Love Never Dies (Reprise)

      На каждую секцию выставки отводилось по четверти месяца. Первой стало изобразительное искусство.       Открытие было грандиознейшим событием. Какое-то время Даае холл Фантазма казался непомерно огромным, было сложно представить, что когда-нибудь его удастся заполнить. Хотя бы из-за его многоэтажности.       Всю часть здания от третьего этажа и выше пообещали передать в распоряжение художников Американского художественного союза под мастерские. Первые же три этажа останутся выставочными и концертными залами и помещениями под коммерческие галереи для поддержки художников, развивающихся в Америке.       Присутствовало огромное количество людей, словно бы одних только нью-йоркцев было мало и сюда пригласили весь свет ценителей искусства Америки и из-за Атлантики. Собственно от правды это не далеко уходило. Один только размер Фантазмы позволял сохранять ощущение простора практически небесного при таком количестве посетителей.       Выставку открывали сразу несколько вернисажей, с разницей в час, с двенадцати дня и до десяти вечера. Холл закрывался в полночь для смены или дополнения экспозиций. Единый билет позволял посещать Фантазму в течении всего месяца неограниченное количество раз для одного человека. Часть экспонатов сохранялись до самого закрытия, но выставка, которую пришли посетить де Шаньи и Мег Жири, была доступна всего один день.       Не удивительно почему.       Экспонатами стали живые люди.       Часть из них находились на фоне пустых рам, кто-то помещен на возвышения, в огражденные ниши и на пьедесталы. Они неподвижные находились в выбранных для композиции позах, и меняли их раз в десять минут, синхронно, без команды или тайно поданного сигнала, без оглядки друг на друга и без заминки, во всяком случае так казалось. Как странно спланированный танец длиною в час.       Лица некоторых людей были расписаны растительными, геометрическими или животными мотивами. Всё было в чёрно-белых тонах, кроме единственного вводного цвета, по одному на каждый экспонат.       Вскоре Кристин и зрители стали замечать кое-что.       Это были не всего лишь разрисованные и наряженные в авангардные костюмы люди.       То, чем были отмечены эти модели, автор экспозиции скрывал, стыдливо прятал под маской и париком, под землей, в подвалах Оперы Гарнье.       Но их увечья, их деформации и изъяны он сделал предметом всеобщего восторга.       Эта выставка была крайне спорной, но удивительным образом целостной эклектикой культурных течений, где обнаженный мужчина без кистей рук был покрыт с ног до головы краской чистейшего оттенка бронзы, с белой драпировкой на бедрах, на его плечах и груди лежали многочисленные бусы из темных камней, и вместо собственных рук — кисти тончайшей работы скульптора из белого мрамора. Индийского очевидно — помимо собственных рук, за спиной мужчины были ещё три пары. Словно у многорукого Шивы. Он возвышался неподвижный, с кистями закрепленными на его собственных предплечьях браслетами. Не увечный калека, но восточное божество!       Пожилая дама, очевидно слепая с замутненными белой пеленой светлыми глазами, глядящая в никуда, в сложном костюме, напоминающем средневековые монаршие, в английском головном уборе "гейбл", на пятигранной раме которого находились вышитые стеклянными бусинами зеленого цвета глаза, взгляд которых был направлен на женщину. Вуаль, преувеличенно длинная, стелящаяся вокруг дамы, так же была расшита множеством глядящих вперед зеленых глаз. Она сидела на своеобразном троне столь же аскетичном, сколь сложным в работе — вырезанное тёмное дерево, имитирующее узоры фасадов готических дворцов, но без какого-либо постороннего декора или отделки.       