Вместепроживание

Квартира даже на фотографиях на «Авито» выглядела не очень. Потрепанная отсутствием ремонта двушка, которую сдавали покомнатно — и одна из комнат, как раз та, на которую Арсений и рассчитывал — оказалась занята. Хозяйка квартиры сообщила об этом, когда он уже подписал договор. Сосед заехал буквально за пару дней до того, как Арс, сжав волю и десять тысяч залога в кулак, звонит с окончательным решением — согласен, на долгий срок, коммуналка отдельно, оплата в первых числах месяца переводом на карту, потому что хозяйке добираться до этого района далеко. Переезд — дело нелёгкое. Арсений об этом знает не понаслышке — с родителями в Омске они за его детство-отрочество-юность сменили три квартиры, и каждый раз это был лютый стресс для всех членов семьи. Коробки, свертки, вечные газеты с вечными тарелками в них, фужеры, переложенные трусами, связки книг — потому что собрание сочинений Диккенса, которое полностью никто в мире отродясь не читал (чего уж говорить о работящей семье из сибирского города), выбрасывать нельзя, домашняя библиотека как-никак. Некоторые из пакетов по полгода могли стоять на балконе, пока отец или мать не решали устроить масштабный субботник — только после этого все вещи окончательно вставали на свои места. Арсений переезды не любит — он бы с удовольствием осел где-нибудь на десяток лет, но жизнь складывается так, что приходится буквально сидеть на чемоданах — после школы переезд в общежитие, после двух университетов, один из которых находился в Новосибирске, смена мест проживания менялась с ещё большей скоростью. Труппа театра, в котором Арсений сумел зацепиться после трех лет поиска, моталась по городам и весям с завидной регулярностью, и единственное, что Арсения радовало, с тех пор как он съехал от родителей, для переезда ему нужен лишь небольшой чемодан и рюкзак. Собрание сочинений Диккенса осталось в родном городе, а трусы и носки используются исключительно по назначению, потому что возить с собой лишние тарелки-кружки Арсений бросил ещё в период обучения в театральном, куда успешно сбежал с экономического факультета под осуждающие взгляды родственников, которые с каждым годом становились всё дальше и дальше. Арсению остается год до тридцати, когда его замечает режиссёр из Санкт-Петербурга. И он, и Арсений оказываются проездом в Воронеже, куда второй залетает с гастролями труппы, а первый приехал погостить к родственникам на историческую родину. К тому моменту у Арсения уже несколько месяцев ощущения застоя: он прекрасно понимает — всю жизнь так не накатаешься, да и денег не заработаешь, всё уходит на переезды, пропитание, съемные квартиры. И карьеру не построишь в дороге. Арсений с недовольством отмечает, что расти ему всё-таки надо, и он хочет. К тому же в труппе уже несколько месяцев стоит напряженная атмосфера, поэтому, когда Стас предлагает осесть в северной столице и даёт на размышление месяц, Арсений в тот же вечер начинает смотреть квартиры на «Авито» и «Циане». Стас его подкупает внимательным взглядом из-под кепки, убедительной, хоть и не совсем внятной речью и, может и больше льстивой, чем правдивой, фразой про нераскрытый потенциал. Но и вечерний сёрфинг в интернете только подкрепляет заинтересованность Арсения: мошенником или шутником Стас точно не был. Театр, про который он рассказал, действительно существует, небольшой, негосударственный, но довольно приличный, судя по отзывам. Как минимум, попробовать стоит — Арсений был не из тех, кто бежит от знаков судьбы, он, скорее, сам их ставит и идёт за ними. Авось куда-нибудь и приведёт кривая дорожка. Художественный руководитель отпускает Арсения со скрипом, но без скандала. Ощущение, что он сам прекрасно понимает — парню, который вот-вот разменяет четвертый десяток, действительно уже не место в кочевой жизни, он и так слишком уж долго в ней задержался. Состав труппы менялся чуть ли не каждые полгода и постоянно обновлялся, пополняясь вчерашними выпускниками, молодой кровью. Арсений среди них был этакой «старой девой», хоть выкладывался по полной и делом горел, постепенно приближаясь к выгоранию. Так ему худрук и сообщает, выпроваживая из гримерки и, вероятно, мысленно желая попутного ветра в сраку. Всё-таки терять опытного актера ему не хотелось, при всем понимании амбиций Арсения. До прослушивания остаётся пара недель, когда Арсений одним днем приезжает на просмотр квартиры. В Петербурге он третий раз в жизни и Петербург ему не нравится. Первые два раза он бывал здесь ещё в институтские времена и летом. Сейчас же, в ноябре, этот город кажется негостеприимным, грязным и сырым. Промежуток от поезда до поезда небольшой — Арсений решил сэкономить на ночевке, а хозяйка квартиры как назло задерживается. Настроение ухудшается с каждой минутой, а поездка грозится оказаться пустой тратой времени, нервов и денег. Разве что дом, в котором Арсений уже как минут сорок должен смотреть комнаты, ему нравится — с большими окнами, которые выходят в тихий большой двор. И театр, в котором ему предстоит работать (по крайней мере, Арсений на это очень надеется), всего в двадцати минутах ходьбы. Близость к нему была решающим критерием выбора именно этой квартиры — тратиться на проездной тоже не хочется. Ну и конечно же ее цена — десять тысяч в месяц — буквально копейки. Арсению бы поднапрячься и подумать, что бесплатный (или очень дешёвый) сыр бывает только в мышеловке или на помойке, но он слишком занят мыслями о своем будущем — и том, которое ждет его уже через несколько недель при успешном исходе событий, и о ближайшем, потому что время идет, а хозяйки все нет. А Арсению надо в Воронеж. У него там театр и койка в маленькой, но уютной комнатушке, которую он делит с коллегой. И денег на ночевку в Питере нет. Небо, и без того осенне-серое, темнеет. На Арсения падает несколько тяжелых капель. Дождь в ноябре. Настроение падает ещё сильнее, но на счастье к нему приближается невысокая бойкая женщина средних лет. Они заходят в подъезд — «в парадную», поправляет себя Арсений, когда поднимается за хозяйкой по лестнице на третий этаж. Лифтов в доме нет, консьержа тоже, но пролеты чистые. Марина Гавриловна — так представилась женщина (в объявлении было указано лишь имя) — по пути наверх рассказывает чуть ли не всю краткую биографию соседей по лестничной клетке, мол, люди хорошие, семейные, не шумят, и вообще дом добротный, вон, ремонт косметический год назад сделан, красота. Арсений может только молча соглашаться, ну а что тут скажешь, ну, здорово. Хозяйка ему с виду нравится, видно — женщина хозяйственная, но и спуску в случае чего не даст. Какие могут быть случаи, Арсений не знает — в его планах, если всё конечно сложится, проводить всё время в театре, как обычно, а в съёмной комнате только спать. Поэтому он не ожидает от квартиры шикарной обстановки: кровать бы была и хорошо. Марина Гавриловна тем временем уже открывает массивную дверь, перед этим с минуту звеня ключами в сумке и параллельно рассказывая, что сама она в этой квартире не живет давно, а предыдущие жильцы её разочаровали, отчего их и попросили «на выход». Арсений в уме пометочку делает и уже было хочет уверить женщину, что он-то совсем не такой, но она сама лучше него самого начинает расхваливать потенциального жильца — вот какой, ответственный, дождался, да и по лицу видно — интеллигентный мальчик. «Интеллигентный мальчик» только ушами слегка краснеет и украдкой смотрит на часы. До поезда остаётся час, и половина этого времени уйдёт на дорогу до вокзала, если прям бежать. В нос ударяет запах чужой пустой квартиры — застоявшийся без проветривания. Пахнет сухой пылью — с отоплением явно все в порядке и плесень по углам вряд ли встретишь, старыми бумажными обоями и слегка — прогорклым маслом. Арсений смотрит под ноги — и верно, на полу типичная паркетная «ёлочка», которой на вид лет столько же, сколько и самому дому, вот и лак с нее уже слез местами, а тот, что остался по углам, потрескался мелкой сеточкой. Ремонта квартира не видела явно лет десять. — Тьфу, поганцы, — ворчит хозяйка, разуваясь. — Арсений, вы не курите, я надеюсь? — Нет-нет, что вы, — заверяет её Арсений и принюхивается — в воздухе действительно ощущается слабый невыветрившийся запах сигарет. — Это просто замечательно. А то прошлые жильцы мне всю