Love Never Dies (Reprise)

      Густав солгал отцу. Он сказал, что не увидел их с мамой в выставочном зале среди всех людей, вышел оттуда, стал искать их, и заблудился.       Рауль поверил. Кристин спустилась с крыши Фантазмы на первый этаж одной из лестниц, которую для себя построил Эрик, нашла мужа и сына на новом вернисаже. Однако дольше десяти вечера они задерживаться не стали, уехав домой. Мег была ужасно напугана тем, что пропал Густав, и настояла на том, чтобы остаться с Кристин, беспокоясь о её состоянии, хотя в сущности Даае держалась чуть лучше Жири.       Мег не выпускала Густава из рук по дороге в отель. К сожалению Рауль на середине пути покинул их, отлучившись по неотложному делу, и теперь балерина бросала настороженные взгляды в окно, на Кристин и на мальчика куда чаще.       Она-то догадывалась, что всё это неспроста.       Номер де Шаньи был отличным, на самом деле Жири в гастролях больше всего любила это — идею жилища, которое всегда можно покинуть, найдя новое в другом месте, и не связывать себя узами землевладения. Поэтому только оказавшись за закрытой дверью девушка смогла немного усмирить нервное напряжение.       Даае одолжила ей свой халат и ночную рубашку, ненадолго оставив Мег, чтобы убедиться, что Густав заснет. Балерина через какое-то время осторожно приоткрыла дверь в спальню мальчика, прислушиваясь к негромкому разговору матери и сына.       Кристин сидела около него, упираясь локтями о постель, внимательно слушая негромкую речь. — Да, я её тоже видела. Хорошо, что он уговорил девочку участвовать. Очень красивая. — Пугающе красивая. — И что же по-твоему "пугающе красивая" значит? — Когда думаешь, что нельзя задеться красотой так сильно, а потом не можешь перестать думать о том, что увидел. Как будто её отпечатали где-то на боковом зрении. Как будто она теперь всегда будет частью картинки перед глазами, даже если присутствие яблоневых цветов не может быть уместным на улицах, где живут каменщики и не растут деревья от покрывающей землю пыли и дыма.       Они поговорили ещё какое-то время, но вскоре Густав всё же заснул, и Кристин вернулась к Мег. — Чаю? - вполголоса спрашивает Даае, но Жири решает перейти к своему вопросу. — Что происходит?       Спрашивает так, будто Кристин знает что происходит.       Всего пару дней назад она была на другом материке, была уверена в некоторых вещах, думала, что Эрик умер, не была готова к тому, насколько на самом деле похожи её мастер и её сын.       Так, словно мир Кристин не перевернулся с ног на голову в день, когда она получила некролог Эпока, а теперь, десять лет спустя, снова встал с головы на ноги.       Как будто Даае не напугана тем, что даже несмотря на то, что прошла декада, несмотря на брак, которым они сочетались с Раулем перед глазами закона и Господа, несмотря ни на что, ничего не изменилось. Как будто смерть Эрика не могла быть причиной для того, чтобы разлюбить его.       Непоколебимое чувство. У Кристин успело уже дважды разбиться сердце — когда она оставила своего учителя и когда он оставил её. И ничего не изменилось.       Так что же всё таки происходит в мире, где Эрик жив, Густав свободно завел с ним дружбу, знает что находится под маской, и Кристин говорит своему Ангелу Музыки, что любила его? — Мег, твоя мать всегда поддерживала Призрака Оперы. Передавала от него записки, объяснялась перед директорами из-за приятельства с ним, - заговорила Кристин, - По-твоему мадам глупа?       Жири долго глядела на подругу, но она как и прежде была совершенно открыта и спокойна. Ни капли нервозности или растерянности. Даже нездорового восторга, какой бывает у одержимых искусством, не было на её лице. Она не была помешанной, не сходила с ума. Поэтому Мег кивнула. — Когда я сказала, что меня учил Ангел Музыки, ты ответила, что подобные истории сбываться наяву не могут, - продолжила Кристин, - Были всего два возможных варианта в таком случае — я лгунья, либо сошла с ума. Я лгала тебе тогда?       Жири покачала головой, присаживаясь на софу. — Сошла ли я с ума? — Нет, Кристин. — Значит иногда вы ошибаетесь. Я имею ввиду люди. Люди на счёт Эрика бывает ошибаются.       Даае убирает распущенные ко сну волосы за спину, и одергивает рукава халата, садясь напротив подруги. — Принимая во внимание то, что я не лгунья и не сумасшедшая, что быть Призраку Оперы другом — не значит быть глупцом, а ещё на его счет нельзя судить однозначно, я хочу задать ещё один вопрос прежде, чем мы поговорим, - девушка подбирает ноги под себя, и откидывается на спинку кресла, потому что знает — легко и не долго не будет.       