Вместепроживание

— Антон, я дома, — Арсений как-то слишком быстро перенял привычку соседа сообщать о своём возвращении в квартиру. Тот не отвечает, но свет в его комнате горит. Арсений не тревожит — мало ли, в наушниках или занят — вроде он рассказывал, что на днях сдаёт курсовую работу. Предвкушая вечер с «Левиафаном» после нехитрого ужина — он хоть и писал на стикере, чтобы Антон сбегал в магазин за курицей по возможности, но не планировал, что эта просьба будет выполнена — у соседа и так дел по горло, Арсений идёт в свою комнату. За полтора месяца там практически ничего не поменялось кроме смены кровати, но уютнее стало в разы. Арсений и сам не знает, почему, списывая всё на привычку — вроде знакомые все вещи вокруг, и бардака нет, но возвращаться к себе приятно. Переодевшись, он выходит на кухню, где минутой ранее уже начал греметь посудой Антон. Арсений этому значения не придаёт — Антон вечно шумный — до тех пор, пока не видит ссутуленную, но напряжённую спину соседа. — Антон? — окликает его Арсений. Антон не отвечает, только головой мотает, мол, отъебись, но всё же поворачивается и с размаху садится на нервно скрипнувшую табуретку. Всё так же молча утыкается в чашку с горячим чаем, сёрбает и тут же шипит, выплёвывая кипяток. — С-сука… — Ты в норме? — Нихуя я не в норме, — взрывается Антон. — Ни-ху-я! — Расскажешь? — с опаской спрашивает Арсений. Таким Антона он ещё не видел. — Да а что рассказывать, — морщится тот, — всё по пизде идёт, я заебался уже! Арсений молчит. Ну а что тут говорить — он и сам понимает это состояние, учёба, работа, может ещё что — тут действительно лучше просто подождать. Он ждёт, а Антону видимо нужно всё же выговориться, и он продолжает. — Курсовик мне завернули. После нового года перед экзаменом сдавать буду. Пиздец. А я на автомат рассчитывал, а так допуск к экзамену буквально в день экзамена, я ебал. — Ну значит, не всё так плохо? Получше подготовишься, и может и автомат тебе поставит препод? — А ты-то чего такой участливый стал?! — Взрывается Антон. Арсений замирает в непонимании — нормально же общались, всё как обычно, и тут такое. — Арс, мы соседи и вроде не грызёмся, месяц уже живём вместе, а ты ни разу не спросил, как у меня дела, сегодня вот впервые! Что за аттракцион невиданной щедрости?! — Но ты сам рассказывал, — и правда, Антон всегда первый вываливал на Арсения все новости, когда они пересекались на кухне, и сам спрашивал в ответ, причём достаточно искренне, — И сейчас ну… Я вижу, что ты какой-то грустный, решил поинтересоваться, вдруг помощь нужна? — Ну да, спросить, что и как, можно только если у меня всё хуево, — продолжает кипятиться Антон, и голос у него заметно дрожит, — спасибо, сосед. Бывай. Он оставляет Арсения на кухне одного, выходя в прихожую, чуть не въехав плечом в угол стены, и хлопает дверью так, что со шкафа в прихожей что-то падает. Ещё какое-то время Арсений сидит, молча, один и думает. Честно — ему эмоции Антона, такие яркие, громкие, непонятны — несмотря на то, что тот был ярким и шумным, всегда это настроение было окрашено в тёплые цвета, в смех и шутки, и только изредка — в возмущение, которое тут же сходило на нет, теряясь в мелких морщинках у глаз и улыбке, или в вечном «ладно, забей, всё нормально, пожить-пожить». Сейчас же Антона будто подменили — и в глазах его Арсений видел если не холод снега в океане, то пустоту усталости, обиду и горечь. И говорил он зло, будто выплёвывая едкие слова, будто ему самому это всё было неприятно — а кому приятно чувствовать такое? В целом-то Антон даже прав — прокручивая в голове его слова, Арсений вспоминает — да, он не спрашивал, не интересовался — но всё ещё потому, что Антон первый начинал разговор. У Арсения даже и мысли не возникало, что Антону вероятно хотелось, чтобы спросили его, а не он. До этого момента. Справедливости ради, дело даже не в Антоне — Арсений в принципе долго и сложно сходился с людьми, узнавая их постепенно, из того, что они рассказывали сами, а о себе не распространялся, допуская в личное пространство лишь отдельных людей. Вероятно, стоило бы пересмотреть свои жизненные принципы, однако до Антона ему никто напрямую подобных претензий не высказывал, и Арсению в своих привычках было комфортно. Сейчас из-за одного инцидента ему тоже меняться не хочется, но всё-таки он понимает, что стоит пойти и извиниться — как минимум, чтобы не копить подобные случаи, и прояснить на будущее тактику поведения. Он направляется к комнате Антона, поднимает с пола упаковку туалетной бумаги — это она свалилась со шкафа в прихожей, и, неудачно цепанув паркетину босой пяткой, ойкает — ногу простреливает неприятной острой болью. Разбираться, что именно случилось, Арсений решает уже после того, как поговорит с Антоном, и тихонько стучится к нему в комнату. Ответа нет, Арсений мнётся у закрытой двери ещё пару минут, и уже собирается уходить, в надежде, что Антон просто уснул, а не злится до сих пор, как тот дверь злополучную распахивает. — Антон, прости, я… — Что ты хотел? — спрашивает Антон одновременно с Арсением и оба они замолкают. В тусклом свете Арсений всё же замечает покрасневшие глаза соседа. — Давай поговорим? — Ты ж не отстанешь, да? — Антон пропускает Арсения в комнату, без явного удовольствия, но и без агрессии. — Я извиниться хотел. Ты прав, я, наверное, должен был быть внимательнее… — Бля, Арс, забей, а, — устало отвечает Антон, подходя к окну. Он открывает форточку, достает из кармана безразмерных