Love Never Dies (Reprise)

      От чего-то в Кристин не было сомнения где и с кем мог быть Густав. Потому что Эрик должен был бы быть в Фантазме на момент открытия своей выставки — как иначе? Он же наверняка нашел или создал способ наблюдать за вернисажем незамеченным, и так же инкогнито увести ребенка Даае.       Это место было выстроено с казалось бы простейшей планировкой, но по опыту жизни в Опере Гарнье Кристин знала — завороты за лестницами, многогранные стены, смежные балконы ведут куда-то не туда. Куда-то, чего на официальных планах застройки нет. Эрик не мог не настроить тут лабиринтов, и интуитивно, следуя тому же инстинкту, что вёл её к нему раньше, вел во дворце-головоломке, Даае шла теперь. Под купол.       Под ним был выступ с перилами вдоль стен, позволяя совершать прогулки прямо под калейдоскопом. Даае с этажей пониже видит его, но как добраться пока не понимает.       В добавок, она может ошибаться и Густава там нет. Смотровая площадка пустая и, кто знает, возможно чутье стало подводить Кристин. Мальчик в самом деле мог заплутать где-нибудь ещё.       Часть кабинетов не заняты, те, что не заперты пустовали по крайней мере. Осторожно приоткрывая дверь за дверью, женщина надеялась найти Густава, но вскоре, на одном из последних этажей она услышала негромкую игру на фортепиано и последовала за звуком.       Они находились лицом к лицу друг к другу. Эрик больше не писал музыку, но инструмент в кабинете, очевидно его, был. Эту мелодию Густав сочинил пару месяцев назад. Мужчина стоял за фортепиано, оно разделяло его и мальчика. И что-то привлекло внимание Кристин, неслышно отпершую дверь. Что-то значительное, только она никак не могла понять что.       Эрик заметил её сразу. Она по дернувшемуся уголку губ, коротко скошенному взгляду поняла. Даае видела лишь его профиль. Здоровую часть лица.       Здоровая часть лица.       Маска, лежащая на крышке инструмента.       Даае вскидывает взгляд, и мужчина неторопливо, словно даже нехотя от того как был увлечен движением пальцев мальчика по клавишам, поворачивается к Кристин.       Маска была тем, что заметила женщина. Она была здесь, на фортепиано, а не на лице Эрика. Но самое главное не то, что теперь её учитель без страха мог ходить без нее, судя по той расслабленности и непринужденности, с которой он держался, не то, что Кристин не просто не испугалась его лица — не ощутила даже удивления или смущения при его виде.       Густав находился в одной комнате с этим человеком без маски как ни в чём не бывало. — Здравствуй! - приветствует он, наконец обращая на мать внимание, - Я играл Эрику свои наброски. — Третий очень понравился, - обращается к мальчику мужчина, - И я бы ещё с удовольствием послушал, но тебя должно быть уже все обыскались. Как думаешь, сможешь отыскать Виконта?       Густав согласился, и побежал вперед Кристин, которую за руку задержал Эрик. — Он скажет Раулю с кем был, и... — Мы с твоим сыном обсудили, что я Виконту не друг, - мирным тоном отвечает мужчина.       Эрик закрыл за Кристин дверь, запер и ту, что вела на смотровую площадку. Он отдалялся от неё, как будто надеясь выкроить время на размышления или давая время ей для того, чтобы девушка наконец сказала то, что он хочет от неё услышать.       Что ей ему сказать? — Как ты могла подумать, что я не догадаюсь? - негромко, беззлобно, словно бы даже не ей, а говоря с самим собой, спрашивает Эрик, не глядя на Даае, - Ты подумала, что я не узнаю, - праздно рассуждал он. — Я не понимаю.       Конечно. Она не понимает. Ещё бы!       Эрик усмехается и должно быть усмешка должна была стать издевкой, но звучит отчаянно. Он ещё какое-то время стоит, оперевшись рукой о фортепиано. Вторая рука тянется к искалеченной половине лица, в бессознательном жесте из прошлого, когда он прятал эту сторону ладонью. — Наверное от этого тоже стоит избавиться, раз уж поговорить нам нужно откровенно, - но вместо этого он стягивает с себя парик, оставаясь без всякой защиты.       Никакого больше маскарада. — Я предлагаю сделку, - говорит мужчина, - Я напишу музыку для тебя.       