Пара десятков людей в светлом помещении, многие из которых были калеками, безразлично к зрителю были погружены в собственный новый мир. Тот, в котором на месте жутких шрамов были нарисованы черной тушью звери и цветы, недостающие конечности дополнены их ювелирными, стеклянными, деревянными или скульптурными двойниками. Тех, кому недоставало роста, помещали на возвышении, заставляя зрителя глядеть снизу вверх, глаза на коронах слепых глядели на тебя, тогда как центром твоего внимания был слепец.       Бывший солдат, потерявший ногу, стоял на постаменте, с поднятым в руке мечом и кованной опорной ногой, согнутой в колене.       Немая девушка в накидке из множества металлических бусин и монет стояла будто с распростертыми объятиями, удерживая тонкими изящными руками этот вес, но каждый раз, стоило им дрогнуть, создавалась музыка биения металла о металл. Негромкая, но она своей вибрацией пронизывала все другие звуки в зале. И беззвучным или незамеченным не оставалось больше ни одно движение немой девушки. Даже глубокий вдох мог создать музыку всколыхнувшихся бусин.       Практически никто не смел нарушать тишину, переговаривались слабым шепотом. Густав де Шаньи долгое время не мог сказать ничего.       Этой девочке должно быть было лет двенадцать или чуть меньше. Она была совсем худенькой, по-балетному изящной и даже одета на манер танцовщиц балета. Её кожу покрывало густо вытканное, хоть и тонкое светлое кружево, оно покрывало её ноги и руки целиком, даже пальцы, воротник до самого горла, от которого большую часть её лица украшали рисунки тончайшей кисти. Белые цветы яблони.       Она была единственным крохотным созданием среди всей величественности, какую удалось создать художнику из людей, которых заведомо считать величественными не могли.       Её посадили на конструкцию в равной степени напоминающей рояль и фарфоровый сервиз с витыми ручками на чашечках и подносах. Юбочка свисала с этого столика, как у умирающего лебедя Чайковского одна ножка была вытянута перед девочкой, вторую та подобрала под себя, однако же осанка её отличалась от балетной. Руки находились в четвертой позиции, но спина и плечи её были напряжены не от сложности нахождения в одной позе долгие часы. Она должно быть стеснялась саму себя, опустив глаза, цепенея, когда кто-то подходил взглянуть на неё.       Её костюм и рисунки скрывали шрамы ожогов. Это было видно из-за неровностей кожи под яблоневыми ветвями. И сейчас этот маленький мальчишка изводил её. Слишком пристальным, слишком долгим взглядом. — Господи, какая красивая.       Вот и всё, что ему удалось сказать за всю выставку.       Девочка подняла взгляд на Густава. Она не могла ему улыбнуться — автор попросил не обращать никакого внимания на зрителей. Слёзы обиды и стыда застыли непролитые и успели высохнуть к моменту, когда экспонаты синхронно поменяли позы, давая затекшим мышцам передышку. Но в новой позе она расправила плечи и после Густав позволил себе перейти к следующему экспонату.

***

— Он же был здесь всего минуту назад! - на выходе из зала выругался Рауль. — Ему некуда было уйти отсюда, охрана не выпустила бы маленького ребенка без сопровождения, значит он внутри, - отвечает Кристин, предполагая куда мог деться Густав, - Значит он в безопасности. Ищи его на первом этаже, Мег, пожалуйста, если не трудно, посмотри на втором и на третьем. Там не так людно. Выше вас не пустят, я поищу там. — Почему не пустят? - хмурится мужчина. — Они не используются и сейчас закрыты для всех, кроме сотрудников и артистов, которым позволено тут репетировать. Мне позволено.       Де Шаньи чертыхнулся, и ушел на поиски мальчика. Мег была напряжена, она примерно догадывалась, что если что-то произошло в Фантазме, это едва ли могло произойти без ведома её создателя.       Им стоило спустить с него взгляд, и Густав исчез. Его не было в выставочном зале, пришлось покинуть его и искать мальчика.