домашних штанов пачку сигарет и зажигалку. — Никому ты ничего не должен, мы просто соседи. Я заебался и сорвался на тебе, это ты меня прости. В комнате из-за открытого окна становится холодно — или не из-за него, но Арсений ёжится. — Тебе хуёво, — констатирует факт Арсений. Антон не отвечает, затягивается, и отворачивается, выпуская дым в форточку. — Я не могу тебе помочь, но могу обнять, если хочешь. Он не знает, зачем предлагает это — чувствует, что нужно. Само предложение срывается с губ с такой лёгкостью, будто он предлагает подобное раз десять на дню, хотя обычно за собой таких порывов не замечает. Проще, чем перевести бабушку через дорогу. Антон, однако, качает головой. — Не, объятия вряд ли помогут, — усмехается он, и замолкает ещё на пару затяжек, — …но… хорошо, давай. И Арсений подходит, аккуратно, стараясь не наступать на ноющую пятку, и, помедлив, думая, как лучше обнять соседа — тот в это время столбом стоит, и только сигарету тушит в стаканчик, пролезает руками под руки Антона, сцепляя их на спине. Антон большой и тёплый, дышит шумно, пахнет сигаретами и собой. Арсений не знает, зачем предложил обняться, но когда ощущает чужие ладони у себя на пояснице, понимает — если Антону это и не поможет, то вот ему самому помогает точно. Снова становится стыдно и неловко — пришёл поговорить, извиниться, поддержать, а в итоге будто поддержку выпросил сам себе. — Что у тебя с ногой? — слышится голос сверху, но будто через километры толщи воды. — Что? — …у тебя с ногой, Арс, — и Арсений отстраняется, недовольно про себя отмечая, что за эти пару минут поплыл довольно-таки конкретно. — А. Кажется, занозу посадил. — Ох, горе ты луковое, — Антон отстраняется, смотрит на Арсения сверху вниз взглядом, полным жалости и недовольства — примерно таким, каким смотрят на старых больных дворняг, разлёгшихся на тротуаре и мешающих пройти. — Садись давай. Сейчас аптечку принесу. И всё же идёт не сразу, следит за тем, как Арсений делает необходимые три шага от окна до кровати, садится на корточки и осторожно берёт Арсения за лодыжку, осматривает ступню. Тому неловко, очень неловко, но ногу он не вырывает, чтобы не усугубить положение — остаётся только радоваться, что за ногами своими он следит, и кожа на подошвах мягкая, без натоптышей. Антон, кажется, тоже оценил — Арсений встречается с ним взглядом — от покрасневших глаз не осталось ни следа, а зрачки затопили чернотой радужку. Арсений старается списать это на позднее время, темноту, хотя в комнате горит свет, а Антон в это время коротко мотает головой, жмурится, бурчит что-то, будто бы извиняясь за минутную слабину, поднимается и всё-таки идёт за аптечкой. «Операция» проходит на удивление быстро — Антон с пинцетом, йодом и бинтом управляется как заправский детский врач или примерная мать — уже буквально через десять минут Арсений светит белой повязкой на ноге. — Чай пойдём пить? — спрашивает он, не желая так сразу идти спать, хоть и хочется. — Погнали. Уже на кухне Арсений, разлив заварку и кипяток по кружкам, и добавив Антону три ложки сахара — запомнил с одного из вечеров (и ничего он не невнимательный), всё же спрашивает. — Ты говорил, что помогаешь только когда можешь, но… Получается, ты всегда можешь? Не припомню, чтобы ты чего-то не умел или не делал из того, что я тебя просил. И… и не просил тоже. Фраза выходит весьма двусмысленной и Арсений тушуется, утыкаясь носом в кружку. Зря, конечно, он это начал. Антон, однако, только усмехается по-доброму. — Я ж тогда ещё сказал — у меня с детства это. Мама такая же и бабушка, видимо, у них перенял. И мне реально несложно. Ну типа ногу перебинтовать, занозу достать — я знаешь сколько сестре их повытаскивал? Оно уже на автомате — я вижу, я предлагаю. Другие не видят, и да, мне иногда обидно бывает, типа знаешь, больше вкладываюсь, хуё-моё. А потом вспоминаю, что так-то меня часто и не просят, я сам предлагаю, ну и чего залупаться? Сегодня просто… устал, накопилось, и вот. Обнимашки, кстати, помогли, спасибо. Арсений кивает и мысленно делает себе пометочку — начать делать что-то для Антона самому. Знает ведь сам, что это приятно, когда не по намёкам, а просто. Как сейчас чай заварить и сахар добавить, и воды холодной — ровно столько, чтобы не обжечься. На носу четвертый десяток, и ему смешно и грустно одновременно, что он только сейчас до этого дошёл — и то с чужой помощью. — У тебя хорошие мама и бабушка, Антон. Видно, что ты их любишь. — Очень, — улыбается Антон, и краснеет немного, опустив глаза, — а у тебя… ты же один в семье, да? А как ты в детстве… — Я не то чтобы помню свое детство, — усмехается Арсений. — Как-то отрывочно лет до тринадцати, потом получше. Не могу сказать, что всё было замечательно. Больше он говорить не хочет, а Антон больше и не спрашивает — сама тактичность. Допив чай и пожелав друг другу спокойной ночи они расходятся по комнатам. Арсений как обычно прокручивает в голове события прошедшего дня и, под аккомпанемент снега с дождём, бьющего каплями в окно, и завываний то ли соседской собаки, то ли чьего-то ребёнка, делает вывод, что тактильный голод до добра его не доведёт. Где этот голод утолять, и за счёт каких жизненных ресурсов, он представления не имеет, но даже от сегодняшних коротких объятий и прикосновений на душе тепло и хорошо, будто жарящие на всю мощность батареи в комнате ещё и к нему в душу провели. А на мелкие сквознячки тревог и недопониманий можно не обращать внимание. Хотя бы сегодня.

