Надежда

Какаши хотел улыбнуться, сказать пару подбадривающих слов, когда внезапно взгляд Ируки резко изменился, наполнившись первобытным ужасом. Зрачки расширились, заполнив собой почти всю радужку. Капли холодного пота медленно стекали со лба на виски, а дыхание участилось, как будто ему не хватало воздуха. Громкий крик сорвался с бледных губ. Ирука вырвал свою ладонь из руки Какаши, словно та была раскаленным металлом. Не в силах куда–либо бежать, чунин сжался на постели, свернувшись калачиком, как раненный зверь. Копирующий отскочил от него на пару шагов, осмысливая произошедшее. Все его попытки успокоить Ируку имели совершенно противоположный эффект. Чунин смотрел на него диким взглядом и, как только Хатаке пытался приблизиться к постели, срывался на ультразвук. Примчавшиеся на вопли пациента врачи, немедленно оценив ситуацию, попробовали уложить больного или, по крайней мере, зафиксировать его так, чтобы можно было спокойно вколоть ему ударную дозу успокоительного. Ирука вырывался из цепких рук медсестер с такой же яростью и отчаянием, с которой вырывается попавший в ловушку зверь. Хатаке стоял в сторонке и представлял, что все увиденное – ни что иное, как один из его самых безумных кошмаров. Минуту спустя в палату ворвалась Хокаге, сразу взяв руководство на себя. И когда Ируку совместными усилиями все–таки смогли уложить в постель и вколоть спасительное лекарство, в палате стало оглушающее тихо. Копирующему показалось, что подобная доза даже слабого успокоительного была способна и взбесившуюся лошадь превратить в пьяного ленивца. Перевернув Ируку на живот, медсестры стянули с него больничную рубашку. Увидев обнаженную спину учителя, Наруто, до этого мышкой стоящий у двери издал, приглушенный хрип. Мало того, что она была вся испещрена различными резаными ранами, но на ней также оставались глубокие следы от укусов. И определенно, это были следы человеческих зубов. Боже, до чего же сильно надо было впиваться в нежную кожу, чтобы и через две недели на ней остались такие глубокие, незаживающие шрамы? – Оставьте нас! – приказала Тсунаде медперсоналу. Затем повернулась к Какаши и Наруто и тем же тоном припечатала. – Вас это тоже касается! Наруто моргнул, но повиновался. Копирующий вышел следом за учеником не говоря ни слова. Тсунаде была опытным целителем, дзёнин знал, что она сделает все возможное, чтобы привести тело Ируки в надлежащее здоровое состояние. Какаши, сжав кулаки, надеялся, что Хокаге сможет так же вылечить втоптанные в грязь душу и разум Ируки. *** Тсунаде вздохнула и со стоном откинулась на спинку стула. С момента пробуждения Ируки прошла неделя, и за это время женщина почувствовала себя выжатым лимоном. Она устала физически и морально. От хронического недосыпа она практически засыпала за рабочим столом. Врачам Тсунаде отдала приказ – немедленно вызывать ее, как только у чунина будет начинаться очередной приступ панической агрессии и неадекватной реакции на окружающих. Очень своевременный приказ – всего за неделю у Ируки было четыре таких приступа, он совершенно не выносил человеческих прикосновений. Начинал кричать и срываться в истерику. Наруто был одной из его жертв. Он навестил сенсея, надеясь приободрить его. К сожалению, не смотря на дозировки успокоительного, прописанного лично Тсунаде, чунин периодически не справлялся с собой. Наруто попал в один из этих редких периодов, когда эффект принятого лекарства шел на спад, а до новой порции оставались считанные часы. Мальчишка лишь хотел обнять Ируку, но не успел он протянуть руку к учителю, как оказался лежащим на полу. Сенсей отталкивал любого, кто пытался к нему прикоснуться. Больше всего доставалось медперсоналу. Блондин был настолько сильно потрясен реакцией Ируки, что весь день молчал как рыба. Тсунаде, потрепав Наруто по золотистым прядкам волос, посоветовала не приходить в госпиталь в такие дни. Медиков она предупредила и теперь Узумаки не пускали к Ируке, если у того была назначена какая–либо процедура или принятие лекарств. Но больше всего Хокаге волновалась не за Ируку или Наруто – Какаши, вот кто в последнее время беспокоил ее своим поведением. Нет, он не прекратил опаздывать везде и всюду, но после памятного посещения Ируки в госпитале, Копирующий стал слегка переусердствовать на миссиях. Хатаке брался только за миссии класса «А», так что остальные Дзёнины остались почти не у дел. Вчера Какаши взял миссию, где требовалось командное