квартиру прокурили, бессовестные. Да вы не разувайтесь, Арсений, это я так, по привычке, да и тапочек у меня лишних нет. Проходите за мной. Марина Гавриловна ведёт его в дальнюю комнату. Планировка Арсению нравится — комнаты не проходные, и из прихожей можно сразу попасть в любую из них, не тревожа соседа. Время поджимает, поэтому осматривается он мельком, удовлетворённый наличием буфета и дивана в одной комнате и кровати со шкафом в другой. Ему для хранения своих вещей хватит его же чемодана, но иметь возможность разложить немногочисленные пожитки по полочкам, чтобы хотя бы что-то в жизни было разложено по полочкам, его прельщает. На кухне он сообщает об этом Марине Гавриловне, как бы невзначай, между делом, похвалив приглянувшуюся ему комнату — вдруг, если он всё-таки решит заехать именно в эту квартиру, а в этом у него сомнений практически нет, другие варианты он и не рассматривал из-за стоимости и удаленности от театра, возможный сосед его опередит. Про возможного соседа ему тоже хозяйка и рассказывает — парень с выпускного курса какого-то вуза, высокий, что аж головой потолок подпирает, а они в доме под три метра. Арсений думает, что это художественное преувеличение. До поезда в Воронеж остается сорок минут. Санузел, совмещённый, но что поделать, Арсений оглядывает мельком. На первый взгляд его всё устраивает, а присматриваться тщательнее нет ни времени, ни желания — все предыдущие его квартиры или уступали, или были на одном уровне с этой, не конура и ладно. Он благодарит хозяйку, обещает точно-точно перезвонить в течение трёх дней с окончательным решением и очень хвалит всё, что смог увидеть за столь короткий срок — чтобы точно закрепиться в памяти женщины как достойный арендатор, и выбегает из квартиры. В следующий раз Арсений приезжает в Петербург за неделю до собеседования — и на этот раз уже с полным набором всех имеющихся у него вещей. Залог переведен через те же три дня, когда он всё-таки решается на переезд — даже если не срастётся с театром, поработает где-нибудь ещё, чай город большой и найти себе что-то если не по душе, то по деньгам куда вероятнее, чем в родном Омске. Конечно, под ложечкой немного посасывает от волнения, договор удаленно не заключить, и фактически он просто отправил десять тысяч, отложенных на жизнь, вникуда — одно спасает, Марина Гавриловна пишет ему и после того, как необходимую сумму получила — пишет сама, предупреждая, что холодильник начал работать с перебоями и вот-вот заселится его сосед. Дальше их взаимоотношения арендодателя-арендатора проходят без церемоний — договор заключается на скорую руку в кафе у вокзала, ключи передаются там же, любезная улыбка хозяйки, которая явно куда-то торопится, действует как пинок под задницу — а Арсению больше и не требуется — хочется лишь доехать до квартиры и лечь. На часах противными нулями высвечивается семь вечера, когда он, окончательно вымотанный, добирается до входной квартиры в свой новый дом. Щёлкает замок, дверь скрипит — Арсений не помнит, было ли так в прошлый раз, но то ли от того, что тогда, пару недель назад, он осматривал всё второпях, то ли от того, что пока заканчивал все дела в Воронеже, накрутил себе надежд о переезде, второе первое впечатление о квартире у него складывается прескверное буквально сразу. Пару минут он стоит в коридорных сумерках, прикрыв глаза — с приоткрытой двери в ванную комнату слышится гулкий стук капель, холодильник тихо похрипывает с кухни, паркет под ногами потрескивает сухим лаком. Дверь в комнату, которую облюбовал Арсений, закрыта, и видимо на ключ — да, он подергал ручку на всякий случай. Становится обидно — на диване спать вообще не хотелось, и вообще, он же первый положил глаз на шкаф и кровать… Первый же? Но хоть комнаты на ключ закрываются — хоть что-то. Не то чтобы Арсений беспокоится за сохранность своего скудного скарба, но и думать о том, что внезапно что-то может пропасть, не хочется лишний раз. Разобрать вещи — дело пятнадцати минут, лежать уже не хочется — диван не манит от слова совсем, к тому же кажется коротким для Арсения, разбирать же его страшно — лучше уж утром подумать, что делать, а одну ночь провести в позе креветки. Но пружины не скрипят, не жесткие, хотя бы это обещает более-менее спокойную ночь. Закончив с осмотром своей комнаты, Арсений идёт мыть руки — кран в ванной действительно подтекает, значит, с зарплаты надо вызывать сантехника и после — попытаться выцыганить с Марины Гавриловны стоимость ремонта — вряд ли конечно получится, но попытка не пытка. Ни ванна, ни весь санузел чистотой не отличаются, и у Арсения в груди снова закипает недовольство — сосед раз уж его комнату и занял, мог бы и прибраться, раз раньше заехал. Умывшись, он идет на кухню — в рюкзаке с дороги остатки молока в бутылке и творожок на утро — хорошо, если ещё не пропали после дня в поезде. — Ну не-ет… — вырывается непроизвольно, как только щёлкает выключатель. При дневном свете и невнимательном обзоре — на кухню-то он вообще не успел зайти — всё казалось куда лучше. На деле же Арсений рад, что хотя бы надел шлёпки, которые сейчас неприятно прилипают к заляпанному жиром старому линолеуму. Из чистого на кухне разве что окно, да плита — по крайней мере сверху. В духовку Арсений заглядывать и не стремится. Как теперь уже не стремится переносить из своей комнаты свою посуду — да, в наборе только чашка, тарелка и ложка с вилкой, но даже их на такую кухню нести противно. К горлу подкатывает тошнота — а ведь Арсений практически не ел за весь день ничего, да и брезгливым его больше считали знакомые в шутку — ну не пьет он из чужих кружек, ну поддерживает чистоту, насколько это возможно — но то, что сейчас творилось на кухне, на буквально его новой кухне — из ряда вон. И вопросов к соседу становилось всё больше и больше. Под раковиной обнаруживается склад старых тряпок, металлическая щётка и упаковка «Пемолюкса» — можно выдохнуть и заняться уборкой. Ну или попробовать начать — Арсений надеется, что сможет дождаться соседа и дальше мыть квартиру вместе, потому что он не нанимался, а жить в срачельнике не позволит ни себе, ни другим. Линолеум поддается с трудом, и непонятно — что справляется с застаревшей грязью лучше — чистящее средство и губка или Арсеньевские коленки, но главное результат, и следующие полтора часа Арсений проводит на карачках, сантиметр за сантиметром отмывая кухонный пол. Ничего, завтра отоспится, благо в театре его ждут только через неделю, а за это время можно решить неприятные дела. И нужно, пока работа не закрутила — тогда уже точно не будет ни сил, ни времени. В порыве чистоплотности Арсений решает отодвинуть и холодильник — там вечно скапливается много пыли или чего похуже… В следующее мгновение он уже сидит с ногами на табуретке. За холодильником они. Тараканы. Арсению становится нехорошо. Они мёртвые — видимо жертвы потравки, но Арсений не понаслышке знает, что тараканы однажды — тараканы регулярно. Хорошо, что ещё квартира не на первом этаже, там с этими делами всегда катастрофа. Арсению нехорошо, но он даже не может заставить себя слезть с табуретки, чтобы сходить в комнату за бутылкой воды. В голове только одна мысль: «Это же надо убрать», но Арсений не может. Даже подумать о том, чтобы ступить на пол, пусть и только что вымытый, по которому бегали насекомые — нет, Арсений не боится тараканов, но ему противно. Противно и обидно — даже в худших условиях на гастролях с таким он не сталкивался. Пусть и не каждый раз (да никогда раньше) за холодильники не заглядывал. И как назло, когда ему становится чуть легче и он, сжав зубы, ступает аккуратно на пол, из-под холодильника медленно выползает на свет кажется единственный оставшийся в живых из всей тараканьей орды. Нога дергается обратно, а на глазах выступают слёзы — Арсений устал, даже больше — он заебался, и разбираться с тараканами ему вот вообще никуда не упёрлось, сосед, судя по всему безалаберный студент, раз за два дня не удосужился хотя бы немного прибраться в квартире сам, и хоть стоит это удовольствие всего десять тысяч в месяц, Арсению с каждой минутой хочется оставаться жить даже за такие деньги и в пешей доступности до будущего места работы всё меньше и меньше. Ещё хуже становится, когда Арсений слышит, как в замочной скважине проворачивается ключ.