***

В Новый год съемная квартира пустует. Арсений едет в Москву к Серёже — тот взял отпуск и уехал в столицу на недельку, но уже через три дня стал лезть на стенку так, что буквально оплатил старому знакомому билет на поезд — грех было отказываться. Антон же на пару дней тоже уехал — в Воронеж к семье, чтобы уже второго января вернуться загруженным банками с консервацией и мешком картошки. Арсений приезжает в Петербург днём позже и этим подаркам рад до безумия — режим экономии никто не отменял, несмотря на то, что не так уж дорого эта картошка и стоит. Антону в свою очередь он из Москвы привёз тёплые шерстяные носки — тапки тот не признавал и шлёпал по квартире зачастую босиком — не хотелось, чтобы повторилась ситуация с занозой. Арсений же кроме домашних заготовок, которые всё-таки больше были на двоих, получил от Антона связанную его мамой шапку. Что тот, что другой ещё долго смеются о подарках «для тех, кому за сорок», но и шумные шаги Антона в прихожей уже не так слышны в три часа ночи, и Арсений начинает держать голову в тепле и перестаёт получать нагоняй от коллег по театральному цеху за «пижонство». В аниматоры Арсения зовёт Оксана — администратор театра — у её знакомых в фирме кто-то заболел, кто-то не вышел, всё как обычно в новогодние выходные. Как и от билета в Москву на Новый год, тут отказываться тоже было грех — деньги лишними не бывают, а так глядишь, с кем-нибудь да познакомишься, связи наработаешь… И Арсений знакомится. Низенький и коренастый парень Антон (какое совпадение) уже после двух совместных смен зовёт его выпить кофе — Арсений и тут не отказывает. Антон хороший, весёлый, и даже разница в росте не смущает — как минимум потому что в кафешке они сидят на одинаковой высоты стульях и общению ничего не мешает. Разве что имя — Антон — немного режет слух. Не то чтобы Антон в мире должен быть только один — Шастун из соседней комнаты съёмной квартиры, но такие кардинальные отличия в глаза бросаются резко и Арсений не может избавиться от ощущения, что что-то не так. Будто бы в сюрреалистичном сне начинаешь осознавать, что это сон — но не настолько, чтобы открыть глаза и проснуться. И ведь даже придраться не к чему — на Арсения даже не похоже, и кофе продолжается поездкой в чужую квартиру, и думать не хочется, хочется отпустить и забыть. Вероятно сказывается тактильный голод — Арсений до сих пор не может забыть свою реакцию на прикосновения соседа, а тут вот, буквально тоже Антон, и этот прямо намекает, что спать сегодня Арсению не одному. Уезжает Арсений от Антона, взяв дорогущее в вечер пятницы такси, уже через четверть часа — непонятного происхождения раздражение копилось всю дорогу, и болтовня не приносила спокойствия, и целоваться в лифте было неудобно, мокро и странно, так, что за два этажа до нужного Арсений уже яростно придумывает пути к отступлению. Прощается, даже не раздеваясь, в прихожей, скомканно, и радуясь, что темно — не видно покрасневших щёк и ушей. Уже из такси пишет какую-то наспех придуманную легенду про то, что у соседа кот некормленный, а тот уехал и обещал вернуться, но не сегодня, а Арсению так вечер понравился, что он и позабыл про животное, простите извините до новых встреч. До дома он едет в тишине, прижавшись головой к прохладному стеклу, и надеется, что Антона — того, который сосед — дома нет или он уже спит. Хочется побыть одному. Наработал контакты, молодец. На Антона Арсений всё же натыкается. Точнее натыкается на него сонный Антон, который как обычно по привычке выходит среди ночи в уборную, пока сам Арсений в приступе жалости к себе агрессивно старается не капать слезами в чашку чая. Между прочим, у него это даже получается. — Эй, Арс, — Арсений вздрагивает и поднимает голову на голос, — чего сидишь грустный? Хуй сосал невкусный? — До этого не дошло, — не подумав, ляпает Арсений, осознав, что сказал, только через мгновение. Он не знает, какой спектр эмоций увидел на его лице Антон, но тот только плечами пожимает, мол, с кем не бывает, желает спокойной ночи и уходит спать дальше. Арсений даже понять не успевает — понял ли тот что-то и запомнил ли, и будут ли последствия у этого диалога. Сам Арсений про предпочтения Антона не спрашивал никогда, да и в целом они не говорили об этой части жизни. Что Антон был свободен, Арсений подозревал, но и понимал — не до этого соседу, ровно как не до этого и самому Арсению. Наутро некоторое волнение по внезапному ночному каминг-ауту у Арсения не проходит. Но Антона дома уже нет, да и что говорить непонятно. И надо ли говорить. Арсений всё ещё надеется, что Антон или ничего не помнит, или как минимум не будет подкалывать его на эту тему — Арсений бы перенёс, конечно, ему не шестнадцать уже давно, но и слышать про себя лишнего не хотелось. Жертвой буллинга ни в школе, ни в театральном он не был, и травм по этой части у него в анамнезе не имелось, но совсем избежать подобных шуток он конечно не мог. Всегда отшучивался в ответ, или игнорировал, но давал понять — «спасибо, но нет». Антона же на место ставить ещё раз он не планировал — хватило придирок в начале совместной соседской жизни. Да и не ощущался Антон опасным — несмотря на повышенный уровень тревожности под названием «а вдруг что», Арсений как-то постепенно сам для себя осознал что соседу доверяет. И потерять это доверие было бы очень неприятно. — Антон? — промучавшись в неведении ещё несколько дней, Арсений всё же решается раскрыть остаток карт и прояснить ситуацию, когда наконец понимает, что и у него, и у Антона относительно свободный вечер. — Заходи, — тот отрывается от ноутбука и снимает очки, жмурится. — Не отрываю? Я могу позже зайти… — Не, норм, чего хотел? — Ну я… я гей, — сообщает Арсений, а по ощущениям будто в воду с обрыва прыгает. Антон на него смотрит долго, молчит, но в глазах явно читается вопрос, и вопрос этот звучит как «ты дурак»? Говорит он, впрочем, совсем другое. — Арс, зайди и выйди из шкафа как полагается. — Арсений понимает, что что-то сделал не так, и уже собирается закрыть дверь, но Антон его останавливает. — Да подожди. Так. Садись давай. А теперь по порядку. Ты гей. Зачем ты решил рассказать? Я норм, если что, я просто спрашиваю. Арсений, усевшись на кровать, понимает, что по своей инициативе никому эту информацию до этого дня не рассказывал, Антон первый. Не считая партнёров, но там другое и действительно не считается. — Просто… Тогда ночью я приехал и ты спросил про хуй, ну я и сказал херню. А потом подумал, что может быть ты к этому как-то плохо относишься. Стал надумывать и беспокоиться, и не хотел, чтобы ты как-то шутил про это, я не люблю такое. Ну и пришёл. Вот. Тебе точно нормально? — Что именно? — Антон поднимается со стула и пересаживается ближе к Арсению. — Ну. Жить с геем? — отвечать на конкретные вопросы всё ещё неловко. — Мне нормально, Арс. Главное, чтобы человек был хороший, а ты вроде как неплохой, даже за творожки уже не песочишь. Арсению хочется спросить Антона про ориентацию, чтобы совсем расставить все точки над i, но не решается. Зато решается Антон — опустить свою ладонь на ладонь Арсения и слегка сжать. — Всё реально в порядке, Арс. Мне всё равно, какие у тебя предпочтения, только правила соблюдай. — Какие? — Арсений поднимает голову и сталкивается взглядом с Антоном, который всё это время видимо смотрел на него. — Мужиков не водить, мы же ещё с первого дня это обсудили. Сразу после ежедневного мытья жопы, забыл? У Антона голос и лицо серьёзные, а в глазах бесенята скачут — Арсений не выдерживает, и смеется, уткнувшись соседу лицом в футболку. Всё в порядке, всё хорошо. Не верить Антону у Арсения причин нет.