Свет в кабинете был глуховат, но Фантазма замышлялась, как павильон художников, вся внутренняя отделка была светлой, даже мебель в тех кабинетах, которые успели обставить. Поэтому мрак не съедал Даае целиком. Жадные рыжие лучи закатного света держались за неё крепко, словно она им принадлежала. Словно говори — не говори — без толку. От слепящего света дня она не отвернется.       От этого приходится сглотнуть. Потому что с учетом обстоятельств это больно. — А что взамен? - спрашивает девушка. — Небольшая невинная правда, - снисходительно отвечает Эрик, поворачиваясь к ней лицом.       Но ни до этого, ни теперь она не отворачивается от него. Кристин соглашается, даже не раздумывая. Что бы он ни спросил, не было ничего, чего о её мыслях или чувствах не знал бы Ангел Музыки когда-то. И с тех пор ценных тайн у Даае не прибавилось. Все они были связаны с Призраком Оперы и если Эрик хочет таких условий — пускай так.       Он глядит на неё, кивает, отталкивается от фортепиано и говорит: — Чтобы уживаться с этим, умываться или обрабатывать раны, приходится всегда делать это у зеркала, - указывает на правую половину лица он, - Иначе есть риск покалечиться ещё сильнее. Каждый день. Делаешь это второпях и потом ненавидишь себя остаток дня.       Эрик идет вдоль кабинета. — Только за много лет мне ни разу в голову не пришла идея о том, чтобы взглянуть на здоровую половину. Она ведь не была проблемой, а значит и внимания не требовала, - продолжает мужчина, - Но чтобы устроиться в этой стране, в этом городе мне понадобились люди. А ещё я моложе не становился и было уже просто смешным презирать себя самого. Значит нужно было для начала хотя бы с собой наедине привыкнуть к тому, что я такое.       Он завершил один круг вокруг Кристин, но двинулся дальше. — Пробовал смириться. Со временем стало всё равно. Стало легче, - признается он, - Впрочем...       Мужчина выходит из-за спины Даае, и встает напротив неё. — Очевидно смириться смог только я, - заключает он.       Его голос безразличен, а холод, который исходил от Эрика был даже более болезненным, чем если бы он был в ярости, и хотя её учитель внешне сдержан и спокоен, Кристин понимала, что что-то не так. — Скажи мне, - обращается он, - Насколько счастливее тебе бы жилось, если бы этот ребенок был не от меня?       Мужчина замолк, а девушка не могла шевельнуться.       В том, как отчужденно, почти пренебрежительно Эрик это произносил, было больше ненависти, чем если бы он закричал. — Нет, я понимаю, должно быть было страшно. Что если ребенок не Рауля? Что если он родится таким же как я? Ведь я таким и родился, верно? - мужчина отпрянул от Даае и отвернулся, - И теперь, стараясь деть его от меня куда подальше, ты надеялась, что я не догадаюсь. Хватило всего двух бесед, чтобы понять, что мы одинаковые, и пары минут взгляда глаза в глаза, чтобы узнать в нём меня. Боишься? Чего больше — Рауля или того, что Призрак Оперы захочет отнять у тебя ребенка? Может быть того, что кто-то ещё узнает и что же они тогда о тебе подумают?       Всё изменилось в нём. В этом Эрике едва угадывался её прежний закованный в кандалы маски и людской ненависти учитель. Он сумел научиться мыслить холоднее, при прочих равных обстоятельствах прежде, он, Кристин и Густав уже пересекали бы Тихий океан ради побега в далекую Азию, где их теперь уже точно никто бы не нашел. Прежний Эрик воспользовался бы своим на неё влиянием и Даае даже не сопротивлялась бы этому побегу. Прежний Призрак едва был способен вынести собственные эмоции, вынужденный годами копить их и выплескивать, стоило Кристин заговорить с ним. Он боялся даже движения руки в сторону его маски. Он старался, изо всех сил старался создавать хотя бы иллюзию безупречности посредством аккуратно стриженного, гладко уложенного парика, безукоризненного фрака и осторожной, нешумной походки.       Теперь же он с лёгкостью снял маску перед ребенком. Даже воспитанные взрослые люди могли бы отреагировать спорно, а такие вещи всегда травили Эрика, но теперь его это очевидно не заботило. Его шаг стал увереннее, то, сколько места он занимал. Теперь, даже если мужчина продолжил скрываться от большинства, он тем не менее нашел целую организацию художников, с которыми оказался готовым работать, и самое главное — он делает это не из тёмных подвалов, а из-под купола самого красивого здания Нью-Йорка.       