***

— Ау? — Арсений не оборачивается и не выходит навстречу голосу, но его владелец и сам быстро показывается на пороге кухни. — И чего ты сидишь тут? — А где мне ещё быть? — огрызается Арсений. — Вот, заехал, решил вымыть полы, ты же этого не сделал. Там за холодильником, кстати, тараканье кладбище. Было бы здорово, если бы его кто-нибудь убрал. Сосед прямо в ботинках шлепает по помытому (Арсений тяжело вздыхает — неужели все его опасения реальны) и заглядывает к стене, присвистывает. — Ну. Если ты из-за них сопли распустил, то я уберу, но… — Ничего я не распускал, — в подтверждение своих слов Арсений угрюмо сморкается в салфетку из пачки, лежавшей на столе. — Но… — продолжает парень, — завтра. У меня выходной как раз будет, а то я как с чемоданами въехал, так даже в магазин времени не было сходить. Прикинь, с общаги выселили, я вот еле-еле нашел хату дешевую, на состояние вообще было насрать, да? А у нас сессия на носу, я тут буквально ночую, утром учеба, вечером работа, тут уж не до уборки, прости. Арсению становится неловко. И за мысли, что сосед действительно мог просто-напросто не успеть обустроиться за эти дни и сам, и за первое о себе впечатление. Паренёк же выскакивает в коридор, возвращаясь уже без куртки и в домашних шлёпках. — Может, познакомимся? Я Антон. Шастун. Фамилия такая, в смысле. — Арсений. Попов. — Арсений всё-таки садится на табуретку нормально, опасливо покосившись на холодильник. — Надолго тут? Ну типа. Как вообще занесло-то тебя сюда? Чай будешь, кстати? Он у меня в комнате просто, я с общаги упёр, так что не бойся, супа с тараканами не выйдет. Ещё есть булка и яблоки. — Антон суетится, убегает сперва в ванную мыть руки, потом тяжёлыми шагами в комнату, возвращается уже и с чайником, и с небогатым набором продуктов. Говорит он быстро, хоть и явно уставше, и в целом Арсений для себя его обозначает как паренька весьма неловкого — пока тот бегал по квартире, несколько раз, судя по звукам и мату, успел стукнуться о дверной косяк или стул. — Я из Омска, — отвечает Арсений, когда Антон, наконец, успокаивается и садится за стол. — Актёр, ездил с театром по городам, а в Воронеже меня режиссёр заметил из Питера, ну и… вот я здесь. — Ого. Прикольно. Я, кстати, тоже с Воронежа. В смысле, родился там. А лет тебе сколько? Мне двадцать один, вон, весной универ заканчиваю. У нас с этим норм, военная кафедра, можно о магистратуре-аспирантуре не думать, а сразу работать идти. А то в рот я манал научную работу. — Ну можно же жениться и родить троих детей, — смеётся Арсений, постепенно расслабляясь. — М. — Антон мотает рукой неопределенно. — Или так. Так сколько тебе лет, говоришь? — Двадцать девять. И я не служил, если тебе интересно. — Бегал? — Но футболка сухая и совсем не пахнет. — Арсений не может не ввернуть слоган из старой как мир рекламы. — Да если бы. С желудком проблемы были, да и сейчас, конечно, так себе временами. — Язвенник-трезвенник? Да ещё и дед, такие цитаты помнить, — чайник закипает и Антон встаёт, разливает кипяток по кружкам — очевидно своей и другой, оставшейся от прошлых жильцов. Арсений морщится и идёт в свою комнату за чашкой, в которой точно уверен. — Ну не то чтобы трезвенник, но типа того. И дедом не называй, молю, — он сам себе наливает кипяток и кидает в кружку чайный пакетик, разве что губы не поджимает, потому что сильнее некуда. — Уууу, правила начались? — Антон поднимает руки в примирительном жесте. — Не кипи, Арсен, понял-принял. Дедом не называть, тараканов не разводить, жопу каждый день мыть, мужиков не водить. Арсений давится кипятком, шипит — то ли от неожиданности, то ли от температуры чая, то ли от выбранных формулировок. Антон странный — вроде и болтун, и доброжелательный, а посматривает внимательно, изучает — Арсений пару раз встречается с ним взглядом, тут же отводя глаза и хмурясь. Казалось бы, актёр, а такого внимания к своей персоне не любит. Но шуточки расслабляют, располагают к себе, а то, что дедом назвал, так это поправимо — вот, он на замечание даже вроде и не обиделся. — Лучше не Арсен, а Арсений. В крайнем случае Арс. Тебе ведь тоже не нравятся какие-то формы своих имён? По остальному — как угодно, но да, я сторонник порядка и тишины, води, кого хочешь, я тебе не мать, только ночью я бы хотел спать без посторонних звуков из соседней комнаты. — Да брось, я шучу. У меня на все эти шашни времени нет, водить ещё кого-то, — фыркает Антон в кружку. — А ночью я диплом пишу и курсачи второкурсникам. Максимум будешь просыпаться от звука клавиш. И в кофейне ещё подрабатываю у друга, могу поздно возвращаться. А, ну Тошей не называй и всё норм будет. — А на кого учишься? — Арсений цепляет ногтем слегка липкую клеёнку. — В дипломе должны «инженер» написать, а так на экологии в Горном. Оцениваю воздействие предприятий на окружающую среду, это несложное, просто надо в кучу всю инфу собрать и по ГОСТу, а это долго, да и с подработкой сложно совмещать. Но ничего, у нас после зимней сессии практика типа преддипломная, там пар нет, буду просто работать и иногда в универ к научруку заезжать… Блин, да тебе неинтересно, наверное, чего я тут ударился в детали! Ещё чаю? Арсений кивает. Не сказать, что ему совсем неинтересно — Антон рассказывает забавно, жестикулирует, у него подвижная мимика и чёлка прыгает каждый раз, когда он кивает головой — не человек, а мультик, за ним наблюдать интересно — вот уж где актёрский потенциал. Постепенно уходит надуманное неприятное впечатление о соседе и даже кухонька — маленькая для них, практически двухметровых лбов (хозяйка не соврала, когда сказала, что Антон тоже высокий — высокий и тощий, как плинтус) — становится как-то уютнее. За второй чашкой идёт третья — после того, как оба отлучаются по очереди в туалет. Пока Антон шумит сливом, Арсений думает, как быстро ему надо перестроиться и начать называть туалет «уборной». Хотя то, что у них в квартире — совмещённый санузел — уборной назвать сложно. Мигающая лампочка без светильника, подтекающий кран, унитаз с ванной в ржавых потеках и плитка, держащаяся на добром слове — спасибо, если не упадет, пока моешься. С третьей чашкой о себе рассказывает уже Арсений — менее подробно — не заслужил ещё Антон подробностей — но зажёвывая слова яблоком с булкой. Антон слушает с вниманием, но лишних вопросов не задаёт, то ли понимает, что часа знакомства для откровений маловато, то ли устал. При этой мысли Арсений кидает взгляд на часы — почти двенадцать, и вскакивает, извиняясь. — Антон! Тебе же на учёбу завтра, а мы тут сидим! Прости, что заговорил, надо спать же… — Да ты что, Арс, я же сказал, у меня выходной завтра, суббота же. И на работе тоже, так что нормально. Но твоя правда, пошли спать. Я чашки сполосну, ты иди, раскладывайся. Перечить не хочется, и Арсений, хоть и вздохнув для проформы, идёт к себе в комнату. Та при свете одинокой лампочки в абажуре — Арсений отмечает про себя, что его тоже бы стоит вымыть от пыли — выглядит ещё более непрезентабельно, чем днём, впрочем, как и вся остальная квартира. Обои у потолка слегка отклеились — остаётся только надеяться, что за ними нет никого живого или мёртвого, паркет поскрипывает, как и в прихожей. Одно хорошо — от окон не сквозит, а отопление шпарит так, что можно спать буквально в трусах и майке. Заканчивает стелить постельное Арсений в момент, когда к нему заглядывает Антон — без стука, но перед этим позвав по имени, уже приятно — и гонит в душ, потому что он сразу после ванной вырубается и если с Арсением что-то внезапно случится или понадобится, то не услышит. Забота приятна, но Арсений не удивлён — вряд ли поступил бы на месте соседа так же, но учитывая, что сам он с дороги, а у Антона выходной — всё кажется весьма логичным и правильным. В свою очередь Арсений старается вымыться побыстрее. Плитка остаётся на месте, даже шторка не падает, когда он случайно задевает её рукой, не происходит никаких неловких ситуаций — Арсений даже полотенце с собой захватить не забыл, десять минут — и вот он, чист и свеж, стоит у дивана с грустным лицом и думает, как на нём спать. И дело даже не в том, что тот короток или неудобен, просто… Арсений и сам не знает, почему его не тянет никак лечь, хоть глаза уже сами закрываются. Только сейчас, и после заезда, и знакомства с мёртвыми тараканами и живым Антоном, наваливается по-настоящему. В голову лезут воспоминания о каморке, в которой Серёжа остался один — Арсений со всеми своими приключениями даже не удосужился написать, что доехал, что всё нормально — то ли потому что нормально не было, то ли потому что казавшийся таким близким друг теперь за несколько сот километров и на что ему эти сообщения. А там, в Воронеже, ведь и кровать уже и жёстче, и в комнате прохладнее — приходилось укрываться пледом поверх одеяла, но… Арсений слишком привыкал к местам, где жил. Где-то на подкорке маячила мысль, что и к этим условиям он привыкнет, подстроится и подстроит под себя, а пока к горлу настойчиво подкатывает колючий комок, заставляя дышать ртом — или это снова нос заложило от подкативших слёз усталости? За стенкой раздаётся мерный стук клавиш — видимо Антон в ожидании решил поработать, и Арсений, очнувшись от мыслей, идёт звать того в освободившийся душ. Он, в отличие от Антона, перед тем, как дёрнуть дверную ручку, стучит, дожидаясь соседского «да заходи». — Ого… У тебя тут, — Арсений не может не оглянуться, пока есть возможность, — …хорошо. Комната Антона, которую Арсений изначально облюбовал для себя, действительно была… уютной? Как будто совсем не два дня назад тот заселился, а уже неделю обустраивал жилище под себя — вероятно этому способствовал лёгкий бардак, смятое одеяло, горящий белым экран ноутбука, валяющиеся у окна листы распечаток — Арсений не присматривался, но явно там было что-то учебное — где как не в университете куча лабораторных и таблиц? Сама комната едва ли не меньше той, в которой должен жить теперь Арсений — с такими же тяжёлыми плотными шторами, обоями в резвый цветочек и облезлым паркетом, но в ней находиться хочется. — А у тебя нет? — Антон отрывается от ноутбука, поправляет очки — такая странная деталь для его образа. Арсений мнётся, не желая ни врать, ни грузить Антона своими проблемами. Но только он хочет уйти от вопроса — если не отвечать, это же не враньё? — Антон поднимается, проходит мимо стоящего в дверном проёме Арсения и заглядывает в его комнату. — Да у меня… Диван просто… — мямлит вдогонку Арсений, краснея. — Чего с ним? Сломался? — Да нет… Просто… Мне сложно уснуть на новом месте. — Арс, слушай, если хочешь, переночуй у меня, лады? — Антон понимающе кивает и возвращается в свою комнату за одеялом и полотенцем. — Брось, я понимаю, что на обжитом лучше, а ты только приехал, надо выспаться. Завтра легче будет, ну. Ну и решишь, что у тебя там с диваном, под диваном, за диваном. Если что, я свою комнату на тараканов проверил — их нет, если тебя это волнует. — Нет, я не могу, Антон, это же твоя комната, и… — Арсений пытается возразить, но натыкается взглядом на ставший в мгновение холодным взгляд Антона. — Арсений. — тон Антона тоже из миролюбивого становится приказным. — Бери своё одеяло и ложись спать. Завтра поменяемся. Я в душ, спокойной ночи. В недоумении Арсений плетётся за одеялом, прихватив и плед, чтобы не спать на чужих простынях. Такая резкая смена в настроении соседа ему непонятна, но сам же сопли развёл, а Антон сам помощь предложил — грех отказываться, а выспаться на диване не удалось бы. Стараясь игнорировать мысли о том, что его спальное место для Антона ещё короче и неудобнее, Арсений ставит смартфон на зарядку, выключает свет и, перед тем как уснуть под шум воды из ванной, рассматривает трещинки в потолке, подсвеченные фонарём с улицы. Их оказывается двенадцать. Просыпается Арсений, когда двенадцать уже на часах.