взаимодействие. С ним пошли совсем еще зеленые юнцы. Вернувшись, они должны были отчитаться лично перед ней, и вид их испуганных, бледных лиц Тсунаде не понравился. На резонный в таком случае вопрос о том, что случилось и почему ребят трясет, как будто они увидали черта или того хуже – самого Орочимару, молодые Дзёнины, заикаясь, смогли только пробормотать что–то о жутком зрелище. Как она поняла из этих бормотаний, парни в первый раз удостоились чести лицезреть Копирующего в полном рабочем состоянии, где, конечно, был использован шаринган. Ну, никто не обещал, что это будет красиво. Тсунаде уважала Хатаке за профессионализм, но вот напуганные вусмерть дзёнины ей были ни к чему, поэтому она отдала приказ в штабе, чтобы ему пока не давали никаких миссий вообще. А если у Какаши вдруг появятся вопросы по поводу такого распоряжения в свой адрес, пусть его отсылают непосредственно к ней в кабинет, где ему популярно объяснят, в чем, собственно, проблема. Раны Ируки, хоть и медленно, но заживали. Целительские навыки Хокаге сыграли в этом немалую роль. Постепенно он стал напоминать себя нормального, а не свежевыкопанный труп трехдневной давности. Неделя интенсивной терапии и лечения с помощью чакры окупила свои затраты – большинство порезов, ушибов и шрамов сошли на нет. Осмотрев его, Тсунаде пришла к выводу, что чунина скоро можно будет отправлять долечиваться домой, где, как известно, и стены помогают. *** Ирука проснулся глубокой ночью, его немного мучила бессонница, но он предпочитал об этом не упоминать ни при врачах, ни при Тсунаде. Мало ли – еще пропишут ему какого–нибудь снотворного, а на подобные препараты у него всегда, почему–то, была аллергическая реакция – на утро он чихал не переставая, и так весь день! Чувствовал себя Ирука на редкость мерзко и грязно. Протянув руку к распущенным волосам, он с неудовольствием подумал о том, что душ бы ему сейчас очень даже не помешал. Мыться хотелось до дрожи. Чунин медленно сел в кровати и клятвенно себе пообещал, что как только его выпишут, то он первым же делом залезет в ванну и, наверное, использует весь флакон с шампунем. И плевать, как его действия будут смотреться со стороны! Он чувствовал себя грязным. А посмотрев на свои руки, он с какой–то обреченностью прикрыл глаза – они тряслись, как у заправского пьяницы. Внезапное урчание в животе прервало поток совершенно ненужных мыслей, он встал, дабы на скорую руку соорудить себе поздний ужин. Медсестры были так добры, что оставили ему на ночь электрочайник и несколько стаканчиков с раменом. Возможно, рамен со вкусом говядины поднимет ему настроение. Ирука направился в ванную, чтобы помыть руки, но, проходя мимо зеркала, остановился. Собственное отражение пугало. Он и не думал, что выглядит так плохо. Лицо казалось необычайно бледным, особенно если вспомнить, от природы у него была довольно смуглая кожа. Привычный конский хвост распущен и теперь волосы свободно обрамляли лицо. Ну прямо как после вынужденной диеты, с сарказмом подумал сенсей, разглядывая свою похудевшую фигуру с ног до головы. После такого голодания у него стали четко выделяться скулы и хорошо очерченные, словно не настоящие, ключицы. На подбородке оставался маленький синяк, но это была сущая мелочь по сравнению с тем, что творилось на его спине. Бинты с головы и шеи врачи сняли, так что он больше не напоминал сам себе мумию, и это немного радовало. Но губы по–прежнему оставались сухими и имели пепельный оттенок. Ирука машинально облизал их, придавая им влажности, но его труды не увенчались успехом – губы горели, будто он прикоснулся ими к горячей сковородке. Аккуратно сняв рубашку, чунин с трудом сглотнул комок в горле – оказывается, он исхудал гораздо сильнее, чем представлял. Ребра едва не проступали через кожу, кое–где виднелись синяки. Ирука горько усмехнулся – вид собственной персоны в столь плачевном состоянии был для него, мягко говоря, непривычен. Он повернулся к окну и с тоской представил, что сидит не в палате, а на крыше своего дома и смотрит на холодное, равнодушное и прекрасно–далекое звездное небо… Так и не дойдя до ванной, чунин вернулся в постель. Он вдруг почувствовал себя на удивление сердитым и не на кого–нибудь, а на себя любимого. Память–злодейка хорошо зафиксировала все, что с ним произошло, и вместе с отвращением и болью он чувствовал злость. Ему было неимоверно стыдно, что он – чунин – не смог справиться с двумя банальными