват. От: Тигнари Я могу набрать? Кавех еще не отправляет ответ, как на экране высвечивается дурацкая фотография Тигнари, где тот злобно замахивается смычком на Сайно — в шутку, разумеется, снимок полностью постановочный. Хотя желание приложить чем-либо и кого-либо наверняка всплывало в его голове, причем достаточно часто — просто хватало выдержки не показывать его окружающим. — А теперь по порядку, — строго командует Тигнари из динамика телефона. — Почему ты у Чайльда? — Потому что нам с Аль-Хайтамом надо разобраться со своими тараканами, — мирно говорит Кавех и добавляет главное: — Наедине. — Обоим? — с подозрением уточняет Тигнари. — У тебя проблемы со слухом? Да, обоим. — О`кей. Могу понять, что тебе понадобилось время для переосмысления всего и вся. Один неаккуратный чих в твою сторону — и у тебя заводится машинка по самонакручиванию. Но с ним-то что? Аль-Хайтам прозрел, что не тянет пуганного и тревожного тебя? — Ауч, это было грубо. — Не уходи от ответа и выкладывай. Кавех напряженно думает, насколько откровенным может быть. Если Аль-Хайтам не поделился с ним ссорой с отцом, уместно ли рассказывать обо всем кому-то? Даже не в деталях, а только в общих чертах? Наверное, нет. Но Тигнари ведь не отстанет, пока не получит вразумительный ответ. Придумывать что-то — не выход. Аль-Хайтам — идеал во плоти, а значит любая причина их размолвки не прозвучит убедительно. Кроме того, Тигнари, судя по всему, с ним в контакте — лично или через Сайно. Наверняка потом пойдет уточнять, так ли все, как ему рассказали. Тогда обман вскроется, что породит новую порцию проблем — Кавех уверен на сто процентов, потому что не так давно уже вляпывался в подобное дерьмо. — Обещай, что это останется между нами, — просит он. — Но если там что-то глупое, я опозорю тебя перед всеми, — ставит условие Тигнари. Оно не пугает: то, что собирается рассказать Кавех, совсем не смешное. Значит, риски нулевые. Кавех убеждается в этом, когда на его долгий, но относительно общий безэмоциональный спич в трубке раздается впечатленное протяжное «О-о». — Все претензии снимаются, — выносит вердикт Тигнари спустя несколько минут тишины. — Ситуация, мягко говоря, щекотливая. — Именно, — подтверждает Кавех, мысленно утирая пот со лба. — Но ты все равно придурок, — бурчит Тигнари. — Аль-Хайтаму ведь наверняка тяжело. А ты оставил его одного, хотя между тобой и родителями он выбрал тебя. Да, он ничего не рассказал. Я бы на его месте поступил так же. Зачем втягивать кого-то в личные разборки? — Так я уже втянут! — пререкается Кавех. — Если бы меня не было, ничего бы не произошло. У Аль-Хайтама и так натянутые отношения с родителями, и из-за меня они теперь еще более напряженные! — Дело же не в тебе. — А в чем? — В том, что его родители консервативные шовинисты. — Это ты так красиво их гомофобию обозвал? — Суть ты уловил, да. Но к чему все это. Не будь тебя, у Аль-Хайтама рано или поздно появился бы кто-то другой. И этот «кто-то другой» тоже стал бы причиной конфликта. Потому что корень проблемы в родителях Аль-Хайтама. — Почему ты так уверен, что этот «кто-то другой» не был бы девушкой, м? — Разумеется, Аль-Хайтам мог бы сойтись и не с парнем. Но мог бы и с ним. Вы типа встречаетесь, ему типа нравятся и парни. Хотя иногда мне кажется, что его никто не интересует, кроме тебя. — Вы виделись от силы пару раз… — И как это противоречит моим словам? Я видел вас вместе, слышал о нем многое от тебя и не только. Имею право иметь мнение. — Ладно, проехали. Не будем об этом спорить. — Правильно. Потому что тебе нужно взять яйца в кулак, перестать жевать сопли и понять, что ваши отношения — ваши. Ну, и, конечно, обсудить все друг с другом. Ни в коем случае не тороплю, но не затягивай. Отлежись у Чайльда немного, например денек, подумай, что