Love Never Dies (Reprise)

      За репетициями прошли три недели в Нью-Йорке, которые Кристин не ожидала, что окажутся ей в радость.       Её пугала эта поездка прежде, в основном из-за желания Рауля остаться насовсем. Но Фантазма, Выставка, встреча с Эриком украсили этот город.       Секцию музыки и драмы открывал бал-маскарад под девизом "Весь мир — театр, а люди в нём — актеры". Артисты всех собравшихся театральных коллективов устраивали небольшие сцены, в события которых были втянуты присутствующие гости. Даае, Мартан и Вентури играли Аиду, Радамеса и Амнерис из оперы "Аида", фараона же и верховного жреца играли итальянские певцы, приехавшие на Выставку.       "Аида" была одной из пяти основных для этого вечера перформансов. Избранные номера с новыми специальными балетными постановками представлялись на открытии недели театра на Всемирной Выставке.       Господин Вентури был как всегда солнцеподобен. Его обожали в опере, слишком уж тёплый был человек. Радамес в тёмной мантии солдатской амуниции с наплечниками и металлическими пластинами, перед сражением признается в своих мечтах Аиде.       Избранные сцены чуть изменили, недели было катастрофически мало для всего отделения музыки и драмы, потому классические постановки решили объединить в один бал-перформанс сегодня, и новые от каждой страны показывать в оставшиеся шесть дней с закрывающим музыкальным концертом в конце отведенной недели.       Поэтому в отличие от оригинальной постановки, Радамес исполнял "Celeste Aida" не в одиночестве, но лицом к лицу с возлюбленной, признаваясь, что мечтает о победе в Эфиопии только ради неё одной. — Я хотел бы вернуть тебе твоё прекрасное небо, и сладкие бризы твоей родины!       Аида была пленницей египетского фараона, принцессой Эфиопии, в которую был влюблен египетский полководец Радамес. Он жаждал победы. — Чтобы возложить царственный венец на твою голову, вознести твой трон с к солнцу! - пел Вентури.       Балет поставили таким образом, что танец солнца исполняли десятки танцоров в костюмах из легчайшего золотого газа, они кружились вокруг зрителей, словно лучи света, проникающие из-за стекол Фантазмы.       "Аида" была открывающей постановкой, на закате, чтобы медный свет уходящего солнца сопровождал этот номер.       Кристин исполнила свою партию. Второе её выступление должно было начаться через час, в третьей и пятой постановках. Поэтому сейчас ей и Вентури было позволено провести какое-то время в кругу танцующих прежде, чем удалиться на смену костюмов и грима.       Рауль для маскарада был одет в костюм Тореадора из Кармен. И Кристин нигде не могла его отыскать.       Если ей казалось, что Фантазма была переполнена людьми в день открытия Выставки, то девушке и в самом деле лишь казалось. На балу сегодня собралось бесконечное множество людей, а от разнообразия костюмов начинал невольно теряться, едва двинувшись с места.       Так Кристин потеряла Мартан и Вентури, так и не могла отыскать Рауля и Густава, а ведь она даже заметила их пару раз со сцены, но не видела теперь. Не позволяли ни её рост, ни то, что люди носили маски и объемные головные уборы.       Волны кружащихся в танце мантий и юбок, танцоры балета и бегущие прочь лучи солнца в один момент привели девушку куда-то в центр зала, как никогда далеко от сцены, и где находился выход из этого океана костюмированных бальников, Даае не знала, пока ей не подали руку. — Что же у вас за страсть, мадам, играть пленниц африканских военачальников? - заговорил с ней мужчина в восточном костюме, - Была Элиса, теперь Аида. — Что дурного в Африканских полководцах, Эрик? - спрашивает Даае, узнавшая в незнакомце своего наставника. — Никогда не был в Африке. Но бывал на Востоке, ничего страшнее восточных правителей я в жизни не знал! — От чего же одет, как один из них? - спрашивает она, следуя за мужчиной. — Даже тебя привлекает страх, от чего же мне перестать его преследовать?       