бандитами–насильниками, которые, скорее всего, и ниндзя–то не были. Единственным утешением во всем этом кошмаре для него была мысль, что в лапы этих уродов не попался кто–нибудь из детей. Минус, и, по мнению Ируки, огромный – что он до сих пор не выносил прикосновений, никаких и ничьих. Абсолютно! Более того, если человек приближался к нему более чем на пять футов, Ируку начинала бить нервная дрожь. Дверь в палату тихо скрипнула и открылась, впуская посетителя. *** Какаши злился. Сначала тот отвратительный случай с Ирукой. Потом приказ Тсунаде о запрете выпускать его в ближайшее время на миссии. Ладно, стоило признаться, что у него была еще одна причина. Но вспоминать о ней не возникало никакого желания. Плюс то, что он с трудом, но сохранял спокойствие, когда кто–нибудь затрагивал тему о загадочной болезни, из–за которой Ирука–сенсей внезапно загремел в больницу. Копирующему хотелось придушить наглых сплетников голыми руками, чтобы эта тема больше не поднималась! Он вытерпел всего неделю с последнего посещения больницы. Дольше обходить учителя и его проблему стороной он не мог. Хатаке тянуло туда, как магнит тянет железо. Какаши тихонько прошмыгнул в палату, не желая беспокоить своим присутствием пациента, но в результате просто замер на расстоянии вытянутой руки от Ируки, сидящего на кровати. Сенсей, подтянув к груди колени и уткнувшись в них лицом, беззвучно плакал. Копирующий несколько минут изображал из себя статую, прежде чем до него дошло, что он видит не сон. И выведенный этим фактом из ступора, дзёнин хотел было сделать шаг к постели Ируки и успокоить сенсея по мере своих скромных сил, как был остановлен хриплым, но от этого не менее уверенным голосом. – Сделаете хотя бы еще один шаг, и я попрошу Хокаге–сама запретить впускать вас ко мне в палату, – Какаши вздрогнул, подобного поворота событий он не ожидал. Но вместо того, чтобы принять намек к сведению и уйти восвояси, он спросил: – Как вы себя чувствуете? – Вас это касается? – вопросом на вопрос ответил Ирука. Какаши поморщился. – Неужели теперь это преступление – узнать о самочувствии товарища? – А разве ответ не очевиден, Какаши–сенсей? – отозвался сенсей. Копирующий на мгновение прикрыл глаза. – Я вижу, что Тсунаде–сама проделала огромную работу, и шрамов на вас осталось гораздо меньше, – ровно отозвался Хатаке. Они немного помолчали, не зная как еще можно поддержать беседу – когда одному из них хотелось задать слишком много вопросов, а второму остаться в одиночестве и лет десять не видеть ни одного из представителей рода человеческого. Какаши первому надоело играть в молчанку. – Вы мне так и не ответили, как вы себя чувствуете? – его проигнорировали. – Наруто волнуется за вас, – плечи Ируки сникли. – Он говорит, что вы не ешьте. – А мне все еще непонятно, какое вам до этого всего дело? – Копирующий сморгнул. Он чего–то не понимал, или Ируку слишком сильно били по голове, а может, во всем виновата Тсунаде – кто знает, какими лекарствами она тут пичкала несчастного. – С каких это пор вы волнуетесь за эгоистичного–раздражающе–обеспокоенного–о–своих–подопечных–учителя? – издевательски прошипел он, глядя на Хатаке. – Что значит – эгоистичного–раздражающе–обеспокоенного–о–своих–подопечных–учителя? – обалдело переспросил Копирующий. Он сделал шаг вперед, очень уж хотелось встряхнуть учителя за плечи, может, лишняя дурь из головы выветрится? – Кажется, я предупредил: сделаешь хотя бы один шаг, и я, клянусь памятью своих мертвых родителей, я заору! Мне плевать, что обо мне подумают, а вот тебя вышвырнут отсюда в два счета! Какаши капитулировал и сделал пару шагов назад. – Ирука, я понимаю – вам плохо, но я не собирался вас расстраивать. Я хотел только помочь. – Помочь мне? – удивлению учителя не было предела. Какаши нахмурился и спустя секунду уже стоял рядом с постелью Ируки, опустив одну руку тому на плечо. Он не поверил своим глазам – но карие глаза мгновенно расширились, лицо посерело, а тело под его рукой забил озноб. Для Ируки же прикосновение было просто невыносимо омерзительным, противоестественным, и приносило боль… Рука на плече моментально возвратила его в то время, когда боли было слишком много, а сопротивление казалось бессмысленным – потому что ни тела, ни разума у него больше не было… Его сотрясала крупная дрожь, лоб покрылся холодным потом. Ему одновременно было и холодно и жарко, сознание металось в истерике – то погружаясь в леденящую стужу