***

На календаре середина января, у Арсения репетиции и прогоны, по выходным — подработка аниматором — и ему понравилось, и он понравился; у Антона — сессия, закрытая автоматом, и только несданный курсовик висит грузом. Но тут ничего не поделаешь — дата экзамена назначена, время защиты работы — тоже, и остаётся только зазубривать текст, да запятые от скуки расставлять и проверять общее оформление по ГОСТу — а вдруг препод прицепится. Скучать, впрочем Антону некогда — в свободное от учёбы время от берёт в кофейне больше смен, а в свободное от работы время спит — Арсений продолжает видеть его только по вечерам мельком, и сквозь сон слышать, как тот встаёт в уборную. Они продолжают переписываться короткими сообщениями на стикерах — у Арсения их собралась почти целая коробка из-под обуви. Зачем он начал их не выкидывать, а собирать, он не знает, никогда не замечал за собой склонности к коллекционированию. Но первые захотелось оставить как память, потом понравился смайлик, нарисованный Антоном, и так, раз за разом, их количество увеличивалось, так, что пришлось выделить под них целую коробку. Арсений их никогда не перечитывал, но душу их наличие грело. Вот и сейчас, он просматривает эту импровизированную переписку перед тем как снять, делает пометку в календаре — в четверг Антон предложил выпить пива, вечер свободный, пятница занята только во второй половине дня, удобно. Арсений отрывает стикер, взамен приклеивая свой — «Договорились на четверг». А в среду Арсений получает подгон. Световик Саша по прозвищу «Фукс» «по секрету» рассказывает в курилке, что несколько месяцев назад купил себе гроубокс, помидоры выращивать. И не только помидоры. Точнее, совсем даже не помидоры. «Совсем даже не помидорами» Арсений по молодости баловался со знакомыми, не то чтобы вау, но расслабляет и пробивает на смех — раз в году можно себе позволить, особенно если предлагает не кто-то в клубе непонятно что, а знакомый человек и не за тыщи денег, а по доброте душевной. Поэтому в четверг, пока Антон возится на кухне и готовит бутерброды к пиву, Арсений готовится предложить ему покурить. — Тох? — заходит он на кухню, сжимая в кулаке небольшой пакетик с травой. — Чего? Я всё уже почти, сейчас пойдём в комнату, — как-то негласно у них установилось, что все подобные тусовки проходят у Антона. — Не хочешь покурить? — Блин, Арс, у меня сиги закончились, а тебе прям надо? — Да нет, у меня тут просто есть… — привычка сперва говорить, а потом думать Арсения не оставляет. — Ты че, травку достал? — смеётся Антон, но больше удивлённо. — Норма-альный у вас театр, я ору. — А ты пробовал уже такое? — Арсений не уточняет, что покуривают и не только везде и постолько поскольку. Информация, конечно, не из приятных, но как будто Антон и сам всей этой статистики не знает. — Ну да, бывало пару раз, я не фанат вообще, но ты вовремя — что-то подзаебло всё, давай расслабимся так тогда, реально. — Тогда начнём с неё, а пиво потом, я пойду скручу, догоняй. Арсений находит у себя завалявшуюся пачку каких-то дешёвых сигарет — да, он не курит, но иногда прям бывает надо — и мешает сухие листья из пакетика Фукса с перемолотым табаком. Хватает как раз на две сигареты — а больше и не надо. — Хата не провоняет? — своевременно интересуется Антон, когда они делают первую затяжку. — Проветрим, мы же не каждый день, — чересчур беспечно отвечает Арсений, вдыхая сладковатый терпкий дым. Эффект ощущается не сразу, лишь спустя полчаса Арсений ощущает, как на задний план отступают фоновые тревожные тяжелые мысли — о жизни, о работе, о будущем, как более яркими становятся цвета в комнате. Как мир кажется таким простым, на самом деле, и хочется разговаривать о любой ерунде, обсудить форму плафонов или просто слушать, что там говорит Антон. А Антон говорит, что-то рассказывает — Арсений не вдаётся в суть, кивает лишь в ответ, слегка улыбаясь. — …ну а я и говорю — хочу, как в «Человеке-пауке», а он такой — «да ну, бред», а ты смотрел «Человека-паука»? , — вычленяет вопрос из потока речи Арсений. — Ммм… Ну да? А что «как в Человеке-пауке»? — Ну поцеловаться же! — Антон пихает Арсения кулаком в плечо. — Чтобы ну… наоборот типа, вверх ногами, ты понимаешь? Арсений не понимает, но кивает, и снова прежде чем подумать, открывает рот. — Хочешь, попробуем? Антон подвисает, видимо обрабатывая полученную информацию, и облизывает губы — Арсений смотрит на это и плывёт. За Антоном по стенке вместе с Арсением плывут мелкие цветочки на обоях. — Хочу. А как? — Ну на потолок я не заберусь, а так… я могу сесть на стул и голову запрокинуть, а ты зайдёшь сзади и наклонишься? — Арсений пытается вспомнить, как именно этот момент выглядел в кино. — То есть, человеком-пауком буду я? — спрашивает Антон и в его голосе явно слышится какая-то детская радость. — То есть человеком-пауком будешь ты, — улыбается Арсений, пересаживаясь с кровати. Он, как и говорил, запрокидывает голову — та приятно кружится, и прикрывает глаза. Спустя пару секунд на губах ощущается чужое тёплое дыхание, спустя ещё мгновение — их касаются чужие губы. Целоваться «как в кино» неудобно — шея затекает, странно — нос щекочет щетина Антона, но то ли из-за скуренной травы, то ли ещё по каким-то неведомым Арсению причинам, куда приятнее, чем с другим Антоном тогда, в лифте. И он отстраняется, чтобы поцеловать соседа уже нормально, хоть для этого и приходится встать на ослабевшие ноги, опёршись задницей о письменный стол — как удачно он оказался прямо сзади. Антон притормаживает, будто бы опасаясь чего-то, осторожно оглаживает плечи и бока Арсения, и не открывает глаза — Арсений тоже, но он изредка подсматривает и улыбается в поцелуй — отчасти потому что насмешить его сейчас может даже палец, отчасти, потому что Антон выглядит забавно — растрепанная челка, слегка приоткрытый рот, приподнятые брови. В какой-то момент он всё-таки открывает глаза — радужки почти не видно. — Что мы делаем? — Антон всё ещё мастер своевременных вопросов, но именно это и приводит Арсения в чувство. — Ц-целуемся? Тебе неприятно? — Приятно. Просто… — он мнётся, и явно хочет что-то рассказать, но Арсений принимает решение сам — и тянется к губам Антона снова. Ладони сами ползут вниз, опускаясь на антонову задницу, сжимая ягодицы. — Да подожди! Антон отстраняется и буквально отлетает на кровать, оглядывается. — Сигарет больше нет? Подожди, я за пивом схожу, — и, чуть пошатнувшись, он выбегает на