хочешь сказать, а потом, когда соберешься с мыслями, напиши Аль-Хайтаму. — Хорошо. Будет сделано, босс. — Умница. Они еще какое-то время болтают на отвлеченные темы, чтобы сгладить образовавшиеся от прямолинейности Тигнари углы. Ноют о надвигающейся жаре. Обсуждают необходимость снова увидеться компанией — желательно где-то у воды. Посмеиваются над Чайльдом и его старческой тусовкой — с подачи Кавеха очень деликатно. Немного молчат между прыжками от темы к теме. Когда Кавех отключается от звонка, он не чувствует себя опустошенным или придавленным чувством вины. Пусть Тигнари и пожурил его за не самые умные решения, в целом его поведение получило своеобразное признание — нормально поступать так, как поступилось. Кавех глупо улыбается потолку. Он и правда вырос над собой с момента знакомства с Аль-Хайтамом. Не стал идеальной версией себя, но лучше в сравнении с прежней — определенно. Со стороны, наверное, так и не скажешь. Вот только какая разница, что там и кому видится, когда он знает больше о внутренних конфликтах, которые, по мнению окружающих, заставляют его вести себя иррационально? Сейчас все более или менее логично — и так считает не только он сам, но и тот же Тигнари, долго занимавший первое место в рейтинге светочей разума в его жизни. И Кавех поговорит с Аль-Хайтамом. По своей инициативе, без дополнительных пинков под зад — и словесных, и физических. Просто подходящим словам, бережным и нетравмирующим, необходимо настояться, причем в соответствующих условиях, где никто и ничто не мешает процессу. Хотя вмешательств, как показывает практика, все равно не избежать. Если сначала Кавех думал оставить размышления о грядущем разговоре в пределах бессознательного, то теперь не хочет избавляться от этих мыслей. Впервые рефлексии не скатываются в самобичевание. Составляемые сценарии возможного развития событий не похожи на зубодробительную драму со сценой расставания под дождем и последующим падением в ноги с мольбами о втором-третьем-десятом шансе. Финал всегда радостный. Его даже не омрачает то, что между ним и Аль-Хайтамом больше утаиваний, нежели ночной инцидент с отцом. Более того, у Кавеха появляется решимость расставить все точки над «i». Она берется фактически из ниоткуда. Единственная предпосылка — хочется ответить Аль-Хайтаму честностью на честность, если тот поделится своим наболевшим. Обычно, закапываясь в себя, Кавех теряет счет времени. Секунды растягиваются в минуты, а те в свою очередь в часы. Сегодня же все идет с точностью да наоборот. Когда Кавех проверяет телефон, прежде чем сходить на кухню за водой, виджет часов показывает глубокую ночь, хотя по ощущениям он только-только закончил говорить с Тигнари. Относительность времени — по-прежнему великая загадка. Кавех тушит свет, осторожно приоткрывает дверь комнаты и направляет в коридор слабый телефонный фонарик. В квартире ни звука — либо все (в неопределенном составе) уже спят, либо Ризли не шутил и говорил серьезно. Что бы там ни было, Кавех идет медленно, мягко ступая с мыска на пятку — на тот случай, если паркетная заскрипит под ногой. Он сосредоточенно продвигается вперед, про себя матерясь о коридоре, который никак не хочет заканчиваться. На секунду его одолевает мысль, а не спит ли он на самом деле? Бывает ведь, что сон настолько реалистичный, что поддаешься ему и в реальности делаешь что-то странное. Может, это и не коридор вовсе, и Кавех просто дрыгает ногами, лежа в постели? Наконец он равняется с дверью в спальню Чайльда. Цыкает под нос, раздражаясь от собственной медлительности — пройдена лишь половина злосчастного коридора. Едва он делает шаг дальше, как незакрытая плотно дверь чуть отклоняется внутрь от сквозняка. В образовавшуюся щель тут же ломится густой шепот. Не то чтобы Кавех собирался