отчаяния, то обгорая под жаркими лучами солнца собственного безумия. В груди барабанной дробью билось сердце… и тогда Ирука закричал… Хатаке вздрогнул, оглушенный отчаянным пронзительным криком. Минута – и палату заполонили медсестры и доктора. Они и выгнали дзёнина, пригрозив, что обязательно пожалуются на него Хокаге–сама за то, что он мешает процессу выздоровления пациента. А Какаши, как ни странно, сильно ранил тот факт, что Ирука закричал именно от его прикосновения. Над чунином издевались так сильно, что теперь любые прикосновения жгли словно яд? Копирующий прикрыл глаза. На душе было муторно и неспокойно, но он все–таки пошел домой, хотя от одиночества сегодня хотелось выть. Завтра он обязательно извинится перед Ирукой. *** На следующий день Какаши бодро шагал в больницу, чтобы выполнить данное себе вчера обещание – извиниться перед Ирукой. Но реальность, в виде дежурной сестры, вынуждена была его разочаровать, сообщив о приказе Тсунаде–сама: ни под каким видом не впускать Хатаке Какаши в палату Умино Ируки. Опешивший Копирующий даже не знал, как ему к этому отнестись: то ли плакать, то ли смеяться. Медсестра смотрела на него с явным осуждением. Пожалуй, решил Какаши, врачи в дурном настроении являются куда более страшными врагами, нежели преступники ранга S. – Прекрасно. Но вы не могли бы передать ему, что мне очень жаль и я прошу прощения? – попросил девушку Хатаке, и не уходил до тех пор, пока она, пусть и с неохотой, но с огромным желанием избавиться от настырного посетителя, согласно не закивала. Не найдя себе более–менее приятного занятия, Какаши, придя домой, принял ванную, а затем развалился на стареньком, но таком любимом диванчике с томиком «Ича–Ича». Правда, он мало запомнил из того, что читал – практически ничего. Строчки плыли перед глазами, и через какое–то время дзёнин понял, что читает один и тот же параграф уже восьмой раз. Мозг постоянно возвращался к трагедии, случившейся с Ирукой. И память подсунула ему одно занятное воспоминание, заставившее его почувствовать себя последней сволочью. Что там сказал тогда чунин? Что Какаши обозвал его эгоистичным–раздражающе–обеспокоенном–о–своих–подопечных–учителем? Тааак. До чего странная фраза, но вот только почему она кажется ему знакомой… Глаза Какаши расширились. «Черт! Вспомнил…» *** – Вы их совсем не знаете. Теперь я их наставник – это ясно? – раздраженно бросил он молодому человеку. Этот сенсей будет еще указывать ему, как обращаться с его же, Какаши, учениками?! – Они – дети, Какаши! Им не достает опыта! – Думаю – это вы нуждаетесь в большей вере в своих учеников, пусть и бывших. Они готовы и точка! Теперь они солдаты. И Я отвечаю за их благополучие, не вы. Смиритесь. И назначение на чунинский экзамен – первая серьезная ступень в развитии их способностей. Ирука прищурился и тихо проговорил: – Я бы вам посоветовал, прежде чем идти напролом, подумать над моими словами, Какаши–сан. Просто проанализируйте свои действия и мои слова. Какаши тоже иногда заводился с полуоборота, а тут его задели за живое. Он гордился своей командой и спорить с каким–то чунином по поводу того, что хорошо, а что плохо –ниже его достоинства. И назвать детьми тринадцатилетних подростков явное нарушение здравого смысла. Лично он в эти годы состоял уже в АНБУ. – Это все, что вы хотели сказать, Ирука–сенсей? – невероятно спокойным тоном пропел Хатаке. – Не возражаете против нескольких вопросов, сенсей? – судя по выражению лица Ируки, тот не возражал, но смотрел на Копирующего довольно подозрительным взглядом. – Так вот. Вы были с ними в стране Волн, когда они боролись с напавшими на нас дзёнинами? Хотя миссия формально была ранга D, они справились с ней на отлично, и это их навыки, приобретенные вне классной комнаты! Вы видели их тренировки? Знаете, на что они способны? – Копирующий никогда не опускался до крика, когда он был зол, он начинал шипеть. – Нет! Вы ни черта не знаете! Так что держите ваши жалобы при себе! У меня нет времени на такого эгоистичного–раздражающе–обеспокоенного учителя, как вы! *** Хатаке прикрыл глаза и прикусил нижнюю губу, не обращая внимания на маску. Поднял с пола брошенный оранжевый томик с любимым чтивом, и вместо того, чтобы убрать ни в чем не повинную книжку обратно в книжный шкаф, хлопнул себя ею по голове. – Какой же я идиот, – простонал он, вспоминая перекошенное и покрасневшее лицо Ируки, с искренним негодованием уставившимся на него.