Он вёл её за собой, пока не остановился в месте по своему выбору, прося: — Станцуй со мной.       Мужчина не знает как давно хотел пригласить Кристин на танец, со счета лет сбился. Собственно, Эрик и не был уверен полюбит ли он танцевать. Это то единственное, чему ему не удавалось учиться — без партнера это было затруднительным, раз уж замысел бальных танцев был в том, чтобы делать это в паре.       Пары у него никогда не было. Единственный бал, на котором она в порядке бреда могла бы у него быть — тот новогодний маскарад в Опере Гарнье. Он явился в костюме Красной Смерти, но не мог пригласить Кристин, потому что бредил только Эрик, люди же вокруг были в своём уме. Тогда у него не было такой возможности, но появилась теперь. — Я, правда, никогда не практиковался, - признается он.       Даае молчала, вглядываясь в его глаза за маской. Она скрывала всё лицо целиком.       Эрик должно быть нарядился восточным вельможей, и от чего-то, хотя культуры и были разными, его пурпурный наряд и её нефритово-зеленый казались шитыми в паре, друг для друга. Только лицо Кристин, покрытое узорами синей и жемчужной краски было в отличие от лица её учителя открытым. Обтянутая черным бархатом маска позволяла видеть лишь его глаза. — Значит мы не станем торопиться, - ответила девушка.       Было нечто захватывающее в том, что в этом мире, в свете ламп, в толпе людей, Даае умела нечто, в чём даже её мастеру не хватало практики.       Она станет с ним танцевать, даже зная, что их могут поймать в любой момент. Потому что просьба Эрика звучала чему-то сродни "Научи меня". И Кристин не могла сопротивляться восторгу от возможности подарить ему что-нибудь.       Ответ Даае кажется порадовал её учителя. Тёмные глаза в узких прорезях маски поблескивали, как в глубине тёмных зарослей светятся глаза зверей.       Глупая юношеская погоня за комментарием "Он тобой доволен". Кристин была молчаливой и безмолвной, но ужасно упрямой воспитанницей прежде, мадам Жири не могла найти на неё управу и даже её недовольство не могло заставить девушку быть в танцах усерднее. Потому что тогда, после смерти отца, для неё не имели значения больше ни музыка, ни танцы. Но однажды её похвалил этот человек. Усерднее, чем после этого, Кристин не старалась никогда.       Эрик встает к девушке лицом к лицу, склоняясь в поклоне. Видеть одни только его глаза было сродни гипнозу. Его было невозможно узнать в непривычном восточном костюме, головном уборе и среди людей. Даже маска отличалась от всех прежних, но этот новый язык Кристин нравился.       Она вкладывает ладонь в руку мужчины, вторая же его рука ложится Даае под лопатки.       Вышколенность движений Эрика, положения его рук, безупречное чувство ритма так непривычно смешивалось с тем, как Кристин всегда чувствовала себя рядом с ним.       Ни ей, ни ему не было покоя, когда их с Призраком Оперы сочетала музыка. Они могли пытаться хранить сдержанность, держать в уме мысль о том, сколькие из людей здесь знают Даае в лицо, и какого поведения требует её положение.       Потому прикосновения Эрика — не более, чем классическая позиция в вальсе, и никто никогда не скажет, что партнеры едва ли дышали в паре друг с другом.