***

Через пару стен и дверь слышен шум воды — Арсений сперва не понимает, спал ли он вообще и почему в комнате светло, раз Антон до сих пор в душе. Он тянется к телефону и по привычке подрывается — так резко, что на мгновение темнеет в глазах — неужели проспал. Понимание, что проспать он не мог по причине торопиться ему пока что некуда, приходит вместе со сфокусировашимся взглядом. И с установившейся в квартире тишиной, которая вскоре нарушается шагами соседа по тихо поскрипывающему паркету — тот заглядывает и тут же улыбается. — Доброе утро! Спалось нормально? Я вот рано что-то проснулся, диванчик у тебя, конечно тот ещё, верно, советую раскладушку купить или на Авито что-нибудь дешевенькое. Умывайся давай, у меня там омлет остыл уже раза три. Для Арсения такое количество слов с утра слишком много — Серёжа обычно молчком собирался, расходясь лишь к вечеру, поэтому он только кивает и, хрустнув суставами — не дед, как же — выходит по наставлению Антона в ванную, перед этим закинув одеяло в свою комнатушку. При свете дня та выглядит слегка дружелюбнее. Лишь слегка, ровно настолько, чтобы вновь увидеть старые обои и пыль, но не поморщиться. Арсений со вздохом обозначает себе фронт работ на сегодня, поёжившись от воспоминаний о тараканьем кладбище. Очень хочется верить, что сковородка, в которой его ожидает оставленный Антоном омлет, перед готовкой была дополнительно вымыта, и был бы Арсений посмелее и менее уставший — одна ночь после дороги сил добавила не особо — то обязательно бы у Антона об этом спросил. Сейчас же хочется побыстрее расправиться с утренним моционом, завтраком и уборкой, чтобы после больше времени осталось на свои дела и подготовку к собеседованию. Стас хоть и обещал взять в труппу, но вряд ли будет приятно удивлен, увидев потенциального сотрудника в мятой одежде. Тот его вообще брать не обязан был — в середине-то сезона, но там какие-то свои тёрки, в которые Арсений лезть не стал — не его чашка чая нос совать в чужие дела. Он делает себе в уме отметку спросить у Антона утюг. Кухня, так же как и комната, в дневном освещении, не испорченном жёлтым помаргивающим светом электрической лампочки, выглядит и чище, и светлее, и менее грязной. Конечно, Арсений вчера сделал весьма большой вклад как минимум в состояние старого линолеума, но будто бы и без этого стало находиться в небольшой комнатушке куда приятнее. Пока он разбирается с омлетом, который на удивление не пересолен и не подгорел (не то, чтобы яичницу-болтанку сложно готовить, но особых кулинарных надежд Арсений на Антона изначально не возлагал, из-за чего уминает завтрак со скоростью голодного котёнка) на кухню заходит этот самый Антон. Со своей неизменной улыбкой во все тридцать два (или меньше, кто знает, что там у человека с восьмерками) мелких зуба и невозможными кудрями. Арсений вчера ещё отметил эту особенность, и она каким-то теплом укладывается на общий образ соседа, располагая Арса к себе, до сих пор настороженного к новому знакомому. — Я твоих тараканов кстати вымел, — Антон с размаху усаживается на хлипкую табуретку. Арсений давится. — Приятного аппетита. — Так я поел уже. А, — тот чешет затылок. — Я тебе аппетит испортил. Ну прости, не подумал, что ты такой. Последнее слово Антон выделяет, и несмотря на отсутствие в его интонации неприязни, Арсений привычно вскидывается. — Какой? — Не знаю? Брезгливый? Я думал, тебя таракашки вчера просто испугали. Я ж ничего, ну брезгуешь и брезгуешь, тараканы не котята, понимаю. Короче, я подмёл, ещё пол протёр, и окна даже. И раковину, так что можешь тут не особо дёргаться. Арсения снова затапливает странной, как и вчера неловкостью — он спал, а Антон убирался. Он скомканно благодарит за такую помощь, встает из-за стола и идёт мыть за собой посуду — раковина действительно выглядит чистой, да и пахнет каким-то средством — почему-то этот запах химии паранойю чистюли Арсения успокаивает. — Чем сегодня займёшься? — Свою комнату помою, — отвечает Арсений сквозь шум воды, — Ну и так, по мелочи. В магазин надо выйти. К выходу в театр подготовиться. У тебя, кстати, есть утюг? — Не-а. Но у тётьЛюды с пятнадцатой есть. А тебе что в магазине надо? Я всё равно выходить буду, так может захвачу, м? Нагружать Антона своими просьбами Арсению не хочется, но ещё сильнее не хочется выходить из дома сегодня и осваивать район — успеется ещё, а погода и так не блещет гостеприимством — ещё сильнее, чем квартира, поэтому он просит номер соседа — рано или поздно пригодился бы, и скидывает в телеграм список необходимого на ближайшие пару дней. Остаток дня проходит в не то чтобы приятных, но несложных хлопотах — промести под диваном и за буфетом, вымыть пол и абажур, переложить вещи из чемодана, выкинуть всё-таки прокисшую за ночь в теплой комнате молочку, написать Марии Гавриловне про диван, найти на «Авито» приемлемую по цене и размерам кровать. Арсений даже попробовал выбить шторы, но оставил эту идею после того, как карниз предательски зашатался от нескольких хлопков по плотной ткани. Через час отсутствия Антон притаскивает из магазина пару упаковок макарон, курицу, картошку и упаковку порошка — всё по списку, и даже утюг, взятый у соседки — Арсений переводит необходимую сумму, благодарит в который уже за день раз и, пока сосед возится у себя в комнате, перемещается на кухню. Настроение постепенно выравнивается — то ли от постепенного привыкания к обстановке, то ли от ручной механической работы — труд ведь облагораживает, и разделка тушки птицы проходит уже в состоянии, в котором Арсений непроизвольно мурлыкает себе что-то под нос. Слушать музыку в наушниках он может только в дороге и на улице, а включать что-то через динамик не хочет, чтобы не отвлекать Антона. — Что делаешь? — Антон, наконец, выбирается на кухню, более уставший и загруженный, чем с утра. — Суп. Куриный. Точнее, бульон. Будешь? Через полчаса готово будет, осталось только картофель закинуть. — Ну не знаю, я больше тот, который с кошачьей жопой уважаю, — фыркает Антон, — но и куриный тоже люблю. Давай пока картошку почищу? — Антон, не стоит. — Протестует Арсений, которому непривычно получать так много помощи, тем более от человека, с которым он знаком от силы день. — Я сам, ты и так уже много сделал… — Да забей. — Антон деловито двигает Арсения к краю стола, обхватив крупными ладонями за поясницу, и берет ножик — экономки очевидно в квартире нет. — Мне ж несложно. Был бы занят, не предлагал бы. Арсению ничего не остается, как смириться со своей тяжелой судьбой наблюдателя за работой человека, параллельно думая о том, что всё-таки смотреть на огонь и воду куда приятнее. Хотя движения у Антона слаженные, будто он только и делал, что картошку чистил всю жизнь или как минимум служил — но тот ещё вчера сообщил, что нет, так что такие умения парня Арсения впечатляют настолько, что он даже задаёт вопрос. — Где так научился? — У меня систер младшая дома и мама на работе с утра до ночи — наловчился с детства ещё. Смотрел, как бабушка готовит, да и мама чему-то научила, а вообще — дело практики. А потом переехал в общагу, там тем более никто за тебя готовить не будет, а на макаронах долго не продержишься, сам знаешь. — Не ожидал от тебя, на самом деле, — признаётся Арсений. — Почему? — Ну… студенты редко что-то готовят, чаще столовки и дошики… — Ты цены на дошики и столовки видел? — хмыкает Антон. — Ел бы в столовках, сейчас бы комнату не снимал. Тебе, может и хорошо без соседа было бы, а мне по знакомым шарахаться с вещами не очень — тоже проходили, знаем. Так, я закидываю? Он не дожидается ответа и отправляет кубики картошки в бульон. Обед проходит в тишине — Антон затихает, Арсений копается в новостных каналах телеграма, пишет Серёже — тому тоже не до разговоров, после — расходятся по комнатам, и видятся в следующий раз только совсем перед сном, когда Арсений заходит спросить, в какую квартиру ему нужно вернуть утюг, и решить, как они будут разбираться с переводами денег за коммуналку и аренду хозяйке. Решили, что переводами будет заниматься Арсений, свет и воду пополам, в общем — как и у всех вынужденных соседей по квартире. Перед сном, поставив три будильника — на всякий случай — Арсений какое-то время сидит с включённым светом и смотрит в стену. Потёртые обои в цветочек не вызывают никаких эмоций, что даже радует — обстановка не раздражает и ладно, запах с необжитого застоявшегося тоже сменился на более привычный Арсению — да, он извел немного своего одеколона, попшикав по углам комнаты, ну нравится ему так. Дождавшись, пока часы пиликают цифрой «22:00», он выключает свет и ложится спать, только в темноте вспомнив, что не обсудил с соседом вопрос продуктовый.