***

— Спасибо, что нашли время для меня сегодня, мсье! Должно быть его у вас не так много из-за открытия выставки, - говорил Густав, торопливо следуя за мужчиной. — Ты в самом деле можешь звать меня Эриком, всё таки я друг, и формализм можно оставить для светского общества. — Отец не позволяет обращаться к не членам семьи иначе, чем по фамилиям. — Но я ведь друг не ему, а твоей маме.       Густав задумался на какое-то время и в итоге согласился. Эрик проводил для него обещанную экскурсию, пустив мальчика под самый купол, на смотровую площадку, ведущую из кабинета верхнего этажа. — Что будет в этом месте? — Офис. Мой и в соседних кабинетах тех, кто работал со мной в последние годы, - ответил Эрик. — Уединенно. — Предпочитаете многолюдность? Это не удобно в работе. — Нет, вообще-то меня только отвлекают обычно во время занятий. Дома уединения не найти. Не горничные заговорятся поблизости, так отец станет наведываться каждую четверть часа и задерживаться ещё на полчаса, если я допускаю ошибки.       Комментировать Рауля Эрик не стал. В основном потому что при детях не бранятся, но в том числе потому что сейчас они находились на перепутье. Вот-вот Кристин выступит. Он не посещает её репетиции в надежде не дразнить самого себя.       Одна ария. Она исполнит всего одну его арию, и уедет. Обратно в Париж. Эрик напишет для неё. Но на этом всё закончится.       Он и без того разрушил всё десять лет назад, вынудил её страдать, и сейчас едва удерживал себя от того, чтобы забрать Даае. Навсегда. Невзирая ни на закон, ни на её честность, ни на её протесты, если она станет.       Она станет. Кристин была честной, доброй девочкой раньше, она осталась ею сейчас. И на предательство без чужого подстрекательства, введения в заблуждение или принуждения она не способна. А Эрик — не Рауль, чтобы склонять её к чему-то теперь. — Там была девочка, - заговорил Густав, после недолгого молчания. — Матильда Варанс. Яблоневый цветочек. — Да, она, - кивнул мальчик, - Что произошло?       Мужчина дал ещё один круг вдоль смотрового коридора у купола, наблюдая, как Густав неотрывно глядел на калейдоскоп, следуя вперед. — Она училась балету, даже уже участвовала в театральных постановках. Пару лет назад случился пожар, и театр унесло огнём. Значительная часть её тела покрыта ожогами, поэтому она попросила спрятать её всю за кружевом. — Ей больше нельзя танцевать? — Какое-то время было потрачено на лечение, она и без того была сиротой, а как продолжать занятия, если нет театра, который был готов спонсировать их? К тому же она за полтора года лечения потеряла навык. Балет — это непросто. Я пытался собрать как можно больше выживших в том пожаре детей и разместить под крышей одного приюта, чтобы им жилось легче. Быть человеком искусства, к тому же сиротой и без того трудно, а быть к тому же увечным! — Понимаю, - кивает Густав. — Нет, - вдруг останавливается мужчина, - Слава Богу, ты этого не понимаешь, надеюсь, никогда не поймёшь. Мисс Варанс единственная из детей, кто согласился помочь мне позировать на выставке. — Она была так скованна... Как же вы её уговорили? — Я нанял учителя, готового заниматься балетом с этими детьми. Разумеется, из-за травм они боятся занятий в группах с другими. Это была сделка. Я и без того планировал, так что здесь воспользовался имеющимся козырем и Матильда согласилась. — Очень красивая, - несмело говорит Густав. — Да, но к сожалению она видит это только когда её шрамы скрыты. — Вы потому носите маску? - вдруг спрашивает мальчик, вперед него забегая в кабинет, - Вы такой же как те дети?       Внезапное любопытство Виконта сбило мужчину с толку не потому что оно возникло — все всегда стремились сорвать с его лица покров. Но в его любопытстве не было азарта, страха или презрения. В нем был поиск новых рисунков яблоневых цветов. — Почему..., - Эрику приходится замолчать и сглотнуть — до того у него пересохло в горле, - Почему ты так решил?       Густав говорит, что заметил шрамы на его губе и немного в прорези маски для глаза.       Эрик с ужасом подумал о собственной глупости.       