***

      Как и полагалось незнакомцам, они были на расстоянии. Виконтесса как всегда оставалась приветливой, но сдержанной.       Вентури видел их.       В один момент он потерял коллегу из виду, но вскоре обнаружил в другой части зала в паре с мужчиной в черной маске, с фиолетовым платком, повязанным на голове не то на индийский, не то на арабский манер. Кем он был, Лучиано не мог сказать, точно не актером театральной труппы тем не менее. Это в сущности и не было его делом, сегодня маскарад и потому смена партнеров по танцам не могла подлежать обсуждению — едва ли кто-то знал с кем танцует этим вечером.       Но он никогда прежде не видел Даае такой. Мужчина помнит её, девять-десять лет назад, когда он пришел в Оперу Гарнье, девушка только вышла замуж и едва-едва оправилась от катастрофы, которую теперь даже не вспоминали от суеверности. И брак из года в год вытеснял в Кристин того человека, каким её встретил Лучиано.       Да, она уже тогда была подавлена этой историей, а с учетом недавнего инцидента, Вентури думалось — Даае оплакивала не только свои страхи. Люди не могут бояться призраков так сильно, чтобы женщины сдержанности Виконтессы де Шаньи срывались в безутешные слёзы. То были слёзы скорби. Она должно быть годами копила их в себе.       Никто даже не пробовал звать её де Шаньи, люди часто забывали о том, что Кристин не мадемуазель, а мадам. Но она продолжала упрямо выпалывать любое цветение в себе, которое напоминало бы об остатках детства, которые застал Вентури.       Она должно быть полагала, что никто этого не замечает, тенор почти уверен, что так оно и было, но он годами пел ей серенады и признания в любви, умирал с ней на сцене в кромешной тьме и удерживал за руки, пока смерть не разлучала их. Они едва были друзьями, скорее приятельствующими коллегами, но играя влюбленность, признаваясь в своих чувствах, Кристин Даае как будто отдавала лишь крупицы того, что могла бы. Её игра оставалась безупречной, а чувства пробирающими до самых костей, но сама женщина была словно замком на плотно закрытых ставнях, а за ними бушующий ветер. Его завывания пробивались из-за ставен, но стены защищали всех, кто мог находиться с Даае рядом. Никто в точности не знал что за этим находится.       "Де Шаньи" было прочной преградой между людьми и Кристин. Мадам никогда не позволяла себе лишнего, даже её веселье и легкость были выверенными и соответствовали тому образу благополучной, счастливой женщины, который выстраивала эта девушка, плачущая в ложе в одиночестве, парализованная временами перед зеркалом собственной гримерной, глядящая в никуда, думая, что её никто не видит.       Но что-то изменилось на сей раз.       Этот мужчина её едва касался, казалось на первый взгляд. Между его и её корпусом оставалась дистанция, лопаток Даае касалось лишь ребро его ладони. Однако же вся легкость заканчивалась их сжатыми правой и левой ладонями.       Связь, что была между этими людьми казалась практически электрической, словно было достаточно и той близости, что уже была между ними, чтобы ощущать прикосновение друг друга. Локоть Даае лежал на локте мужчины в пурпурном, и до последнего казалось, что она сомневается, что Кристин ещё сдерживается от мысль о том, что вокруг были люди, и на ней не было маски в отличие от незнакомца, но она несмело двинулась кончиками пальцев вперед, касаясь ладонью шеи человека, с которым танцевала.       Она глядела на него неотрывно, как завороженная. Мира вокруг для неё больше не существовало и это то, чего Вентури годами не замечал в Даае. Она разучилась отвлекаться от своего постоянного нервного напряжения на музыку, на танец, на человека перед ней.       Кристин никогда не была целиком и полностью поглощена их театральными героями, как и не была ни разу при Лучиано так увлечена Виконтом.       Но человек перед ней обладал её вниманием безраздельно, а ещё Вентури заметил движение её губ. Они беседовали.