подслушивать, всему виной чуткий слух, который, кажется, стал еще более острым в свете внеплановых упражнений. — Вот так? — спрашивает кто-то. — Мхм, глубже, — отвечают. Кавех широко распахивает глаза, застывая с занесенной для следующего шага ногой. Пожалуй, ему точно не стоило выходить ночью из комнаты — или стоило не осторожничать и немного пошуметь, чтобы обозначить свое присутствие и тем самым подсказать остальным поумерить свой постельный пыл. А в идеале — не оставаться у Чайльда и поискать другое место для ночлега. Тигнари вот предлагал пол в общажной комнате. Из чужой спальни продолжают доноситься разные звуки. Защитные механизмы психики запускаются и работают на полную мощность, отфильтровывая все опасное и превращая услышанное в неразборчивые шорохи. Кавех переводит взгляд с горящего фонариком телефона на приоткрытую дверь. Вероятность, что его до сих пор не заметили, пятьдесят на пятьдесят — либо да, либо нет. Дойти наконец до кухни или прямо сейчас вернуться в комнату — стратегический вопрос вселенской важности. Кавех выключает фонарик и протирает закрытые глаза костяшками пальцев в надежде, что это поможет лучше видеть в темноте. Он разочарованно мычит на грани слышимости — темень непроглядная. Немного выделяется на ее фоне лишь стеклянная дверь-арка, ведущая на балкон. В том конце коридора, где находится его спальня. И это толкает его быстрым, но легким шагом вернуться обратно, чтобы завалиться в постель, накрыться с головой одеялом и усердно пытаться заснуть, молясь, что подсознание не подкинет ему подлянку и не дорисует картину, которую ему довелось только услышать. Милостью всевышнего и иже с ним, дожить до утра получается без эксцессов. Кавех даже забывает об уже втором ночном казусе и под аккомпанемент негодующего от голода желудка бредет на кухню, не готовый к тому, с чем придется столкнуться. Воспоминания об опыте поисков воды обрушиваются лавиной, когда Кавех натыкается взглядом на обнаженную спину, а потом на подтянутую задницу — благо, в нижнем белье. Ризли оборачивается на него через плечо и премило улыбается: — Доброе утро. — О, ты уже встал! — высовывается из-за Ризли Чайльд. Прижатый им к столешнице. Растрепанный. Тоже в одних трусах. И с влажными губами. — Тогда, полагаю, время завтракать? Кавех дергается от неожиданности, чем вызывает смешок у зашедшего следом Нёвийетта. Тот покровительственно хлопает его плечу и подталкивает к длинной барной стойке, разделяющей гостиную и кухню. Дизайнерам интерьеров определенно стоит подумать над тем, что неплохо бы изолировать пространства друг от друга, а не делать открытую студийную планировку. Так меньше шансов увидеть то, что не предназначено для твоих глаз. И менталка будет целее у всех. — Если у нас остался ройбуш, то мне его, — произносит материализовавшийся рядом Чжун Ли. Только сейчас, опасливо изучая обстановку с опущенной головой, Кавех признает ужасное. Эти четверо ночевали в одной спальне и совершенно не стесняются, разгуливая полуголыми по квартире при незнакомом человеке. Неужели с возрастом отбивает всякий стыд? — А ты что хочешь, дорогуша? — спрашивает Ризли, опираясь руками на стойку перед Кавехом и игриво вскинув бровь. — Горячее? — Я, н-наверное, позавтракаю вне дома, — стараясь не отводить взгляд от его лица, отвечает Кавех. — Ну хоть кофе выпей, прежде чем куда-то идти, — закатывает глаза Чайльд. Он почесывает бедро, и под слегка задравшейся кромкой белья виднеется розовато-багровое пятно как от наливающегося синяка. И по форме это напоминает след от пальца. Боже, отсюда надо бежать, пока полуголая четверка не втянула его, Кавеха, в свои сомнительные игры. — Американо или эспрессо? — Чайльд стучит пальцем по дисплею кофемашины. — Эспрессо. Просто потому что готовится оно быстрее и пьется одним глотком.