О том, что даже маска никогда не была его настоящей защитой, что чтобы догадаться о том, что он такое, нужно всего лишь взглянуть чуть внимательнее, чтобы представить остальные увечья, помимо деформаций губ.       Безусловно и Кристин, даже тогда, в самом начале, видела это, и ей хватило духу прикоснуться к этой чудовищной тайне только от чуткости, которую Эрик ни в ком до или после Даае не встречал.       Он был ещё большим глупцом, полагая, будто маска когда-то что-то могла решить, что у него был бы шанс, останься он неразоблаченным. Если бы он никогда не снимал маску перед Кристин.       Густав заметил сдавленное смятение на лице мужчины, но продолжил: — Неужели вас нельзя украсить как тех людей на выставке? Уверен, вы не можете быть непоправимо ужасны. — Ты этого не можешь утверждать, - берет себя в руки Эрик, пытаясь наскоро сколотить из собственных кривых губ и слабых навыков энтузиазма улыбку. — Если бы вы позволили взглянуть..., - начал было Густав и вместо отказа, вместо того, чтобы закрыть тему, отвлечь его внимание, мужчина осторожно спросил: — Ты смог бы на это смотреть? Краски ведь под маской совсем нет. Никаких цветов. Никакого грима. — Ещё бы!       Густав оживленно рассказывает о своём друге, сыне их кухарки. У того нет половинки уха. Поранился, играя с мальчишками.       Это не одно и то же. Это даже близко не стояло.       Однако этот мальчик находил выставку красивой, они провели все время в обсуждении этих людей. Они были похожи — Густав и Эрик. Только принятие в нем было результатом воспитания его матери и здорового гуманистического образования. Мужчина же отчаянно пытался создать для себя, для таких как он хоть краешек места в мире. Теперь, когда бегать от самого себя он был больше не в силах.       Но его увечья по сравнению с мисс Варанс или тем сыном кухарки не шли ни в какое сравнение. И он не может просто взять и снять маску перед ребенком, которым движет любопытство.       И он сожалеет о том, что все же снял её, с той самой секунды, когда сделал это. Пожалел так, что был готов зажмуриться, но через не могу сдержал себя.       Он был страшен и отвратителен. Стать к тому же жалким Эрик не хотел.       Брови мальчика дрогнули на мгновение, но почти сразу же его лоб разгладился и он немного приблизился к собеседнику, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, чуть внимательнее рассматривая некогда скрытую часть лица мужчины.       Идиот. Додумался же — снять маску!       Теперь мальчика станут истязать ночные кошмары... — Как я и говорил, - уверенным, спокойным тоном заключает Густав, - Ничего ужасного, уж тем более непоправимого.       Сердце Эрика пропускает удар. Быть может ещё один. И ему приходится вспоминать как дышать, чтобы не стоять истуканом, давая ребенку понять как сильно он был напуган на самом деле.       Его просьбой, своими действиями и его реакцией.       Даже Кристин в ужасе отвернулась от него, едва увидев без маски когда-то.       Густав Даае — нет.       Де Шаньи. Эрик поправляет себя — "Густав де Шаньи", а не "Даае". — Они похожи на узоры персидских тканных полотен, если позволите, — деликатно добавляет мальчик, улыбаясь поджатыми губами.       Больше от того, что открытая улыбка выдала бы в нем фальшь.       Конечно же лицо мужчины было пугающе израненным, Густав не представляет что должно было случиться, чтобы кожа стала растягиваться на черепе в струны, оголяя плоть и кость. Но он не был пугающим сам по себе. Пугало то, что как и мисс Варанс, Эрик тоже мог быть раненым подобным ужасом, только в отличие от тех людей, которых он вознес на выставке, художник скрывал себя под красивой, но маской. Он не побоялся явить всему миру ту красоту, которую он видит под струпьями и рванью кожи, обломками костей и обрубками конечностей своих моделей на выставке, но снять маску перед Густавом испугался.       Поэтому он переводит тему.       Густав без страха смотрит на Эрика, и рассуждает всю экскурсию о том, как можно было бы украсить его, представляя себе горные дворцы Германии или персидские узоры и павлиньи перья.