***

— Как это было? - негромко спросил Эрик, - Когда ты родила ребенка.       В те месяцы в основном Кристин беспокоилась, что её наставник умер из-за её ухода. Когда узнала о беременности, костерила себя за тот нервный срыв из-за его некролога, боялась своими тревогами навредить ребенку, а от беспокойства нервничала только сильнее. — Пока была беременна, чувствовала себя очень беспомощной, - печально улыбается она, - Я не знала как растить детей, полагаться в этом на Рауля тоже не было смысла, очень боялась, что наврежу ему. Выступала до последнего, пока позволял мой внешний вид. Но длилось это не долго. Корсета требовали постановщики, а я отказалась от него, как только стал виден живот. Приличным это отнюдь не было, я почти не покидала поместье, а когда делала это, носила кейп, чтобы никого не "смущать" своим материнством. — Отвратительно глупый мир, - усмехнулся мужчина.       Думать о беременной Кристин было непозволительным. Думать о том, что от мысли о её беспомощности тогда, Эрику хотелось застрелиться, тоже не следовало.       Она не была одна, но его рядом не было. Как и девять лет после этого. Его не было рядом, чтобы растить этого мальчика. Да, Эрик не знал что делать, чтобы вырастить ребенка, но на собственном примере знал чего делать точно не стоило, и это было уже что-то. — Я хочу принести извинения, - говорит он.       В кружении танца никто не обращал внимание на их переговоры, и возможно другого шанса ему не представится, поэтому мужчина не медлил. — Я ошибся тогда, но пострадали от этого ты и мой ребенок. — Не нужно, ты же не... — Позволь мне закончить, - мягко просит он, - Я хочу, чтобы ты знала, что вы можете остаться. Что если сделаешь это, сделаешь так же и меня самым счастливым человеком на свете. Но важно не это. Я всего лишь хочу, чтобы счастлива была ты.       Кристин почти оступилась, но Эрик этого не допустил, чуть крепче придерживая её.       Остаться с ним, сейчас... Это казалось немыслимым, даже более немыслимым, чем десять лет назад, однако тогда Даае ничто не останавливало. Теперь она даже Даае не была. — Рауль знает. Он проследил за тобой.       На сей раз Кристин оступается в самом деле и ей приходится ухватиться за плечи Эрика, чтобы не упасть.       Он знает.       Он знает, и сейчас Кристин обязана найти Густава, потому что если Рауль знает всё, он может навредить мальчику. Словно в точности зная о чём подумала девушка, мужчина говорит: — Нет, не тогда, когда ты рассказала о Густаве. На днях, - Эрик умалчивает о встрече и сделке, и продолжает, - Он попробует увезти тебя отсюда как можно скорее. Но ты можешь остаться вместе с сыном. — Этого никогда не будет, - отвечает всё ещё напуганная Кристин, - Закон...       Мужчина вдруг обрывает танец и за руку уводит девушку на второй этаж, третий, пока не достигает четвертого, где людей совсем не было. — Развод стал законен три года назад во Франции, - отвечает Эрик и от этого предположения Кристин окончательно теряется.       Развод был дозволен только в случае измены, серьезных оскорблений или злоупотребления. Рауль не грешил ничем из этого. Да, его игорные пристрастия были известны в Париже, но не были опасными для жизни или здоровья. Никто никогда не докажет его связей с другими женщинами, а ещё Кристин никогда не подозревала супруга в подобном. Рауль был кем угодно, но не мерзавцем.       И это навредит Густаву. Кристин знала насколько жестоким бывает общество, она избежала его издевательств лишь благодаря этому браку. Эрик не избежал, и даже теперь, будучи уважаемым художником и архитектором, он не мог просто избавиться от плена своей маски, а Даае не могла избавиться от уз брака. — Но я не жду от тебя этого, - добавляет мужчина, - Меня не заботит ничего из этого. Любые твои условия, Кристин. Но если тебе нужна помощь в этом деле, я могу её обеспечить. Я помогу.       