***

— Анто-о-н! — Арсений без стеснения орёт с кухни имя соседа несмотря на ранние восемь утра субботы. — Антон! Из дальней комнаты доносится грохот и через пару минут в дверном проеме показывается заспанная хмурая мордаха Антона. — Мы горим? — С надеждой в голосе спрашивает он, но не получив ответа, продолжает, — Арс, сейчас рань полнейшая, ну хоть бы не меня — соседей пожалей. Ну или меня. Я тоже сосед. И я лёг часа два назад. Что случилось? — Где. Мой. Творожок. — Арсению вылетать в театр через четверть часа, он фактически опаздывает уже, но не может отказать себе в удовольствии отчитать соседа, где-то на границе сознания с совестью понимая, что перегибает. — Арсе-е-ний… — стонет Антон и приваливается головой к стене, гулко об неё стукаясь. — Побойся бога. Восемь утра… — Именно поэтому ты решил, что шикарной идеей будет оставить меня без завтрака. Меня. У которого сегодня целый день в репетициях, я дома буду хорошо если к полуночи! — кипятится Арсений и хлопает дверцей холодильника, который уже начал недовольно пиликать. — Я не виноват, что ты ничего не приготовил себе на день с собой, — психует в ответ Антон, — и что у нас в холодильнике последние два дня мышь повесилась, я тоже с утра до утра на работе и в универе и не успеваю сходить в магазин. Ну съел я твой творожок, думал, у тебя там ещё что-то будет, а днём схожу-куплю, не заметишь. — Ты сам сказал, что в холодильнике ничего нет, там буквально ничего не было кроме «Чуда» моего, а я тебя предупреждал, не ешь мою еду, не смотри на неё, не трогай, я просил! — Вместо того, чтобы сейчас ругаться, мог бы зайти по пути в магазин и купить себе этот долбаный творожок, ты чего как ребенок себя ведёшь? Тебе не двадцать девять, а девять лет, иди ты…. в театр. Я спать. Пока Арсений стоит и переваривает сказанное, придумывая что-то в ответ, Антон действительно уходит, хлопая дверью в свою комнату. Продолжать спор не с кем, да и время совсем уж поджимает, поэтому Арсений наскоро выпивает стакан воды, чувствуя как на голодный желудок холодная вода ощущается как сосулька в кишках, и, схватив рюкзак, выскакивает из квартиры. С заезда Арсения на новую квартиру прошло недели полторы, и за это время он уже больше раз двадцати поцапался с Антоном — не так сильно, больше «Антон, верни тарелки из комнаты, мне куда суп наливать», «Антон, ну куда ты по помытому», «Антон, это было моё яблоко», и это много даже по меркам обычной жизни, а с учетом того, что графики их почти никак не совпадают, так совсем предел. Не то, что бы Арсению жалко яблок, или тот же пресловутый творожок, да и ботинки у Антона не грязные были — Арсению больше неприятно, что его как будто не слышат. Из раза в раз одно и то же, а спросонья и голодный он просто не удержался от скандала. Общему состоянию тот факт, что у Арсения режим дня адекватный (можно было бы поспорить, конечно, но Арсению никто не предъявляет), а у Антона — как у типичного студента четвертого выпускного курса с подработками, тоже не способствует. Поэтому Арсений раздражён, Арсению сложно учить роль и работать дома, Арсений не высыпается, потому что Антон, который приходит с подработки в третьем часу ночи, шумит даже когда ходит на цыпочках — и тут надо бы обижаться на паркет, на скрипучие двери, на шумный кран в ванной, но они твари безответные, точнее даже совсем неодушевлённые. В отличие от вполне таки одушевлённого Антона, на которого арсово раздражение по итогу и выливается. И не то чтобы Арсений сука такая, и характер у него не такой уж и сложный (хоть и не простой, тут бесспорно), но первая неделя в театре проходит тяжело, с петербуржцами поначалу сойтись сложно, поддержки нет даже от Серёжи, у которого в жизни сейчас тоже всё не ахти, плюс общий мировой ноябрь копится пасмурной погодой, выливаясь в доёбки до мышей, раз уж тараканов в квартире (кроме как может быть в голове у одного из съёмщиков) больше нет. Сам же себя Арсений считает соседом чуть ли не идеальным, понимая, конечно, что его заслуги тут не столь высоки — просто Антон спит как убитый и замечаний никаких не делает — а раз не делает, значит их и нет — Арсения такая логика вполне устраивает. Арсений поддерживает чистоту в кухне, старается по возможности отмыть и санузел, за прошедшую неделю всё-таки вызывает сантехника — кран перестаёт подтекать. Он практически не шумит, не берёт чужую еду без спроса, в отличие от некоторых, в основном потому что спрашивать лично не у кого, а писать не хочется, да и из рациона у Антона в основном яйца, макароны и рыбные консервы. Яйца они покупают на двоих, макароны Арсений ест в крайних случаях, а рыбу не переносит вовсе. Антон же ест всё, порой спросонья не замечая, что именно — Арсений за глаза называет его проглотом, а в глаза предъявляет за пропавшие продукты. Тот не колеблясь деньги отдаёт, конечно, извиняется, но забывает и продолжает ночами перед сном то последнюю на сковородке котлету в себя закидывать, то сырок или фрукт, то, как сегодня, творожок. Ситуация разруливается спустя пару дней, в которые Арсений с Антоном не пересекается и не разговаривает — он же вроде как дуется, плюс не хочет признавать, что вспылил по мелочи, несмотря на то, что Антон и творожок ему такой же купил, и шоколадку сверху. Да и времени нет — как и говорил, Арсений после дня в театре вернулся заполночь, Антон с утра уехал в университет, и снова-заново их рабочие графики, вроде бы удобные для соседей, разошлись как графики разных функций на оси координат. Ситуация разруливается — и способом довольно непривычным, как минимум для Арсения, а главное — без его непосредственного участия. В очередное по-ноябрьски тёмное утро он просыпается, идёт на кухню пить воду — снова холодную, потому что шуметь чайником не хочется — Антон снова колобродил полночи и снова спит, хоть и крепко, и вряд ли проснётся. Внимание сонного Арсения привлекает изменившийся вид холодильника — на нём с десяток цветных стикеров. «Арс, я подумал, раз мы не можем говорить лично, но можем переписыватся» «Ты же сам телегу не любишь и вк, так вот тут будешь инфу получать» «Я там тебе твой творожок купил, потому что ты свой съел и сегодня тебе в театр нечего брать» «Потому что я доел сосиски» «Извини» «У меня в субботу выходной, может возьмем пива и посидим?» Арсений улыбается. Такой вариант общения с соседом, пока они не могут говорить лично, его вполне устраивает. В субботу у него тоже выходной, который он планировал потратить на работу с ролью и чтение, но эти планы не мешают согласиться на бутылочку светлого нефильтрованного вечером на кухне. Всё же соседские связи надо налаживать, а так глядишь и поскорее друг к другу притрутся. За окном рассвет — поздний, неловкий, но рассвет. Кажется, впервые за месяц Арсений видит солнце. Он находит на столе карандаш, и пишет на свободном стикере «ОК», прицепляя его рядом со стикером-приглашением на субботнее пиво. Немного подумав, на том же стикере он дописывает «спасибо». ещё немного подумав, он не выдерживает и добавляет «Ь» к «переписыватся» на самом первом послании. Утро субботы начинается со спора Арсения с грузчиками, которые задрали цену за перевозку кровати и теперь не хотят в те же деньги спустить диван к мусорным бакам.