Классический фрак теперь заменял длинный сюртук с узорами черным по черному, не то анималистика, не то нечто восточное, сорочка под жилетом тоже была черной вместо прежней парадной белой, даже не на все пуговицы застегнута. Что-то захватывающе расслабленное в этом было. Захватывающе потому что Эрик никогда так не делал, потому что джентльмены из общества Кристин так не делали. Даже по неформальным случаям носили хотя бы шейные платки. Горло же мужчины оставалось без защиты, как и лицо без маски. Его парик оставался черным, но даже он стал длиннее, небрежнее уложенным.       И теперь сквозь нововыученный покой и расслабленность, наплевательство по отношению к параметрам идеалов, в нём снова проскальзывала та обида, что была в мужчине всегда. — Мы поженились с Раулем через две недели после того, как ты оставил меня. Знаешь почему? - бесцветно, в тон Эрику заговорила Даае, только в своём случае от измотанности, а не желания скрыть гнев, - Я саботировала отправку нескольких писем наиболее уважаемым его родственникам. Они получили их слишком поздно, и ответили не скоро. Третировала его выбором платья, сказала, что они все напоминают мне то, что ты надел на меня, и он согласился на бледно-голубое, пока я не позаботилась, чтобы эта новость так же дошла до тех же самых членов семьи, без которых Рауль не осмелился бы проводить свадьбу. С учетом слухов, которые о нас с тобой распускали и этой новомодной викторианской традиции о белых подвенечных платьях, они истребовали уговорить меня согласиться на белое. С напором Рауля было сложно тянуть так долго, а я ведь свадьбу оттягивала и до того, как нашла тебя в Перрос-Гирек. Суть в том, что к моменту, когда вышел Эпок с твоим некрологом, я была уже чуть более суток замужем. Свадебное путешествие планировалось через три дня после свадьбы, тоже потому как я надеялась, что новость о свадьбе после всего случившегося тебя взбесит и возможно тогда такие мысли меня не посещали, но убей ты его после венчания, я стала бы вдовой. И закон снова был бы на нашей стороне.       Кристин говорила с ним, не поднимая на мужчину глаз. Не от страха, а от отчужденности. Она знает почему Эрик задал те вопросы. Ранящие и неуместные. Но сейчас девушка подняла на него взгляд и тот блеск, холодный и недобро веселый, что в них был, ему прежнюю Кристин ничуть не напоминал.       Прошло десять лет. Конечно же изменилось всё в Эрике, даже его Кристин. — Свидетельство о смерти Виконта могло бы освободить нас, - неуместно праздно говорит Даае, - Но конечно же тогда я просто ждала, что ты вернешься. Не только потому что разозлился бы из-за свадьбы и вернулся украсть меня у него хотя бы из ненависти или жадности.       Кристин делает шаг к своему мастеру, всё так же опирающемуся о фортепиано обеими руками. Его спина напряжена. — Ребенок был твой, - кончики пальцев Даае ложатся под лопатками мужчины, - Я знала с самого начала, потому что задержка была неделю до тебя. Она продлилась до самой свадьбы. А затем ещё восемь месяцев. Рауль думает, что Густав недоношенный, потому что он родился маленьким. Правда все младенцы маленькие. Собственно, что вообще можно говорить о его догадливости?       Её ладонь на его спине, там, где должно быть сердце.       Она с трудом верила, что та первая встреча в концертном зале не была всего лишь сном и только нервное свидетельство Мег и разговоры Густава в отсутствии отца напоминали о том, что он жив. Теперь сердце за ребрами, живой плотью и тканью постукивает Даае в ответ на прикосновение.       Он его... Конечно же Эрик не смел утверждать этого даже в своей голове, потому что надежда была равносильна мечте, а мечты в его случае могут причинить вред одним только своим появлением. Но ему нужно было знать. — Я хотела, чтобы ты узнал тогда, но тебя не стало, - тихо, почти безголосо говорит Даае. — Ребенок был мой...       Собственного голоса Эрик не узнал. Словно его в нём и не было, одним только усилием легких шелест воздуха в его горле и выдавил что-то. У него почти темнеет в глазах.       Его ошибку десять лет назад ещё можно было объяснять себе, как удачу. Держать себя на привязи, подальше от Кристин, потому что любое её нынешнее положение в браке с живым человеком лучше того, что было бы, останься Даае с ним.       