Она беспомощно покачала головой, не находя что ответить. Предложение Эрика выходило за все рамки нормы, как и всё, созданное его воображением. Когда он говорил о том, что у Кристин есть возможность остаться, избавится от всего, что годами её тяготило, возможность снова разделить с ним его музыку, это звучало так просто.       Словно он действительно мог бы добиться этого, Даае нужно было всего лишь согласиться.       Проблема заключалась в том, что это невозможно. — Он меня не отпустит, - безголосо отвечает Кристин. Одними губами.       Это даже Эрика заставило на какое-то время замолчать. "Дожили" — думает он. — Дожили, - озвучивает, - Когда мы стали оперировать этими аргументами в его адрес, а не мой? — Не говори так, - просит Кристин, - Я-я...       Она прежде не лишалась голоса от нервов. Ей нужно немедленно взять себя в руки. Во-первых, потому что нельзя оставить этот разговор незавершенным, во-вторых, потому что у неё выступление менее, чем через час.       Кристин было тяжело говорить однажды, когда она просила позволить ей остаться, когда она пришла наперекор всем к Эрику, и собиралась последовать за ним, куда бы ни повел. — Все эти годы я тебя даже в записи слушать не смел, - осторожно начинает мужчина, - Боялся. Одергивал себя от того, чтобы наблюдать за репетициями теперь, но не мог не прийти сегодня. Я помню тебя на сцене прежнюю. Ты сама прекрасно знаешь что именно изменилось в твоей игре и твоём пении. Ты сможешь жить с этим дальше? Сможешь продолжать жить и выступать вполсилы?       Даае не смотрит на него, но качает головой. — Я больше не посмел бы даже заикаться о том, чтобы ты осталась. Я совершил множество ошибок раньше, и то, что я оставил тебя даже не самая большая из них. Было бы ошибкой снова требовать от тебя лишиться всего, знай я, что ты счастлива. Но с учетом вышесказанного, тебя эта жизнь счастливее не сделала.       Она знала, что этим всё кончится.       Эрик не угрожал убить кого-либо на сей раз. Но он убьёт Кристин.       Ей не выбраться. Рауль не пойдёт на такое соглашение. Он не позволит им навредить его репутации и положению в обществе. Если он ещё не знает о Густаве, от своего единственного наследника де Шаньи не откажется, а узнай он, это поставит под угрозу будущее мальчика. Он снова бросится сражаться с Призраком Оперы, и тогда один из них пойдёт на преступление. Стать вдовой и обрести свободу в замен на кровь на руках Эрика или лишиться своего Ангела Музыки, став супругой убийцы? Рауля быть может оправдают с учетом их общего с Призраком прошлого, но в таком случае Кристин его возненавидит.       Он навредит Эрику, а она задушит Виконта во сне.       Не было закона, освобождающего её, как и не существовало такого общества, которое приняло бы Густава. Кристин была на другом материке, но её имя знали даже в этом уголке света. Она не могла просто затеряться в толпе и позволить себе отказаться от жизни, которую знала прежде, чтобы остаться.       И это предложение, сама мысль о том, что Эрик желал, чтобы они остались, оба — Кристин и Густав, запустило необратимое движение в голове Даае.       Она снова лишится его. Снова откажется от своего учителя, и ничто ей уже не поможет. Ни его музыка, ни даже его присутствие. — Взгляни на меня, - просит он, - Пожалуйста, посмотри на меня, Кристин. — Как? - спрашивает девушка, и на сей раз её голосу препятствует не страх, а сдавленные в горле слёзы.       Она за десять лет не плакала столько, сколько за всего пару месяцев догадок, а затем знания о том, что Эрик был жив.       Мег могла быть права — как Даае справится с их будущим, если даже безопасное настоящее, не требующее её жертв, заставляет маскарад, притворство Кристин рассыпаться на осколки? — Как ты можешь помочь мне? - пробует справиться с собой она, - Если ты не догадываешься обо всех проблемах, с которыми неминуемо столкнемся мы и Густав в первую очередь, чем ты можешь мне помочь? — Обо всех трудностях я думал и не раз, - уверяет Эрик, - По-твоему как можно было бы добраться до открытого существования, которое я веду, не сумев обставить закон в вопросах касающихся того, что до прибытия в эту страну у меня даже не было документов?       