***

— Ну я им и говорю, давайте я вам тыщу накину, а вы его заберёте, тут до мусорки два шага от подъезда. Ну и дальше ты знаешь, — щёлкает замок, ручка двери поворачивается и в квартиру с пакетами вваливаются, толкаясь, Антон и Арсений. Первый наскоро стягивает кроссовки и юркает в уборную. — Дальше я знаю только потому что проснулся. — Доносится его голос из-за закрытой наспех двери. — Твоё счастье, что сам, а не от твоих возмущений. Как думаешь, может мне в следующий раз записать их на диктофон и на будильник поставить? Арсений снимает куртку и промокшую от дождя — в ноябре-то — обувь, ждёт, пока из санузла перестанет доноситься шум воды, чтобы высказать Антону всё, что он о нём думает, но как-то быстро сдувается. Хочется скорее переодеться в сухое, закинуть пиво в холодильник, принять горячий душ и всё-таки нормально пообщаться с соседом, а не вот это вот всё. — Здорово, что мы в магазине встретились, я бы один не утащил столько, — Антон выходит из уборной, вытирая мокрые ладони о не сильно сухие джинсы — промокли они действительно до нитки. Казалось бы, в Петербурге странно жаловаться на погоду, но и Арсений и Антон считают, что имеют полное право, потому что в их генетическом и культурном коде особой любви к проживанию в темноте, холоде и сырости так и не проявилось. И даже «моя прелесть» — редкие минуты умиротворения в тишине — не особо спасала. Арсений ещё уповал на весну, белые ночи и летние вечера у моря, на что Антон только хмыкал загадочно. Его понять можно было — и весна и лето у студентов заняты то сессиями, то практиками, и вряд ли Антон мог прочувствовать красоту чужого города, в котором у него величайшим удовольствием до сих пор оставался сон до обеда в редкие свободные дни и зачет «автоматом» по метрологии за хорошую посещаемость и вовремя сданные практические. — Ты набрал конечно. Откуда денег столько? — Арсений разбирает пакеты, в которых помимо пива в жестяных банках и их привычного набора продуктов на несколько дней, ещё несколько пачек чипсов, сухарики, и прочий джанкфуд, совсем не дешёвый. — Димон долг отдал, я не говорил? А у меня сейчас всё в порядке с деньгами, вон, за курсачи тоже заплатили, на сессии надо только постараться с повышенной не слететь и совсем всё в шоколаде будет. На Новый год домой поеду, тоже экономия хоть какая. Так, давай тогда через пару часов засядем, я там сериальчик отрыл — закачаешься. «Топи», прикинь, про Архангельскую область, а снимали в Беларуси. А так и не скажешь даже, мы в Арх на практику гоняли, там вот красиво, конечно, леса, озёра… Антон, когда в хорошем настроении, говорит быстро и много, перескакивает с темы на тему, но слушать его Арсению интересно. Может, потому что такая манера куда приятнее нудных разглагольствований, которых хватает и в театре, может, потому что информация, которую выдаёт Антон, Арсению в новинку, несмотря на широкий кругозор, сформированный энциклопедиями, учебниками и познавательными передачами. — Меня отец в леса и на озёра возил в детстве. Охоте учил. — Арсений на мгновение замирает, улыбнувшись воспоминаниям о летних школьных каникулах. — Ладно, я первый в душ. Спустя установленные два часа Арсений, вдоволь прогревшись под горячей водой и чуть ли не задремавший, пока читал, лёжа на своей новой кровати, заходит на кухню, где уже хозяйничает Антон. Голова немного гудит и Арсений списывает это на общую усталость — столько дел за день провернул с самого утра. — Чашку принёс? — ни стаканов, ни бокалов в квартире нет, а свою кружку Арсений до сих пор уносит к себе в комнату — но уже не из-за страха тараканов. Больше потому что Антон вместе с тарелками, из которых часто ест что-то у себя в комнате, пока пишет диплом, может ухватить и арсово имущество, а тогда утром водичку пить придётся прям из чайника — такого тонкая душевная организация Арсения позволить не может. Однако, чтобы Антона этими предосторожностями не смущать, Арсений объясняет — ночью часто пить хочется, а вставать лень. Антон лишних вопросов не задаёт. — Принёс, — Арсений ставит её перед Антоном и следит за золотистой струйкой пива, стекающей по стеклянной стенке — сосед наливает правильно, чтобы без пены. — Так вот, я первую серию посмотрел, дальше не успел, а потом подумал, мы же с тобой всё равно собирались посидеть, так может под сериал. Мне кажется, тебе зайдёт. Ты там это, бери чипсы, сыр-косичка есть, сухарики… — Кстати, сколько я тебе за пиво должен и вот это? — Арсений обводит взглядом заваленный снеками стол и натыкается на чуть нахмурившегося Антона. — Забей. Я захотел, я купил, считай, я угощаю. — Но Антон… — Забей, я сказал. Если тебе будет легче, считай это плата за стиральный порошок, я себе купить забыл, твой насыпал. Всё, садись, смотри сериал. С Антоном сериал (и вероятно, что-либо угодно другое) смотреть сложно. Невозможно, сказал бы Арсений, если бы захотел — но он не хочет. Сосед жмёт на паузу практически каждые пять минут, в лучшем случае — каждые пятнадцать, на почти каждое действие персонажей даёт комментарий или историю — иногда Арсений просто слушает, но всё чаще ловит себя на мысли, что подобные паузы затягиваются разговорами, и вот он сам уже с четверть часа рассказывает, что делать, если на тебя в лесу несётся кабан, и как быть, если заблудился. Антон слушает внимательно, будто бы ему завтра уже выдвигаться в поход, и дополняет деталями из своей жизни — как с ребятами в палатках жили и как сам на полдня заплутал в Карелии около лагеря прошедшим летом. Несмотря на затянувшуюся, но интересную беседу, Арсений чувствует, что легкая головная боль не проходит, и списывает это на выпитое пиво. Расходятся они, посмотрев за четыре часа от силы две серии «Топей», глубоко заполночь, ещё какое-то время о чем-то переговариваясь через стенку — Арсений, захмелевший, уже и не вспомнит, о чем именно.