кухню. Арсений даже загнаться не успевает, как Антон возвращается с двумя бутылками — даже сейчас подумал, что Арсению, вероятно, тоже понадобится. — Ты в порядке? — Да. — вздыхает Антон. — Просто… Я вряд ли смогу дать тебе что-то больше, чем поцелуи. Арсений впервые замечает, как мило Антон краснеет. — Тебе не нравятся мужчины? — в груди у Арсения что-то замирает, как перед прыжком с парашюта, или даже уже в моменте свободного полёта — он знает, он прыгал. — Нравятся, — не медля отвечает Антон и делает глоток пива. — Я про другое. Арсений старается выдохнуть так, чтобы не было слышно, как в момент взгромождения на его плечи гора из сомнений и страхов, свалилась с них с оглушительным грохотом. Почему ему было важно услышать эту информацию от Антона, он подумать забывает. — Про что? Ты можешь не говорить, если не хочешь. — скуренное постепенно отпускает, оставляя, наконец, место мыслям рациональным. — У меня проблемы со… — Антон пьёт ещё, — …со стояком. — Ты думал, мы сейчас будем трахаться? — А ты не думал? Приходит очередь Арсения краснеть. Нет, он не думал об этом, по крайней мере серьёзно, но всё ещё долгое отсутствие тактильного контакта, приятный туман в голове из-за травы, красивый Антон, поцелуи — со стороны соседа было логично хотя бы предположить, что какое-то продолжение планируется. В ответ на вопрос Арсений тянет Антона за руку и выводит из ставшей вдруг душной комнаты к себе. Не включая свет, он усаживает его на кровать, садится рядом, так близко, что чувствует хмельное шумное дыхание. Найти чужие ладони и сжать их — несложно, так же как и поцеловать — просто прикоснувшись губами к уголку рта — лицо можно различить при свете фонаря за окном. — Как же ты так? — в темноте задавать вопросы легче. — В поликлинике сказали, это стресс, нервы, ну, понимаешь, всё-таки крайний год обучения. Я с этими анализами набегался, ты б знал, ещё и там стрессанул знатно, ну прикинь, мне в апреле только двадцать два стукнет. Я лягу? Не дождавшись ответа, но и не расцепляя рук, Антон валится в горизонтальное положение, утягивая за собой Арсения. — Ну, короче, есть вероятность, что когда с дипломом покончу и приторможу, то всё потихоньку наладится. Если нет, то ещё раз по врачам таскаться придётся, но не хотелось бы… — А как же, ну… — Арсений делает свободной рукой неопределенные движения у паха. Антон, даже если и не видит, то понимает с полуслова. — Обычно не до этого, типа, ну, сам мой график знаешь. То есть, я могу чувствовать возбуждение, мозгами, как сейчас… — Как сейчас? — перебивает Арсений. — …да, — Антон будто бы и не замечает вопроса. — И подрочить тоже могу. Но это сложно, и долго, и примерно так же, как ты к готовке относишься. Игра не стоит свеч. Плюс я ко всему не расслабляюсь, а начинаю переживать, загоняться, ну его. — А ты бы хотел сейчас? Ну, ты более расслаблен же. — Передёрнуть? Не думаю, что получится, — Антон улыбается мягко, как будто с ребенком разговаривает — Арсений чувствует это по голосу. — Но я бы хотел прикоснуться к тебе. Арсений молча кивает, взяв Антона за запястье, кладёт его руку себе на бедро, подталкивая его к действию. И Антон понимает — сжимает под ягодицей, Арсений жмурится — приятно. Он толкается бёдрами вперед, притирается — и верно, у Антона никакого намёка на эрекцию. Своё же возбуждение начинает сладко затапливать, спускаясь от мозга к паху, пониманием, что его сейчас трогает Антон — осторожно, будто боясь навредить — трогает и гладит — задницу, спину, аккуратно пробираясь пальцами под резинку домашних штанов. Крупные ладони, чуть влажные, спускают их до колен, обнажая уже привставший член Арсения. — Можно? — Антон шумно сглатывает перед вопросом. — Можно, — отвечает Арсений и тут же чувствует прикосновение пальцев к основанию пениса. — Подожди только, я смазку дам. Он поднимается, выпутывается из штанов, и, отсвечивая бледной задницей, роется в ящике буфета — благо необходимый тюбик совсем недалеко. Вернувшись на кровать, он медлит, но лубрикант отдаёт. В комнате всё так же темно, но свет он решает не включать — только рушить атмосферу. — Ты точно хочешь только сам? — Арсений всё же надеется, что ему разрешат не только брать, но и отдать. Даже если это потребует больших усилий, чем обычно. Хочется, чтобы Антону тоже было приятно, хотя Арсений не сомневается — было бы иначе — они бы остановились ещё на стадии поцелуев. — А тебе точно не будет неприятно, если… не получится? — Да, не переживай. — Арсений сам тянется к антоновым штанам, пока тот держится за тюбик смазки — но не перечит и даже приподнимается, помогая снять одежду. — Если что-то не так будет, говори. Он забирает у Антона смазку, выдавливает в ладонь и себе и ему. Усевшись между разведенных ног соседа, Арсений свои скрещивает у него за спиной и чуть подаётся вперёд, чтобы коснуться губами кончика антонова носа. Тот всё же медлит, и Арсений берет чистой рукой запястье Антона и кладёт себе на пах. Его член уже успел окрепнуть, хоть и не был «каменным» — разве что головка приоткрылась. Антон в полутьме мажет пальцем по ней, снимая каплю прекама и нервно хихикает. — Всё в порядке? — Арсений тем временем тоже аккуратно водит рукой по чужому совсем мягкому пенису — ощущения странные, когда трогаешь так не себя. — Ага, — шумно выдыхает Антон, когда Арсений лезет скользкими пальцами ему под мошонку и слегка давит на простату снаружи. — Просто забыл уже, что значит держать в руке крепкий член. — Ещё вспомнишь, — утешительно отвечает Арсений и сжимает кулак сильнее, как себе дрочит обычно — Антон зеркалит, выбивая несдержанно громкий вздох. Под арсовыми стараниями член Антона всё-таки чуть крепнет, увеличиваясь в размерах, в то время как под уже уверенными и размеренно сильными движениями антоновой руки Арсений постепенно подходит к грани. Ему хочется больше, сильнее, ближе — и он подсаживается ближе, чтобы уткнуться в антонову футболку, тут же оставив на ней жарким дыханием влажное пятно. Антон откуда-то сверху тоже пыхтит, Арсений решает помочь и своей рукой обхватывает сразу оба члена. Он чувствует, как Антон сжимает его плечо пальцами до боли, и сам бёдрами вперёд подаётся — быстрее, быстрее… Кончает Арсений с гулким рыком, в момент, когда Антон, мягко запрокинув его голову назад, целует — неглубоко, простым прикосновением, и ещё несколько секунд дышит рот в рот, зажмурившись. Сквозь пелену отступающего облегчения Арсений понимает, что Антон ещё возбуждён, хоть это больше похоже на отголоски утренней слабой эрекции, чем на член после мощной дрочки, и пока тот ёрзает неловко, ложится на живот, опуская голову к паху и вбирает испачканный в собственной сперме его член в рот. На нетвёрдо стоящий член, который приходится поддерживать рукой, ртом насаживаться неудобно и не получается, поэтому Арсений больше лижет, мягко проводя языком от основания к головке, и лезет им, таким же расслабленным, под крайнюю плоть — Антон сглатывает стон и снова цепляется за арсово плечо. — Арс… Мне к-кажется, я ск-к.