Но теперь она говорит, что мысли о смерти Рауля, которых в ней просто не могло быть тогда, в юности, есть в ней теперь.       Теперь ошибка Эрика касается его собственного ребенка. "Мой сын". Это был его мальчик, тот мальчуган, который справлялся о Матильде Варанс. Девочке, которая плачет, когда видит себя в зеркале, однажды в истерике перебила их все в приюте. Тот самый ребенок, который должен был завопить в ужасе и сбежать, но едва повел бровью, увидев Призрака без маски. Мальчик с музыкой в его голове, отвлекающей его мысли от всего мира.       Эрик ошибся. Он ошибся, думая, что Даае с самого начала старалась ограничить их с Густавом контакт потому что надеялась, что никто не узнает чей он. — Я не сказала тебе теперь, потому что если мне покажется, что ты или Рауль навредите Густаву своим соперничеством, я стану защищать его, Эрик. Чего бы это ни стоило. Но мне очень дорого обойдется новая трагедия между тобой и мной. Ты был моим другом. Я больше не хочу никогда причинять тебе вред. — Ты никогда не причиняла мне вреда, - Эрик качает головой, и отпускает крышку инструмента, позволяя Кристин зайти сбоку, нырнуть в пространство между ним и фортепиано, чтобы говорить лицом к лицу, - В основном этим мы с Раулем занимались.       Он поджимает губы в извиняющейся полуулыбке. Но всё же его лицо не было искажено той печалью, какая была, когда Даае поцеловала его впервые. А значит его настоящее лицо в относительно мирной обстановке Кристин видит только теперь.       Словно в замен тому, что половину лица мужчине приходилось скрывать, у него была поразительно выразительная вторая его половина. Артистов театра, мужчин в том числе, часто обильно подкрашивали, Эрик же был ярок и контрастен настолько, что его даже хотелось припудрить белым целиком и полностью, потому что одной только черноты больших глаз с красивым разрезом было достаточно. Высокий лоб с выразительными надбровными дугами и правильная форма черепа. Та часть, что не была деформирована, разумеется. То, как напряжены были скуловые и челюстные мышцы лица даже в состоянии покоя, делало его от природы довольно мягкое лицо по-звериному жестким.       "Ну, и открытие" — подумала Кристин. От природы мягкое лицо. От природы правильная форма черепа, высокие макушка и затылок, сильная линия челюсти. И чего ради? Его загнали в подвалы Оперы ради того, чтобы напомнить, что есть вторая половина его лица? Человека, в детстве искавшего позволения матери прикоснуться к ней, назвали чудовищем задолго до того, как он придумал как мстить людям. — Парик стал длиннее, - не зная что сказать, заметила Кристин. Просто если заговорит о том, о чём думает, легче им обоим не станет. Это всё усугубит.       Ей не удавались разговоры. На самом деле потому что Даае редко приходилось говорить. В рассказы об Ангеле Музыки никто не верил, сказок про Призрака Оперы она не сочиняла, а когда познакомилась с ним лицом к лицу не стала делиться этим секретом с суеверными танцовщицами и жадными до расправы директорами. Рауль и Кристин не делили общих интересов, а право голоса она имела лишь номинальное. В основном потому что она женщина невысокого происхождения и шаткого положения в связи с Густавом. Который не заслуживал никаких проблем, не заслуживал того, чтобы в него, как и в его отца, ни за что, из-за какой-то формальной мелочи, незначительной половины его жизни, половинки его имени стали тыкать пальцами, звать чудовищем или скорее ублюдком.       Эрик и Густав могли быть сколько угодно талантливыми, красивыми и стремящимися к небесам, мечтающими о любви, но людям хватит того, что одна из половин лица мужчины изуродована, один из родителей мальчика не законен. И их проклянут.       