Нет.       Нет, нет, нет!       Он не имеет права давать ей надежду теперь. Кристин отступает. — Не нужно давать ответ сейчас, - мягко говорит мужчина, - Я знаю — ты напугана. У нас есть время, ты можешь думать над этим столько, сколько потребуется, предложение останется в силе. Навсегда. Но если принять решение до вашего отъезда, это многое упростит. Я позабочусь обо всём.       Эрик приближается к ней, кладя ладони на плечи Даае. Это не справедливо, что от этого ей становится легче! Не справедливо, что ей было нечем дышать всего мгновение назад, а её учитель вносил ясность всего лишь этим незамысловатым жестом. — Послушай меня, - просит он, глядя на Даае уже по инерции качающей головой, скорее самой себе, возможно пытаясь осадить хотя бы собственные эмоции, - Послушай...       Эрик не носил перчаток. Никогда при Кристин и это было ещё одной его особенностью, отклонением от этикета. Поэтому, когда он приподнимает кончик подбородка Даае, даже несмотря на привычную для них дистанцию менее, чем в дюйм между её кожей и его пальцами, Кристин чувствует тепло его рук. — Когда-то у людей ещё был шанс отказаться от тебя. Больше нет. Мне не выжить без твоего голоса, а они не сумеют презреть твой талант. Ты сумела за десять лет сделать то, чего ни я, ни Рауль никогда не смогли бы тебе дать. Сумела поставить их на свою сторону, даже несмотря на то, что у тебя есть дух, характер и голос. То, чего человеческое общество не выносит, но они уже не откажутся от тебя. "Величайшее сопрано столетия". Я цитирую твою растиражированную регалию. Мы будем на другом материке. Никто не навредит ни тебе, ни твоему ребенку. А если это станет делать Рауль... — Убьёшь его? - твёрдо спрашивает Кристин.       Должно быть такой взгляд зовётся вопиющим "Да", но Эрик отвечает: — Не в этот раз. Я не стану никого убивать, и не буду никому угрожать, потому что помню первое условие, которое ты озвучила в самом начале. — Какое же? — Густав. Ничто из этого не должно навредить ему, потому что ты станешь его защищать. А я хочу, чтобы ты знала — у тебя может быть дом и я буду на твоей стороне.       Они были ближе, чем в танце, сейчас. Упусти контроль на мгновение и ощути биение сердца своего мастера собственной грудью. — Ты бы хотела этого?       По правде говоря, Эрик был в отчаянии с самого начала. С секунды, как увидел её вновь. Знал, что к этому всё приведет — он станет умолять Кристин остаться снова. Но она ничего не отвечает, отводя взгляд. — Мне нужно готовиться, мы ставим Гуно, - объясняется она, отстраняясь от Эрика.       Только уйти ей не удается. Даае стоит там, не смея опустить рук, держащихся за предплечья её учителя.       Он ей нужен.       Хотя бы для того, чтобы утереть слёзы Кристин. — Фауста? — Фауста.       В ней нет сил отказаться от него. Когда Кристин взойдёт на палубу Этрурии с Раулем, будет лучше, если её бросят за борт, и дело с концом. Лучше всем, кроме Густава.       Густав. Она продолжит думать о сыне, делая шаг за шагом прочь от Эрика.       Пролет за пролетом Кристин преодолевала лестницы, пока её не перехватил Рауль. — Где ты была? - обеспокоенно спрашивает он, и вместо того, чтобы обессиленно отмахнуться от мужа, как того на самом деле хотела Даае, она выпаливает: — Я не могу найти свою костюмершу, это катастрофа, мне с костюмом не справиться! Пожалуйста, возвращайся в зал, я попробую упросить помощницу Леа. С этим нужно что-то немедленно делать, а я уже обыскалась.       Так бывает, когда находишься на пределе усталости.       Словно слой кожи с тебя сняли и обнаженные нервы реагируют на каждое прикосновение воздуха к этим струнам. Второе дыхание, губительное использование резервных ресурсов, после чего обычно падают замертво.       Кристин отвела этот спектакль до самой ночи на одних только панике и отчаянии.       Возможно, останься Эрик зрителем в глубине толпы, было бы не так тягостно.       Но его там не было. И Даае продолжила улыбаться в прощальном поклоне на сене.