***

Просыпается он от того, что буквально задыхается — продрав глаза, понимает, что нос заложен, головная боль не прошла, а только усилилась, в горле пересохло. «Замечательно». На часах три ночи, Антон в соседней комнате скорее всего спит, но выйти и попробовать всё же прочистить нос и попить воды — на этот раз Арсений естественно забыл чашку на кухне — надо. Пока он, стараясь не особо шуметь, сморкается в ванной, то понимает, что ещё и горло неприятно саднит — видимо, всё же простыл под дождём вчера, и пиво из холодильника ситуацию лишь усугубило. Болеть сейчас не то чтобы совсем нельзя — в театре на прогон его ждут только в четверг, но терять эти дни на болезнь совсем в арсовы планы не входило. Арсений в целом болеть не любит — вечно его скашивает дня на два, с температурой и сразу по всем фронтам — разве что без поноса — на желудок Арсений жалуется редко. Но и обычная простуда переносится тяжело, нет, чтобы как у нормальных людей — неделя с насморком и дальше бегаешь здоровый. Вздохнув через нос для проверки своих стараний, Арсений плетется на кухню. Как назло у него ещё и лекарств никаких нет. Нет настолько, что он даже не особо помнит, какие таблетки ему сейчас пригодились бы. Чайник еле тёплый, греть воду Арсений не хочет, поэтому выливает остатки воды с известковыми ошметками к себе в кружку, делает пару глотков и ползёт обратно в комнату. В сон он проваливается как только касается головой подушки, но проспать выходит недолго. Кошмар вытаскивает его в реальность. В реальности Арсения знобит, голова не просто болит, а раскалывается, и ему ничего не остаётся, как встать и, завернувшись в одеяло, выйти в коридор и постучаться к Антону. — Антон, — голос хрипит, Арсений сам себя не узнаёт. — Антон, проснись, пожалуйста. — Ммм… — слышится из-за двери сперва антонов голос, потом шаги, щелчок выключателя. От яркого света из-за распахнутой резко двери Арсений жмурится. — Прости, что разбудил, голова болит жутко. И горло. И… у тебя есть что-нибудь от простуды? — Минуту. Заходи. — Антон пускает Арсения к себе, усаживает на кровать — Арсений не особо сопротивляется, просто ожидая когда ему отсыпят каких-нибудь таблеток от всего и для всего. — Так, смотри, у меня есть ибупрофен, это от температуры, но её сперва надо померить. Парацетамол вроде от боли… А, нурофен есть, вот его держи. От горла ничего нет, но я тогда утром в аптеку сгоняю. Антон озирается по сторонам, будто бы в поисках чего-то, дергается к шкафу, достаёт оттуда небольшую коробку. Замирает на пару мгновений, возвращается к Арсению, убирает пальцами чёлку и касается его лба губами. — Так, сейчас тебе градусник найду, — Арсений даже возмутиться не успевает, только следит за суетным Антоном. Он выглядит так, будто и не спал вовсе три минуты назад — роется в небольшой аптечке, щурится сперва, вчитываясь в мелкие буквы, потом, сматерившись, надевает очки. О недавнем сне Антона напоминает только тёплая ещё постель да спутанные волосы. Арсению вручают градусник, Арсений послушно суёт его подмышку и ждёт, пока Антон сбегает на кухню, шумит водой — в отличие от Арсения всё же кипятит воду, возвращается уже с чашкой. — Так, давай сюда градусник. И пей. Таблетку, в смысле пей, чё ты просто так воду глушишь. Так. Тридцать семь и восемь. Рано ещё сбивать. Но вообще сейчас обезбол подействует и уснёшь. Знобит? Арсений кивает. — Давай так. Я тебе даю плед, ты идёшь и стараешься уснуть. Если что, зови, я услышу. Утром измерим тебя ещё раз, плюс я средство одно знаю — закачаешься. Тебе на работу же не надо завтра? — Арсений мотает головой. — Вот и славно, мне тоже. Арсению хочется остаться. Арсений благодарит Антона за помощь, извиняется, получая в ответ «да брось ты, спи иди, поправляйся», и уходит к себе. После принятого лекарства и под чужим пледом спится ему легче, дольше и без сновидений. В следующий раз Арсений просыпается совсем днём. Состояние после ночных бдений чуть лучше, хоть нос после сна снова заложен, а горло натурально дерёт — зато голова не болит, и только общая усталость обволакивает тело, мешая перемещаться по квартире с обычной скоростью — теперь только улиткой и по стеночке. Таким образом Арсений доползает до уборной, любуется на себя в мутное зеркало — даже за каплями и разводами на лице выделяются мешки под глазами, залёгшие тёмными тенями. — Утра. Как ты? — Антон уже возится на кухне, весь в пару. Пахнет варёной курицей и немного молоком. — Доброе. Нормально, слабость только. — Ага, ну да. В общем, смотри, я тут бульон куриный варю, прям ну чтоб правильный, поэтому на обед будет тебе еда богов, мой фирменный рецепт, пальцы откусишь. Ещё я с утра сгонял в аптеку и магаз, кашу сварил — если хочешь, там на плите в кастрюле. Чего тебя вообще срубило-то? Арсений рассказывает, что вот такая у него особенность и просит налить ему чаю, понимая, что голова немного кружится даже от малейших движений. Антон чай ему подает, предлагает всё же поесть — Арсений отказывается — уже полдень, проще будет дождаться обеда. С кухни он, правда, не уходит, смотрит из-под прикрытых век, как Антон суетится — то луковицу из бульона выловит, то в комнату уйдет с каким-то свертком, то посуду сполоснёт. Становится как-то по-домашнему уютно, будто сидит маленький Арсюшка, тоже простывший, но после катаний на горке, на родительской кухне — носом тихонько шмыгает, пока мать тесто на пироги месит, слушает, не вникая, о чём там взрослые переговариваются, и попа у него болит немного, потому что отец всыпал за непослушание. Антон ни на мать ни на отца совсем не похож, но что-то в нём Арсению сейчас откликается — от него словно веет теплом и заботой, укутывая в тепло — или это пар от плиты? — Арс, не спи, — мягкий тон выдергивает Арсения из лёгкой дрёмы. — Хочешь прилечь — лучше ложись, я разбужу тебя поесть. — А долго ещё? — Минут сорок. — Тогда я пойду, да. Спасибо, Антон. — Брось.

***

— Как ты это придумал? — Арсений, будто бы и позабыв о болезни и слабости, с удовольствием уминает говяжий доширак, заваренный на курином бульоне, с варёным мелко покрошенным яйцом, чесноком и перцем. Ему горячо, остро и вкусно, и дышится легче от горячего, острого и вкусного. — А это не я. Пацаны в общаге. Инженеры, — смеется Антон, — двигатели науки. Я сам только картошку научился жарить, но она от простуды мало спасает — больше от хандры. — Нас в общежитиях девчонки подкармливали, — вспоминает Арсений. — Как-то времени не было экспериментировать. Я как-то готовить и не привык, знаешь, если готовка еды занимает времени дольше, чем, собственно, сам приём пищи, то игра не стоит свеч. — Скажи это своей пустой тарелке. Куриный бульон надо долго варить, тогда весь вкус в него уходит с курицы. Но да, времени реально мало. Так. Сейчас лучше? Давай, ложись, я к тебе вечером загляну, снова температуру померяешь, а там разберешься. Сон на этот раз к Арсению не идёт. Зато приходят мысли, зачем Антон с ним так возится — всё же знакомы они чуть больше месяца, да и вспоминая события первых часов знакомства — в Антоне или много непонятного Арсению альтруизма, или какой-то наивной детской доброты. Не привыкшего к такому Арсения это настораживает, это непривычно — такое поведение ожидаемо от старых друзей, от родителей, от партнёра, но никак не от двадцатилетнего паренька, который мечется между учёбой, подработкой, однако успевает помочь полузнакомому соседу, который так-то ничего хорошего ему и не сделал. Забота несомненно приятна, особенно когда приходит в такие необходимые моменты — конечно, Арсений бы и сам разобрался и с тараканами, и с болезнью, но помощь со стороны, к тому же непрошеная, подкупает. Арсений просить не привык, считая, что «сами всё предложат и сами всё дадут», но раньше это объяснялось выученной гордыней, сейчас же, когда и предлагают, и дают, ему даже артачиться не хочется — потому что вовремя и нужно. Постепенно мысли путаются, и Арсений даже не пытается прийти к какому-то логическому выводу, проваливаясь то в дрёму, то снова возвращаясь в сознание. В какой-то из таких провалов ему видится, как в комнату заходит Антон — из горизонтального положения тот кажется ещё более высоким, и Арсений чувствует себя таким маленьким, будто ему всё те же пять лет. — Почему ты такой хороший? — во сне же можно задавать глупые вопросы, особенно если тебе пять лет. — Что? — Почему ты такой хороший, Антон. Заботишься. Помогаешь. Фигура соседа, расплывающаяся в сумерках, будто усмехается, и становится меньше и ближе, и прохладной рукой трогает арсов лоб. — Про сестру тебе рассказывал, помнишь. Привык — она у меня мелкая, тоже болела много, мама на работе, бабушка тоже работала. Больше некому было, а потом привык. Я не хороший. И не плохой. Просто если вижу, что могу что-то для человека сделать, то делаю. Когда не смогу помочь — даже и предлагать не буду, и своих дел полно. Арсений чувствует, как пальцы видения снова трогают его лоб, поправляют отросшую чёлку. — Ты спишь совсем, а ещё горишь — просыпайся, таблетки будем пить. Арсений распахивает глаза и видит перед собой Антона, который сидит на его кровати — так же как сидела только что расплывчатая фигура из сна. — Прости? — неловко. — За что? — Антон ждёт, пока Арсений сядет, и дает ему градусник, а после — таблетки — температуру всё же приходится сбить. Арсений молчит, а Антон ещё раз не спрашивает. Пожелав спокойной ночи, он выходит, прикрывает дверь. Арсений слышит, как тот сперва шумит на кухне, потом в ванной и у себя в комнате постукивает по клавишам ноутбука — звуки будто усилились и вместо стены — тонкая бумажная ширма. Температура спадает, вместо мыслей в голове — белый шум. Перед тем как уснуть, он слышит как тихо, будто сдерживаясь, покашливает Антон. В трубах батарей так же покашливающе шумит вода.