В конце концов, никто никогда ей не верил. — Что за вопрос? — Когда мы поговорим, Эрику будет угрожать полиция, Рауль или кто-либо ещё? - спрашивает Кристин.       Мег не помнит её такой. В том, как девушка пряталась в складках ночной рубахи и халата, волнах волос, глубине кресла было что-то одновременно детское и старческое. Такой бывает страх темноты и усталость от собственного тела. Так болеющие люди скрываются от света дня.       Что вымотало Кристин Даае до такого состояния? — Я всегда была на твоей стороне, по мере возможностей моего понимания вещей, - отвечает Мег, - Ты помнишь — когда ты познакомилась с ним лицом к лицу я замечала эту перемену в тебе, но ничего никому не говорила. Матушка и без того знала, а раз ты хотела хранить это в тайне, я бы не стала раскрывать этот секрет. — За Эриком с жандармами и разъяренной толпой ты всё же пошла. — Но тогда он больше не был тебе ангелом. Он убил человека, Кристин. Даже хуже — двоих, и о скольких ещё мы можем не знать?       Кристин не то устало, не то от сожаления опускает веки.       Она так и не поговорила с Эриком о Пианджи. И если быть откровенной хотя бы с самой собой, боялась услышать чудовищно безразличный или хладнокровный ответ. Если это убийство было умышленным, если оно кажется Призраку Оперы легитимным, не безосновательным, что тогда Даае делать? Снова рыть яму голыми руками, топить в мокрой земле сердце, лишь бы оно замолкло и больше её не донимало? — Да или нет? - обрывает Кристин, открывая глаза.       Мег глядит на неё в свете желтоватых вечерних ламп у журнального столика между ними. Светлые глаза Даае светятся янтарем. Затаенный хищнический свет. Впервые балерина поняла — когда в юношестве девочки, Буке, билетерши рассказывали чушь о Призраке Оперы этот взгляд Кристин был не заинтересованным. Она была зла.       Зла за то, что все они скармливали друг другу россказни о человеке, которого не знали, и которого тогда по-своему, по-ученически обожала Даае. Боготворила.       Этот её взгляд теперь был предупреждением — она станет защищать своего Эрика, кем бы он ни был — убийцей или ангелом. — Нет. Не потому что одобряю, а потому что я твой друг, и буду на твоей стороне, - отвечает балерина, - Чёрт с ним — он считается мертвецом. Нет больше никакого Призрака Оперы. Что же хочет от тебя Эрик?       Кристин не не доверяла Мег, но сейчас она рисковала и очень сильно. Эрик в самом деле был убийцей. И кто знает — способен ли хоть кто-нибудь в этом мире понять ту слепоту к этому, которую Даае обрела? Ту, которая пугает её саму. — Мы в самом деле встретились нечаянно. А затем я попросила его написать арию для меня. Не смотри на меня так, я знаю где и по каким параметрам я плохая, неблагодарная или бестолковая. Я знаю. Но он больше не писал музыку из-за меня, Мег. Представь, если бы я от горя прекратила петь. Любя меня, что бы ты сделала? — Ты любишь его? - вместо ответа спрашивает девушка.       Да.       Да, и этому нет здравого объяснения. Эрик умер много лет назад, во всяком случае в это Кристин верила. Но это её не излечило. — Я любила его тогда, - признается она, поджимая губы, - Очень сильно. Поэтому не говорила об этом. — От чего же? — Было страшно. Я жила в мире, где правила требовали от меня благоразумия и благовоспитанности. Ты помнишь как люди отреагировали, когда всё было кончено? Никто разве что в лицо мне не говорил, что меня совратили или нечто подобное. Можешь представить себе такую гадость? Ты любишь человека, который погибнет от того, что ты его предала и покинула, тебя мучает страх от тех убийств что он совершил, страх от догадок, что же с ним должны были сотворить в прошлом, чтобы такая месть стала для него нормальной теперь, и мучает чувство, что и тебе осталось не долго — тебе без него нет места в этом мире, потому что музыка, которую ты для себя похоронила вместе с отцом и детством оказалась живой в его руках, а они говорят о том, что он был растлителем малолетних. Мне ведь было двадцать, Мег, даже не семнадцать тогда. И ничего подобного никогда не было. Эрик едва позволял себе коснуться моей руки. Даже отношения с Раулем были менее целомудренными, чем эти. Но даже он позволял себе подобные предположения. Вспоминая об этом сегодня, я понимаю, что это была изящная замена обвинениям в легком поведении и неверности.       Тон Кристин был слишком серьезен, чтобы Жири сохраняла недоверие.       