А ещё заводя этот разговор дальше, Даае делает хуже только им обоим. Они итак всё глубже и глубже утопают в этой связи, даже ходя на расстоянии друг от друга, едва разговаривая, осторожничая и говоря "Нет" самим себе. Но нельзя сказать солнцу "Свети ярче", как нельзя изменить и траекторию его движения. Есть вещи, задуманные этим миром, и им не выходит сопротивляться. — Перемен захотелось, - отвечает мужчина, по привычке приглаживая прическу, но парика на нем всё ещё не было, - Ну, вот что — мы порядком здесь задержались, уже стемнело, а это значит, что я наконец могу показать тебе кое-что. — Но Густав... — Найдёт Рауля, - отмахивается мужчина, - Я поставил кое-кого наблюдать за ним, пока мальчик находится в зале. Так и планировал его возвращать — под присмотром, но одного. Надеялся обернемся быстрее, знал, что ты не захочешь отпускать его ко мне. Но мы разговорились. — Я хотела чтобы ты знал всё. — Я знаю. И чем чаще ты мне об этом напоминаешь, тем выше шансы, что я стану требовать у Рауля реванша.       Это была только шутка, но на резко обернувшуюся Даае мужчине пришлось реагировать поднятыми в примирительном жесте ладонями.       Он вел её по узкой винтовой лестнице, ведущей из кабинета вверх, на другую смотровую площадку. Внешнюю.       Когда он упоминал, что электрическим светом купол на ночь не зажигают Даае не понимала что он имеет ввиду на самом деле.       Он был освещен изнутри. Как маяк, и от своей палитры тот напоминал сейчас не море, а глобус. Как если бы земля была звездой в ночном небе, только не далекой. Она была прямо здесь. — Я тут все ночи провожу. От заката до рассвета, - признается Эрик, - Конечно прежде я видел его без света, сегодня у купола "премьера", однако дело в том, что оказалось мне нравится прятаться на чердаке больше, чем в подвале.       Должно быть из-за вида на город. Это здание не было самым высоким, но обзор открывался замечательный. Земной шар и дома-звёзды, их скопления там, где зажжены лампы в окнах. — Когда же ты спишь? — Я не так много сплю. — Тоже мучают кошмары? - спрашивает Кристин. — "Тоже"? - уточняет мужчина, подходя к девушке чуть ближе.       Она стояла у балюстрады, глядя на купол, освещенный изнутри. Здесь было безопасно, но всё же высоковато. Во всяком случае теперь Эрику стало так казаться, когда Даае чуть откинулась назад, чтобы увидеть калейдоскоп целиком, упираясь талией о перила. — Нет, мне кошмары обычно не снятся, но я из-за снов не сплю, - качает головой Кристин, не отрывая глаз от игры света за цветным стеклом, - Но мне все эти годы снился твой голос. — Тогда в точности ночные кошмары, Кристин. — Нет, - Даае поворачивается к своему учителю и протест на её лице едва заметный, но Эрик столько часов в своё время провел прямо за зеркалом девушки, наблюдая за тем, как она тренировала мимику для театра, какой была её мимика на самом деле, что эти оттенки чувств для него не были загадкой, - Меня тревожили эти сны, потому что я эгоистичная и неблагодарная — мне не хватало для счастья того, чтобы счастливы были мой ребенок и мой муж, существовал мой собственный мир, такова видимо моя природа. Но эта же самая природа заставляет меня выцветать из года в год, наблюдая как этот мир сыпется сквозь мои пальцы, пока я не услышу твоё пение снова. И я, моя память пытаемся выжить. Поэтому я слышу тебя в своей голове.       Она приближается к мужчине с выражением лица серьезным и не терпящим возражений. — Ты не ночной кошмар, Эрик. Я думала, что теряю рассудок от того, что помню как звучит твой голос. На самом же деле, не сохраняй я эту память, не имей я хотя бы это взамен тебе живому, я бы сошла с ума много лет назад. И не стояла бы теперь здесь. Густав остался бы или один на один с отцом, или один на один с отцом и запертой, в качестве душевно больной, матерью. Ты никогда не был ночным кошмаром.       Изменился и подход Эрика. Он знал с самого начала чем всё кончится — он снова бросится в это, снова станет преследовать единственную цель, которую имел в этой жизни — Кристин Даае. Единственную причину, которую выбрал сам, а не которую на него наложили необходимость побегов и поисков пристанища. Но он не станет на сей раз объявлять войну.       Кристин была близка к этому, мужчина чувствовал по тем небольшим оговоркам Густава и девушки о том, в каких отношениях сейчас находятся трое де Шаньи — она сама придет к нему. Он сделает всё для этого, игра будет не честной, потому что перед Виконтом у Эрика хватало преимуществ в отношении конкретно этой женщины.       Но это будет её собственным выбором.       Этой арии ведь не обязательно становиться последней.