оро, — сдавленно шепчет он, и Арсений угукает понятливо, и всё же пропускает член целиком в рот, уткнувшись носом Антону в пах. Тот едва достаёт до глотки, Арсений втягивает щеки и резко отстраняется, с силой несколько раз кулаком проводя по стволу. Сперма не попадает ему даже на высунутый язык, вытекая густо и медленно — он слизывает её, в последний раз наклонившись к головке. — Ты как? — отдышавшись, спрашивает он. — Охуенно, — без восторга, больше бесцветно, спокойно отвечает Антон. — У меня вообще впервые такое… А в последние года два так вообще. Но кончить всё равно было сложно, хотя и приятно под конец. Голова пустая, пиздец, прости. — Жаль, я надеялся, что у меня волшебный целительный рот, — Арсений достаёт пачку салфеток, выдергивает пару штук и подаёт Антону, сам вытирается тоже. На душе после оргазма становится совсем легко и хочется обниматься. Антон какое-то время сидит молча, словно переваривая произошедшее. Подсев к нему, Арсений сжимает свободной ладонью его ладонь — тот сжимает пальцы в ответ, подтверждая — всё в порядке. — Если хочешь остаться… — предлагает Арсений. — Да не, я пойду. Спасибо, — Антон поднимается, наощупь находит штаны, так же наощупь натягивает их и, забрав у Арсения грязные салфетки, выходит из комнаты. — Спокойной ночи, Арс. Как Антон возвращается в свою комнату из кухни, Арсений уже не слышит. Наутро, когда он просыпается со слишком уж свежей после посиделок головой, Антона в квартире уже нет. Арсению даже обидно немного, и странно — тот сам говорил, что свободен, и ещё немного тревожно — всё ли в порядке, и по каким таким делам пришлось Антону уехать, и как он себя чувствует. Ответы на все эти вопросы, впрочем, обнаруживаются на дверце холодильника. Торопливым почерком на стикерах выведено, что уехал сосед в университет, потому что кто-то «проебал ведомости» и теперь нужны зачетки для перепроверки, ну и попробовать надо ещё курсач досдать до экзамена. Арсений считывает эту информацию, зажёвывая заветрившимся с вечера бутербродом — они с Антоном так и не прикоснулись к еде вчера. После он по привычке снимает стикеры, чтобы сложить их в коробку, открывает окна — в квартире до сих пор стоит лёгкий сладковатый запах каннабиса.

***

В следующий раз Арсений встречается с Антоном только спустя несколько дней, когда возвращается из театра раньше обычного. Едва открыв входную дверь, он слышит чужой смех — видимо у Антона гости. Точнее, гостья — красивая девушка с длинными волосами и чуть гнусавым голосом представляется Викой, протягивая левую руку для рукопожатия, в правой — сигарета. — Очень приятно, Арсений, — отвечает Арсений, чуть морщась от дыма, но больше от того, что Вика курила на кухне, а вместе с ней и Антон. А договорённость с хозяйкой была изначально конкретная, и если Антон иногда и позволял себе подымить, то делал это исключительно в форточку в своей комнате, Арсений же кроме того недавнего раза не курил в квартире совсем. — Одногруппница моя, — добавляет Антон. — Прикинь, пошли мы в универ, а там Панкратов, ну этот, который у меня курсач не принял тогда. А я думаю, не попробуешь — не попробуешь, ну мы с Викой к нему и подкатили, так и так, мол, может всё-таки. А он такой — ну давайте. А мы как дали. Ну он всё принял и автоматом и экзамен проставил, ну охуеть! — Тоха вообще крутой, я б без него сама не пошла даже пытаться, — Вика тушит бычок в кружку и лезет к Антону с объятиями, звонко целуя в щеку. Тот только смеётся. — Ну, молодцы. — Арсению становится совсем тошно и неприятно. — Антон, я к себе. Или мне выйти погулять? Казалось бы — актёр, а сдержаться не смог. Он не дожидается ответа и выходит с кухни. На душе скребут кошки, в то время как до ушей доносится, как Антон извиняется за него и объясняет, что у Арсения на работе завалы и видимо он устал и не в себе. На «не в себе» Арсений нарочито громко хлопает дверью, подтверждая слова Антона. Он действительно устал, и внезапная Вика ему не понравилась — где соблюдение личных границ вообще? Антон не рассказывал о ней, как о лучшей подружке — в его историях про учёбу чаще всего фигурировали лишь Илья и Дима — их Арсений хорошо запомнил. Ему обидно — Антон мог бы хотя бы предупредить о гостях, или сидеть с ней у себя — где-то на горизонте сознания остатки рационального орут в попытке привести нормальные аргументы, что сосед имеет полное право приводить кого хочет, а предупреждать не обязан как минимум потому что в мессенджерах они так и не начали переписываться. Арсений эти вопли игнорирует, как и игнорирует шум в прихожей. — Арс? Нормально всё? — заглядывает к нему в комнату Антон. Арсений, уже успевший лечь на кровать — прям так, не раздеваясь, поднимает голову. Сосед выглядит встревоженным. — Вика ушла. — Ага, — кидает в ответ Арсений. Ничего не нормально. Почему почти каждое взаимодействие с Антоном, когда тот чем-то бесит, заканчивается чувством стыда? Вот и сейчас — отлично, Арсений, молодец. Буквально выгнал девушку. — Ты из-за сигарет злишься? — не отстаёт Антон. — Она и зашла случайно — оказалось, тут рядом живет, нам было по пути, а мы как-то разговорились и мёрзнуть на улице не хотелось. А занавески я всё равно на днях собирался стирать, вот и подумал, что нормально будет. Не хотел её к себе в комнату вести, ну, понимаешь, всё-таки не каждого человека мне нормально пускать… — Меня ты буквально у себя спать уложил в первый день знакомства, — на автомате вспоминает Арсений. — Это другое. Неважно. — Но ты мог предупредить же, — Арсений решает съехать со скользкой темы на ещё более скользкую. — А если бы я, ну… Дома был. И голый ходил по квартире? — Думаю, за всё то время, которое мы с тобой живём, я бы узнал о таких твоих наклонностях. — фыркает Антон. — Я понял! Ты ревнуешь? И даже не спрашивает, а утверждает. — Мы с тобой не в таких отношениях, чтобы я ревновал, — вскидывается Арсений. — А