Она не знала. Не думала, что чувства подруги развивались в этом ключе. Не знала, что о любви к Призраку Оперы она скажет так просто, будто это было не неожиданным и очевидным, словно...       Словно сейчас Даае сожалела о сделанном тогда выборе. — И ты сама знаешь как непросто было с Раулем, - продолжает Кристин, - Вот что происходит, Мег, вот что мне нужно от Эрика. Мой мир рассыпается, и я не чувствую вкуса жизни, уж тем более жажды к ней, потому что без его музыки я чуть не потеряла рассудок за эти годы. У меня есть ребенок. А я едва даже ради него сохраняю видимость. — Я понимаю, - кивает Мег, сводя брови.       Даае вздыхает, пробуя чуть подобраться, но ничего у неё не выходит. Она только устало трёт глаза. — Этот концерт лишит меня остатков духа, - говорит она, - Или же вернет мне свободу. Я чувствую это, когда пою для него. Пока не звучит мой голос, меня будто связывают путами, но стоит только запеть, и я словно снова жива и счастлива. А я годами не чувствовала этого. Посмотри на меня теперь, Мег. Какой счастливой я должно быть выгляжу со стороны — я ни в чем не нуждаюсь, у меня все есть — даже красота и молодость. Как прекрасно так жить — казалось бы! — Но от этой жизни ты уже устала, - печально заключает балерина, опустив взгляд, - Тебе ее больше не хочется... — Напротив, - Кристин подается вперед с горящими глазами, держась ладонями за подлокотники, - Мне не хотелось этой жизни десять последних лет. Я брала то малое, что могла, и дела что было должно, потому что Густав был единственным источником радости для меня. Но сейчас, Мег, возможно у меня есть шанс! Этот концерт, музыка Эрика могут стать триумфом. Этот триумф достанется ему. Это станет моей благодарностью, потому что я потеряла тягу к музыке вместе с папой, когда же Ангел Музыки вернул её мне, я распорядилась этим неверно. Ушла с Раулем. И эти десять лет были наказанием за мой выбор. Что если после этого я снова обрету мир с самой собой? — Но что будет, когда Эрик умрет? - хмурится обеспокоенная Мег. — О чём ты говоришь? — Даже не будь этих десяти лет, он смертен, Кристин. Когда вы состаритесь, а он состарится раньше тебя, что случится тогда?       Даае не понимала к чему клонит подруга. — Представь переживать это, эту же самую агонию, в старости, глубоком одиночестве. Но сейчас ты ещё полна жизни и сил! Ты прожила эти десять лет, сумела построить семью, карьеру в театре, ты действительно счастливейшая из женщин. Сколько лет ты угробила на вздорный характер Рауля, на то, чтобы укоротить грязные языки тех, кто считал Призрака Оперы соблазнителем, а тебя кокеткой?       Жири поднимается с места, и идет к Кристин, опускаясь на колени рядом с подругой. — Но это ещё не всё. Он захватил твой разум тогда. Не спорь, ведь ты сама знаешь, что так и было. Тогда всё начиналось точно так же. У тебя рождались надежды одна за другой, восставала память о твоём дорогом отце. Но ты помнишь чем всё кончилось. Ты едва освободилась, и свободы этой тебе хотелось. Ты помнишь?       Взгляд подруги был столь же серьезен, как и голос Даае. — Я не хочу ограничивать твою свободу, и мне безразлична участь Рауля в итоге этого. Я знаю как непросто жить с теми, кто не может разделить твою тягу к искусству, но подумай о том, что тогда твоё чувство было вызвано тем, как здорово Призраку Оперы удавалось проникать в твой разум, о том, как много ты уже потратила на то, чтобы выстроить эту жизнь. О том, как больно будет терять и Эрика, и музыку, когда он снова покинет тебя, по-настоящему, насовсем. И это триумф? Неужели всё достанется ему?       Кристин помнит как стремилась к свободе, помнит как её пугала мысль о заточении под Оперой до конца своих дней, как её пугали убийства.       Однако же вопрос убийств девушка поднимет позже лично. Эрик не желал для них обоих жизни во тьме подземелий, даже теперь, когда появилась такая возможность, он поселился под куполом Фантазмы. А свобода...       Была ли Кристин свободна сейчас? Музыку, в которой Рауль знает, что супруга нуждается, он пытается выкорчевать с корнем из её жизни, даже из Густава. И, нет, Даае помнит о благодарности к Виконту, помнит своего друга детства, но она не может игнорировать ещё кое-что.       Для неё не будет свободы. Не с Раулем, а без музыки Эрика.       При всей неправильности их связи, при том, как искалечен разум Призрака Оперы и загублена мораль, единственный, кто мог понять её, единственный, с кем она была бы свободна по-настоящему — это он.