***

На следующий день Арсений чувствует себя практически огурчиком. В то время как его простуда перекидывается всё-таки на Антона, который, правда, стоически уходит на учёбу и ещё неделю глухо кашляет в подушку ночами — Арсений слышит и просыпается, но заставить себя заглянуть и спросить, всё ли в порядке, не может. Да и когда они пересекаются, Антон отнекивается, что всё в порядке, со скрипом, но берёт деньги, которые ему пытается вернуть Арсений за лекарства, и всё постепенно возвращается на круги своя. Стикеры на холодильнике сменяют друг друга с завидным постоянством, потому что у Антона зачётная сессия, а у Арсения сплошные репетиции — иногда он с ужасом понимает, что за месяц никуда кроме театра и магазина так и не выбрался. Ужас, впрочем, быстро проходит — странно было бы, если бы наоборот — Арсений только и делал, что гулял. Друзей и знакомых в городе у него не было, с коллегами так близко тоже пока не выходило общаться, оставался только Антон — который в квартире бывает всё так же редко. Осваивать же тусовочную жизнь некогда. Да и денег нет — в театре зарплата небольшая, а накопления тратить на Рубинштейна нет совсем никакого желания. — Арс, будешь пиццу? — доносится из-за стены, и именно в тот момент, когда Арсений пытается вникнуть в очередной сюжетный поворот книги, которую ему после оформления всех документов вручил Стас — «Левиафан» Акунина. — Ммм, Антон, поздно же… — отрываться от чтения не хочется, есть тоже. — Я спросил, будешь ли ты пиццу, — и минуты не проходит, как в комнату к Арсению заглядывает кудрявая голова, — а не поздно ли для пиццы. Мы «Топи» не досмотрели. И вообще я уже заказал. С тебя пятьсот рублей. Потом отдашь, если сейчас не можешь. Давай, короче, привезут минут через сорок, заходи. Не хочу на кухне сидеть, хочу разлагаться лёжа. — А тебе что, завтра не надо в универ? — использует Арсений последнюю соломинку, втайне надеясь, что она ему не поможет. Книгу и потом дочитать можно. — Не-а. Только в кофейню, но это вечером. Могу позволить себе немного пооткисать с соседом. — А друзья? — задаёт последний вопрос Арсений, тут же понимая всю степень бестактности вопроса. Антон, однако, не тушуется. — А они долги досдают, лошки. Мне только пару зачетов досдать, и курсовую, но это только в двадцатых числах. Так что пока я в работе, зимой поток больше — и больше зарабатываю. Так что тебе придётся за них отдуваться. Я кстати пива взял ещё. Арсений на уговоры поддаётся. Пицца оказывается вкусной — а когда бы она была не, сериал смотрится всё так же медленно. У Антона странные предпочтения — несмотря на свою консервативность в еде, пиццу он выбрал максимально необычную — какие-то фисташки, какая-то колбаса, похожая на ветчину — на коробке написано мортаделла. Арсений шутит про морду Отелло, Антон смеётся. Так незаметно проходят два часа — в конце концов Арсений обнаруживает себя в полулежачем состоянии на антоновой кровати — а сперва сидел на краю — «как бедный родственник» — прокомментировал Антон. — …Ну вот я ему и говорю, что азимут падения не так определяется, нужно компас иначе класть, а то все расчеты к хуям полетят… — Антон в порыве истории, в которой Арсений понимает разве что «компас», хватает Арса за плечо и разворачивает к себе. — Смотри, вот если твоя рука это порода, ну типа как пласт породы залегает, значит и компас надо ставить вот так, по линии простирания, южной стороной к породе… Он возится, ребро ладони прикладывает к арсовому плечу, и в глаза заглядывает, в надежде, что тот хотя бы что-то поймёт. Арсений старается сделать максимально понимающее лицо, хотя вновь разобрался только в слове «компас», и в том, что Антон уже с добрых полминуты его касается. — Антон, — он пытается понизить голос, чтобы утихомирить разнервничавшегося соседа, которого, судя по всему, накрыло воспоминаниями о практике окончательно. — я нихуя не понимаю. — А. Да ты и не должен. — подвисает на мгновение Антон и тут же смеётся. — Прости, я увлёкся. Короче, тот чел всё равно практику завалил, лучше бы я это время потратил на водку с пацанами. — Много пили на практике? — Да не то чтобы, — отвечает Антон, усмехаясь, — как и все, наверное. Только рассказов, что геологи бухают, как черти, а себя вспомни. Тоже ведь наверное кутили? — Да как-то нет… — Ну на нет и суда нет, давай «Топи» смотреть, — сливается Антон, толкает Арсения в бок, чтобы тот лёг нормально и тянется за ноутбуком. И снова без комментариев не обходится. Антон неугомонный, постоянно копошится, тыкает пальцем в экран, жмётся к Арсению на волнительных моментах — и Арсений бы не обращал на это внимание, но не выходит — такая батарейка под боком, хоть сейчас в рекламу Duracell. — Ты можешь смирно лежать? — невзначай спрашивает он, когда Антон снова жмёт на паузу для очередного пятиминутного рассуждения на тему «как я провёл лето». — А. Прости, ладно, я, ну… — Антон тушуется и снимает с паузы серию. Арсению становится неловко, будто он только что отчитал ребёнка за разбитую чашку. — Да пджи, я не это имел ввиду, просто… Боюсь, что пиво разольётся, — врёт. Антон кивает и цепляет пальцами Арсения за запястье. — Да не боись, всё схвачено. Но раз так волнуешься, то я буду поспокойнее, хотя с ними, — он снова указывает на экран, — это прям ну… всё. Секундная заминка сходит на нет, и Антон, будто бы ничего и не было — а может привык к арсовым придиркам — снова увлеченно смотрит в экран, в то время как Арсений понимает, что руку его Антон так и не отпустил. Не то, чтобы у Арсения были с этим проблемы — он гей, ему мужчины нравятся, в нём поллитра пива. Но Антон. Он слишком тактильный? Или слишком невнимательный? Или что-то ещё? Не может же он просто так в наглую сейчас держать своего соседа за руку, как ни в чем не бывало. Долго, впрочем, Арсению над этим размышлять не приходится — Антон, кряхтя, поднимается с кровати, чудом не уронив бутылку — Арсений морщится, предупреждал же. — Ща поссу, можешь не останавливать, я мигом. Пока Антон шумит в уборной, Арсений смотрит в потолок, разглядывая трещинки-морщинки на потолке. — Арс… У нас проблемы, — сосед возвращается, вытирая руки о штанины. — На четвертом кажись потоп. Или его начало. Короче, я туда, может спят, хорошо если вообще дома. — А… — А ты последи, где может натекло у нас, я этот паркет вонючий менять не собираюсь, — Антон натягивает носки и спустя мгновение уже хлопает входной дверью. «Вот и посмотрели сериал» — думает Арсений, пока оглядывает квартиру — слава богу, капает только в санузле, который и так далёк от дорогого ремонта, да в прихожей видны слабые потёки на обоях. На всякий случай Арсений укладывает к плинтусам тряпки, чтобы в случае чего пол по возможности не промочить, и тоже выходит к соседям. До полуночи они вчетвером — Арсений, Антон и пожилая пара хозяев — виновников торжества, убирают воду, натёкшую из-за сорванного вентиля под укоризненный бубнёж соседки-жены — видите ли муж её всё сам, всё сам, нет, чтобы вызвать профессионалов. Антон ещё как-то пытается шутить, Арсений же работает молча, погрузившись в собственные мысли — на душе камнем висит непонятного рода недосказанность, и ему бы запихнуть её куда поглубже, да нет, лёгкий градус в крови и усталость делают своё дело так же слаженно, как он сейчас выжимает в унитаз половую тряпку. До будильника остаётся всего несколько часов, когда Арсений, наконец, ложится спать, вот только сон не идёт. В голове копошатся мысли, за стенкой стучит клавишами ноутбука Антон, и хоть общее дело, разрушевшее их внезапный, но спокойный вечер, в итоге Арсения даже взбодрило, бодрость эта должного удовлетворения не принесла. Когда он всё-таки засыпает, снится ему много воды, пошедшие волнами обои в коридоре и Антон, плавающий во всей этой жиже среди бутылок пива. В театр на следующий день Арсений ожидаемо опаздывает.