ты бы хотел, чтобы мы были в отношениях? Арсений думает. Всю жизнь он избегал этого. Не в плане отношений или обязательств — хотя и их тоже, просто как-то не до этого было. Честно говоря, Арсений не совсем понимает суть, хотя сколько книг прочитано, сколько фильмов просмотрено, да и сколько ролей им же самим и сыграно — но всё это, прописанное, по сценарию, другими людьми, его не особо трогало, а если и да, то лишь как элемент искусства. За почти тридцать лет у Арсения не возникало потребности в человеке на постоянной основе рядом, и в какой-то степени это было даже удобно. Пообщаться пару месяцев с незнакомцем в сети или провести ночь с красивым пареньком из клуба, в которые Арсений был ходок не особый — без проблем. Были короткие влюблённости, не перераставшие во что-то большее. Это удобно — учитывая то, сколько раз Арсений менял своё место жительства — и к такому кочевому образу жизни наполовину одиночки он привык. А привычкам изменять не хочется. И снова — отношения подразумевают, что тебе человек как минимум нравится. И что человек тебе важен. И нужен. Антон Арсению нравится — у него приятная внешность, он неплохой человек и сосед. Он внимательный и заботливый, хоть и не только в отношении Арсения — вероятно, это даже и к лучшему. Но сказать, что без Антона плохо, что Арсений тоскует без общения с ним — совсем нет. С Антоном здорово, без Антона — нормально. Поэтому после долгой паузы, Арсений отвечает честно. — Нет, наверное. Отношений я не хочу. А ты? — Чего хочу я? — смеётся Антон. — Именно сейчас хочу чизбургер, а в целом — человеческого к себе отношения. Не знаю, Арс, я как-то спонтанно предложил. Наверное, даже если бы я и хотел чего-то, то точно не сейчас. — Тогда оставляем всё как есть? — у Арсения будто гора с плеч. Было бы куда хуже, если бы оказалось, что это он весь скала и стена бездушная, в то время как сосед страдает от неразделённой любви. Было бы как минимум неловко. — Ага, — до сих пор подпирая плечом дверной косяк, отвечает Антон. — Слушай, я тут на днях на антресоли залез, там книжки. Ты же читаешь всякое, может возьмёшь себе? Ещё там бокалы пивные были, я их вымыл — теперь можем не из чашек пить. Выбери только свой. Арсений понимает, что ни разу даже не обратил внимания на наличие шкафчика в прихожей. Он поднимается с кровати и идёт за Антоном на кухню — бокалы это хорошо, особенно если пить из них кофе или чай — можно не бегать по три раза за вечер на кухню за очередной чашкой, а налить сразу и много. Он выбирает себе бокал пониже и пошире, оставляя Антону тот, что повыше — будто бы подсознательно сравнив соседа с посудиной. На подоконнике лежит стопка книг — видимо тех самых, про которые Антон и говорил. Несколько неизвестных фамилий на обложках — что-то из соцреализма, совсем потрёпанный жизнью томик Лермонтова и тонкий сборник Бориса Рыжего. Последний Арсения заинтересовывает — не читал, но мельком слышал. Он забирает эту стопку, стучит с пожеланием «спокойной ночи» Антону в ванную, пока тот принимает душ — перенял у соседа же такое приветствие-прощание, когда обозначиться хочется, а ждать нет, и уходит к себе в комнату. Арсений оставляет свет включённым — в комнату ни торшер, ни настольную лампу он так и не купил, оправдывая нежелание тратить деньги тем, что необходимость встать и щелкнуть выключателем не даёт уснуть с книгой в руках и помогает лучше держать режим. Вот и сейчас, при свете он бездумно листает стихотворения Рыжего, не особо вчитываясь — мысли совсем о другом, да и усталость прошедшего дня накатывает как-то незаметно. Глаз, однако, цепляется за одно четверостишие среди прочих. Пусть разрушатся наши скорлупы, геометрия жизни земной, — оглянись, поцелуй меня в губы, дай мне руку, останься со мной. В груди неприятно царапает, и Арсений вчитывается в стихотворение полностью. В школе он называл подобное гнусавым «про любовь», закатив глаза и с полным видом того, что это всё ему не нравится и не надо. С возрастом отношение слегка сгладилось, да и издержки профессии обязывали быть в курсе мировой литературы всех её жанров. Тема несчастной любви, такая любимая многими писателями, поэтами, режиссёрами и другими деятелями искусства и не только, при всей своей чувственности, романтизации и популярности Арсения не привлекала. Он не всегда задумывался, но и не стремился понимать страдающих персонажей, хоть за всю свою жизнь несколько раз на подъеме юношеских эмоций тоже вероятно подобное чувствовал — он не уверен. Люди, хоть и немногочисленные, приходили и уходили, не слишком этим беспокоя, Арсений же больше интересовался любимым делом — вот уж где точно не будет любви неразделённой, например. Он перелистывает страницу и читает следующее стихотворение. Дождь орошает, но и губит, открой усталый алый рот. И смерть наступит. И жизнь пройдет. Раздражение нарастает, и Арсений захлопывает тонкую книжицу, из которой прямо в нос ему летит облачко пыли. Он чихает и слышит, как из-за стенки Антон весело кричит ему «будь здоров». Он в ответ кричит «спасибо», поднимается, чтобы выключить свет в комнате и укладывается спать уже окончательно. Он чувствует себя недовольным — не согласен с прочитанным. Точнее, хочет быть несогласным — и потому что ему не нравятся стихи, и потому что он устал, и потому что не понимает, почему люди так сильно придают значение окончанию чего-либо. Завершение учебы, отношений, карьеры, жизни — но ведь это важно лишь в моменте, в секундном ощущении где-то между ребрами и немного — в голове. И да, может быть он избежал каких-то крупных потерь, хоть были и в его жизни тяжёлые периоды, но так или иначе с окончанием одного начиналось другое, новое, хорошее или не очень, но что откладывалось воспоминаниями и опытом. Нездоровым оптимизмом Арсений не страдал, но сейчас, лёжа в постели и вглядываясь в потолок, он понимает совершенно ясно суть бесконечности. Мысли путаются, заканчиваются и начинаются, сливаются в единый поток, который укутывает и роняет в сон, роняет аккуратно и медленно, облизывая сознание мягкими волнами. Бесконечность — это миллиарды окончаний и начал в один и тот же миг. Одновременно. Арсений засыпает уверенным — у него всё будет иначе, чем в тех стихах, романах и фильмах. В комнате тепло и тихо. За стенкой Антон снова стучит клавишами клавиатуры, из ванной привычно в трубах шумит вода, а на кухне тихо тарахтит холодильник. Арсений засыпает. Он уверен — у него точно всё будет иначе.

***

Заканчивается ветреная зима, проходит весна. В съёмной квартире всё чаще нараспашку открыты окна, даже по ночам, даже когда к утру становится совсем зябко и приходится кутаться в запасной плед. Антон берёт всё меньше ночных смен в кофейне, стараясь наладить режим перед защитой и выходом на работу с человеческим графиком. Арсений продолжает работать и в театре и, когда позовут, аниматором или ведущим, и всё чаще смотрит именно в сторону последнего — вне листов со сценариями и заученных реплик, десятков прогонов больше места для импровизации и свободы действий. Арсению нравится театр и бросать он его не хочет, пока что, но всё чаще перед сном в мыслях всплывает вопрос «а может?». Весна — время перемен, но Арсений, привыкший к переменам в жизни, воспринимает весну больше как начало года, и сам того не замечая, меняется — постепенно и случайно. Медленно, но верно всё же сближается с коллегами, позволяя себе пару раз оторваться на общих корпоративах, так же неторопливо меняется и его общение с Антоном. Всё так же незаметно для себя он задерживается на кухне, пока там находится Антон — всё чаще они оба вместе сидят допоздна, но теперь не только за сериалами. С появлением у Антона времени тот всё больше раскрывается как интересный собеседник, и не только на свои университетские темы. Он смешной и забавно шутит, всё так же тактилен, а в одни из общих выходных устраивает Арсению мастер-класс по жарке картошки — Арсений же честно внимает тонкостям нарезки, степени прожарки, и уже спустя пару недель, как заправская хозяюшка, сам стоит у плиты, помешивая золотистые кругляшки лопаткой. Когда Антон возвращается, сразу заглянув на кухню — Арсений мнётся, но с замиранием сердца смотрит, как Антон пробует блюдо. Тому нравится, Арсений собой доволен, и в следующий раз уже он учит Антона делать лазанью — точнее, делает всё сам, пока Антон на кухне придумывает очередные очень важные выводы к очередной курсовой работе для очередного второкурсника. Видятся они до сих пор лишь в квартире, но этого хватает, как и хватает всего остального вне её и с другими заботами и людьми — такое распределение, впрочем, и Антона, и Арсения вполне устраивает. Пару раз, конечно, Антон зовёт Арсения в кино, но то планы срываются у Антона, то у Арсения внеплановый вызов на день рождения, то погода такая, что из-под одеяла нос не высунешь, не то что из квартиры. В конце концов они эти планы откладывают на совсем необозримое будущее, никак, впрочем это будущее между собой не обсуждая. Подходит к концу май, а в начале июня заряжают грозы. В театре заканчивается сезон, в университете начинаются предзащиты. И даже среди очередной волны занятости — выпускные никто не отменял, как и желание Арсения подзаработать на пару недель заслуженного отдыха, он находит время, чтобы ответить «давай» на стикер с предложением «кино глянем может, скачал тут одно, ребята рекнули». За окном тихонько громыхает и стучит о стекло дождевыми каплями гроза, а в съёмной квартире растекается белым шумом лень — Арсений возится на кухне, Антон у себя в комнате, чтобы через четверть часа уже вдвоём валяться на кровати и останавливать фильм каждые пять минут, чтобы в следующие полчаса обсуждать что-то куда более важное, чем происходящее на экране. За всё время совместных посиделок они совсем перестают стесняться — и то Антон засыпает на плече у Арсения, то сам Арсений подлезает соседу под руку, чтобы тот почесал за ухом — ничего из этого не обсуждается, но и не осуждается, а даже больше — принимается и молча поощряется. Вот и сейчас, Арсений сидит, прислонившись к стене, а Антон — спиной к нему, между ног, и тихонько сопит, пока Арсений перебирает его кудри. Волосы отросли уже, и Арсений плетёт из них небольшие косички-колоски — короткие прядки всё-таки выбиваются из общей прически и напоминают рожки. — Хей, — плоды своих трудов, пока те не развалились, хочется показать, и Арсений легонько толкает Антона в спину, — поднимись? — Чего там, — кряхтя, Антон встаёт с кровати, и выглядит с подобием косичек презабавнейше. — Иди сюда, — Арсений поднимается вслед за ним и подводит к окну — в отражении стекла виднеются их очертания. В том числе — прически, над которой Арсений корпел добрых двадцать минут, упустив, естественно, за этим занятием завязку фильма. — Очень красиво, Арс, — улыбается Антон. — Кстати! Я спросить хотел… Не хочешь сменить обстановку? — Что? — Ну, переехать? Просто мне место предложили в офисе, думал, может чего поближе глянуть… — Антон начинает тараторить, — но… если хочешь остаться — останься, конечно. Я просто подумал, нам вместе проще будет. Арсений, помедлив с ответом, открывает форточку — ему в мгновение становится жарко, и прохладный летний воздух после грозы нарушает густой, плотный и душный в комнате. Такие вопросы с бухты-барахты не задаются и ответы так же быстро на такие вопросы не находятся. Арсению явно нужно подумать, но он смотрит на Антона, с его уже растрепавшимися кудрями, слегка взволнованного и такого спокойного одновременно. — Давай попробуем, — он не понимает, что именно «попробуем», но тянется вверх, а Антон синхронно наклоняется, так, что они чуть ли не сталкиваются лбами, и на этот раз всё встаёт на свои места. Целоваться с Антоном так же приятно, как и тогда, январским вечером, его ладони на своей пояснице ощущаются очень правильно, как и свои на чужих плечах. В квартире хорошо и легко. Как будто воздушный шарик — так и тянет отпустить, хоть он красивый. И Арсений готов отпустить.

***

В середине августа, после того, как Антон окончательно и бесповоротно заканчивает университет — между прочим, с красным дипломом и отмазавшись от желающих видеть его в магистратуре преподавателей, а Арсений окончательно и бесповоротно принимает решение о смене места жительства, они переезжают. Новая квартира — тоже двухкомнатная, но чуть больше, чуть светлее, чуть дальше от центра, но чуть дороже, Арсению нравится. И нравится Антону — выбирали вместе, долго спорили между несколькими вариантами, остановившись, наконец на оптимальном для обоих варианте. Никакого паркета и никаких тараканов, никаких антресолей с дурацкими стихами, и разве что также совмещённый санузел — но с недавним, простеньким ремонтом. Ради такого можно и заплатить чуть больше — к тому же теперь и финансовые возможности позволяют. Эта квартира не пахнет старостью, эта квартира не вызывает у Арсения никаких эмоций. И это ему нравится — если в прошлую он заселялся, полный сомнений, буквально наобум, лишь бы было где, то новое место располагает своей стерильностью, будто бы приглашая нанести на чистый лист именно свои, а теперь и совместные с Антоном воспоминания, начать писать новую историю — не поверх чьей-то чужой и не на маленьких бумажках, приклеенных к холодильнику. Арсений принципиально не берёт из старой квартиры ничего, что в ней приобрёл — кровать с «Авито» остаётся будущим жильцам, книги и посуда — тоже. И даже коробка с цветными исписанными разным почерком бумажками благополучно «забывается» на полке буфета. Арсений принципиально не берёт из старой квартиры ничего, что в ней приобрёл — кроме Антона. За прошедшие почти десять месяцев в жизни Арсения поменялось многое. Он поменял город, коллег, диван на кровать, одиночество на вместепроживание — так однажды назвал их отношения Антон. В жизни Арсения поменялось многое. Кроме одного. — Арсений, ну хватит дуться, куплю я тебе твой творожок!!! Если хочешь остаться — останься. Собой.